оме де Суза вез с собой 600 солдат и матросов и 400 осужденных; но для будущего Бразилии 6 человек в простых черных рясах, которых король направил для управления церковной службой и в качестве советников, сыграли большую роль, чем упомянутая тысяча человек с их руками и силой. Эти 6 человек несли с собой то, что было наиболее ценным для той страны и народа: идею, а именно — идею преобразования Бразилии. Эти 6 иезуитов обладали молодой и еще совершенно нерастраченной энергией, так как их еще юный орден был полон священного усердия доказать свое особое значение. Еще был жив его глава и основатель Игнатий Лойола…»{67}
Это — отрывок из книги «Бразилия — земля будущего» Стефана Цвейга. Пожалуй, ее наиболее яркие страницы — о деятельности иезуитов. Как же они намеревались преобразовать страну? Автор отвечает: мирно обращаясь с индейцами и добиваясь того, чтобы земли колонистов возделывались ее жителями, в частности и преимущественно новообращенными христианами. Эта политика противостояла политике насильственного завоевания страны и порабощения индейцев. Прекрасно! И все-таки…
Начнем с последней фразы приведенной цитаты: «Еще был жив его глава и основатель Игнатий Лойола…»
В 1540 г., за девять лет до прибытия в Бразилию Томе де Сузы, папа Павел III утвердил устав «Общества Иисуса» — ордена иезуитов, основанного испанским священником Игнатием Лойолой. В 1548 г., за год до прибытия Томе де Сузы в Бразилию, Игнатий Лойола закончил «Духовное упражнение» — руководство к деятельности «воинов Иисуса». «Цель оправдывает средства» — стало моралью иезуитов. Беспрекословное подчинение вышестоящему — нормой поведения. Сохранение, расширение и укрепление католицизма и власти папы — стержнем политики. Преданность папе фактически ценилась выше преданности самому христианскому вероучению («мы обещаем: всегда, немедленно и беззаветно повиноваться всему, что прикажут нам нынешний и будущий папы»). Толкования этого учения главой церкви признавались важнее самого слова и духа «священного писания» («отказавшись от своего личного суждения, наш ум должен повиноваться церкви полностью и совершенно; если она говорит, что белое есть черное, мы должны немедленно признать это»). Основной завет Игнатия Лойолы гласил: «Подчиненный должен смотреть на старшего как на самого Христа; он должен повиноваться старшему как труп, который можно поворачивать куда угодно. Нужно не только хотеть, как того хочет начальник, нужно чувствовать так же, как он». Аскетизм, считавшийся у прежних орденов высшим служением богу, поощрялся и в «Обществе Иисуса», но здесь прежде всего искали не спасенную душу, а нетребовательного, но боеспособного воина, которым не мог быть человек отрешенный от мира и с иссушенной плотью. Член нового ордена из верующего христианина превращался в «иезуита».
Против кого выступала «армия Иисуса»? Почему ей требовались солдаты, чей дух и тело были порабощены? Почему ради авторитета духовных властей и институтов от них требовались самые страшные духовные жертвы. Кто и зачем давал отпущение неискупимым грехам?
«Армия Иисуса» выступала против протестантизма — тех религиозных движений, которые являлись опосредствованным выражением прогрессивного развития тогдашнего европейского общества. Контрреформация шла на бой против Реформации. Чем трудней становилось бороться с последней силой доводов, силой аргументации, черпаемых из «священного писания», тем острее ощущалась нужда не в сознательных бойцах, а в фанатиках. В людях, чья преданность обусловливалась не столько сознанием истинности исповедуемого вероучения, сколько верой в непогрешимость верховной церковной власти. Ибо «священное писание» оказалось в ту пору толкуемым по-разному. Более того, отрицалась именно правомерность толкования его папой, как и власть папы, якобы унаследованная от апостола Петра. Доказывалось, что Христос не поручал Петру шествовать в Рим, а Петр не основывал папства в Риме. Доказывалось, что это выдумка властолюбивых римских епископов.
Перед этой угрозой Тридентский собор католической церкви (1545–1563 гг.) провозгласил принцип непогрешимости папы в делах вероучения{68}, канонизировал латинский текст «священного писания», недоступный пониманию подавляющего большинства верующих. Чтение писания рядовым верующим вообще признавалось необязательным и даже вредным, его им толковали пастыри папы. Логическим следствием такой позиции явилась невиданная активизация деятельности инквизиции, которая преследовала всех вероотступников апостольской церкви с неумолимой жестокостью. В Риме был учрежден главный трибунал, инквизиции, который возглавлял кардинал Караффа — будущий папа Павел IV.
Иезуиты, авангард контрреформации, яростно защищали догмы и каноны католической церкви, над которыми в то время нависла угроза. Католический канон и догма навязывались для сохранения привилегий власти и богатств римской курии, ее епископов и аббатов, а в конечном счете для удержания в узде мысли угнетенных и эксплуатируемых, для их угнетения и эксплуатации.
Первым генералом ордена иезуитов («черным папой») стал сам Игнатий Лойола. Из его ближайших помощников формировалась «генеральная конгрегация». Ее члены имели право, увидев в поведении генерала отклонение от установленных норм и обетов, сместить его. Но так как от генерала зависел подбор членов конгрегации, то он фактически был всевластен и пользовался полной безнаказанностью. Четкая организация, твердая дисциплина, неразборчивость в средствах, прощение грехов, совершаемых «во имя церкви», составляли корпоративную силу ордена. Настойчивость и непреклонность «воинов Иисуса» придавали ему авторитет, особенно в среде верующих, 101 запуганных вечными муками ада, разобщенных, стремившихся исповедью очистить совесть, веривших в святость своих духовных наставников. Иезуитов поддерживал папа, они получали средства от власть имущих. Этого влияния они добивались неустанно, как и пополнения казны ордена. Обладание тем и другим при умелом шпионаже, сложных интригах, профессиональном доносительстве и спекуляции именем Христа делало иезуитов порой вершителями судеб целых народов{69}.
Деятельность генерала ордена, маскируемая христианской фразеологией, направлялась на удушение прогресса: обнаруживался ли он ib форме протестантизма, научных открытий, новых идей или новых течений в искусстве.
Однако столь влиятельными иезуиты стали далеко не сразу. Вначале они не встретили особенно доброжелательного приема у королей Европы. Монархи, укреплявшие собственную абсолютистскую власть, вовсе не стремились облегчать папе вмешательство в свои дела через «воинов Иисуса». Правительства некоторых стран сами вводили протестантизм. Счастливым исключением для иезуитов на первых порах оказалась Португалия. Она имела огромные владения, грозных могущественных соседей. Ей не хватало сил для поддержания престижа, для политической игры в Европе и для охраны заморской империи от посягательств врагов и даже формальных друзей. «Правовернейшие» короли искали покровительства папы. Чтобы угодить ему, они рьяно истребляли ересь. Иезуиты могли помочь в этом деле и одновременно выступить в роли ходатаев перед папой в пользу Португалии. При Жоау III огромным влиянием пользовался иезуит Родригеш. Великий магистр ордена Иисуса, каковым являлся португальский король, следовал советам своего духовного наставника и предоставил ему самые широкие полномочия. Тот не преминул этим воспользоваться. Он, в частности, преобразовал две коллегии в университеты (Коимбры и Эворы), ставшие важными европейскими центрами католической схоластики. После смерти Жоау III (1557 г.) Родригеш руководил действиями регентши Екатерины и был официальным воспитателем наследника престола — Себастьяна. Для иезуитов с самого начала распахнулись ворота заморских владений Португалии.
Бразилия — первая страна Америки, куда они проникли. И первыми на ее землю вступили те шестеро, о которых писал Стефан Цвейг, во главе с 32-летним Мануэлем де Нобрега — воспитанником католических университетов Саламанки и Коимбры, ставшим членом ордена через четыре года после его основания. Они, действительно, «обладали молодой и еще совершенно нерастраченной энергией». В далекой перспективе им следовало возместить в Америке те потери католической церкви, которые она несла от Реформации, сделать ее заповедным полем воинствующего католицизма, источником дохода для ордена, короля, ему покровительствующего, и папы, сделать истинной Землей Святого Креста. В этом состояла «идея преобразования Бразилии».
Следует ли из сказанного, что прибывшие в Бразилию иезуиты были лишены «священного усердия», действовали, движимые низкими целями и корыстью? Отнюдь нет. Они были подвижниками. Они верили в святость папского престола. Они были убеждены, что в служении папе и ордену, следовании канонизированным догмам состоит служение богу. Они были тем более преданными служителями и ревнителями догматов, чем больше, как им казалось, на бога — в лице его наместника на земле — нападали церковные реформаторы. Они были пленниками привычной традиции и ее фанатиками. Они были жертвами и слугами своих хозяев и вдохновителей. Их фанатизм мог быть искренним и бескорыстным, жертвенным и даже героическим. Но он был одновременно, если не выгоден им лично, то удобен. Он освобождал от персональной ответственности перед богом и тем более людьми, от угрызений совести: не дано простому смертному познать предвидение господа и посему надлежит ему исполнять предписания тех, кто наделен «божественной властью», кто единственный удостоен знать «его волю», верно толковать «священное писание», и тех, кого назначит «наместник божий» пастырями «овец заблудших».
Слепое подчинение старшим, избавление от чувства личной ответственности, бездумное принятие чужого толкования исповедываемого вероучения делало иезуита, самого самоотверженного, не рожденного злодеем, бездушным орудием тех, кто бесконтрольно пользовался им в своих корыстных и реакционных целях. Для достижения таких целей особенно нужны внешне вдохновенные и одухотворенные, а на деле униженные духом исполнители. Это маскирует цели, дает корысти и бескорыстных служителей. Исполнителей и служителей — в конечном счете всегда жестоких. Эту жестокость питает догматизм мышления, превращая всякого инакомыслящего во врага, не просто врага, а врага церкви и бога — святотатца. Ее питает санкционированная безответственность за физическое и духовное насилие, совершаемое по повелению иерархов, искушенных в том, что есть «истинное добро» и «истинное милосердие». Иезуит, лично обладавший многими положительными качествами, будучи иезуитом, всегда и непременно — носитель зла, физического и духовного угнетения. Пример этому — деятельность первых иезуитов в Бразилии.
…Они несли его так, чтобы он не раскачивался в такт шагам. Ступали твердо, смотря прямо перед собой. Опустившиеся рукава ряс обнажали сильные руки. Священный гимн, который они пели, звучал как боевой клич. Шли «воины Иисуса». Над их головами блестел позолотой большой деревянный крест. Они шли впереди. Генерал-губернатор и его свита выступали за ними. Далее маршировали офицеры и солдаты. Колонисты замыкали шествие. Оно направлялось к месту старого поселения в Бухте Всех Святых (Баия). Экспедиция Томе де Сузы: монахи, губернатор, солдаты, колонисты. Не только торжественное шествие — отражение характера колонизации страны.
Монахи в индейской деревне (из книги Теве)
В Сан-Сальвадоре — первой столице Бразилии — иезуиты воздвигли церковь. Но не здесь, среди колонистов, собирались обосноваться люди Нобреги. Колонисты — подданные короля («кесарю — кесарево»). Иезуиты искали другое поле деятельности («богу — богово») — среди индейцев. Но не в хижинах рабов, которые считались неотъемлемой собственностью хозяев, не в португальских селениях, где жили индейцы, уже крещенные и перенявшие обычаи европейцев, а среди «диких» индейцев, чей разум и души еще не знали «истинной веры», но и не ведали «порочных соблазнов», представляли собой, по словам Нобреги, «чистый лист», ожидающий, когда на него будут нанесены священные письмена. Большинство «диких» индейцев враждовало с португальцами. Идти к ним с солдатами значило сразу же встретить вооруженное сопротивление. Генерал-губернатор к тому же не располагал лишними силами, которые он мог бы выделить для нужд иезуитов. Нобрега избрал поэтому другой путь — миссионерский: через покорение духа. Для этого требовалась не меньшая, если не большая отвага: нужно было идти к каннибалам безоружными. Требовалось огромное терпение, дипломатическое искусство, сила воли и физические силы. Требовалось знание языка. Следует отдать должное приехавшим в Бразилию монахам: они обладали всеми указанными качествами и языки индейцев начали изучать с первого дня прибытия.
Когда иезуиты приобрели необходимые навыки в языке индейцев, они перебрались в капитанию Сан-Висенти и стали посещать индейские деревни. Их встречали зачастую недоброжелательно. Им не раз грозила смерть. Но мало-помалу им удалось войти в доверие некоторых племен и добиться известного влияния. 29 августа 1553 г. иезуиты, объединив три индейские деревни, создали свою первую миссию — Пиратинингу. Нобрега сообщал: «Мы собрали в этом поселке для обучения священному писанию 130 и для крещения 36 человек, всех возрастов и обоих полов. Дважды в день все они обучаются христианской доктрине и заучивают молитвы на португальском и своем собственном языке». Нобрега пояснял, что обряд крещения осуществлялся не сразу: «…Мы считаем, что крещение должно совершаться только после длительного испытания»{70}.
Первый успех иезуитов пришел к ним не только в результате их собственных усилий, но п благодаря тому контрасту, который представляла их мирная деятельность по сравнению с разбойничьими налетами бандейрантов на индейские племена. Однако подопечные иезуитов нередко вновь проявляли враждебность. Если в силу своего суеверия они и проникались уважением к «богу белых», то, как правило, забывали о нем вскоре после ухода монахов, как и об обряде совершенного крещения. То и другое представлялось им чуждым и непонятным, как чуждыми и непонятными казались внушаемые моральные принципы иной по месту и времени цивилизации и веры. На «обращенных» покушались бандейранты, используя их меньшую настороженность в отношении европейцев. «Обращенным» не помогала их принадлежность к христианскому миру. Бандейранты захватывали их в плен и порабощали. Сбитые с толку, индейцы восставали и против бандейрантов и против монахов. Но иезуиты упорно продолжали свое дело, искали новую «ниву».
25 января 1554 г. в Пиратининге «воины Иисуса» основали первую коллегию — коллегию Сан-Паулу (Св. Павла) — учебное заведение для специально отобранных новообращенных индейцев, будущий центр иезуитских миссий всей Бразилии. Нобрега к тому времени получил от Игнатия Лойолы сан провинциала ордена, иначе говоря, главы ордена на Земле Святого Креста{71}. К тому времени в этой стране насчитывалось уже 26 иезуитов: 13– в Пиратининге, 5 — в Сан-Висенти, 4 — в Сан-Сальвадоре (Баия) и по 2 — в Порту Сегуру и Эспириту Санту. В 1553 г. в Пиратинингу прибыл 26-летний монах — иезуит Жозе де Ашпиета, как и Нобрега, воспитанник Коимбры. В коллегии Сан-Паулу он преподавал латынь и «священное писание», изучал индейские языки. Однако прославился он своей неутомимой миссионерской деятельностью и литературными дарованиями. Написанные им для индейцев религиозные мистерии, гимны и песни, переложенные на язык тупи библейские сказания, а также его переписка — литературный памятник и исторический источник той далекой эпохи.
Дом иезуитов в Эспириту Санту
В 1555 г. Аншиета записал: «Мы живем в деревне Пиратининга, где у нас имеется большая школа, и мальчики-индейцы здесь учатся читать и писать; они уже в значительной мере питают отвращение, к обычаям своей страны, а некоторые даже умеют помогать при служении мессы»{72}. Однако, несмотря на все усилия иезуитов, индейцы не жаждали стать христианами. Оружие мирной проповеди оказывалось мало эффективным — для достижения искомого результата требовалось слишком много времени. К проповеди оставались равнодушны христиане-бандейранты и плантаторы, которые нуждались в рабах, а не в «спасенных душах». Раба в случае необходимости, считали они, можно окрестить и насильно. Встретив эти препятствия, иезуиты начали прибегать к помощи авторитета генерал-губернатора и силе его солдат. При этом они старались, чтобы губернатор выступал от своего лица. Тогда им удавалось не возбуждать недоброжелательства рабовладельцев и скрывать свою роль карателей в отношении индейцев.
Обратимся к двум ярким свидетельствам, письмам двух «святых отцов»{73}. Одно из них отправил из Баии 19 июля 1558 г. Антониу Пирес, другое — 12 сентября того же года его «брат во Христе», чье имя осталось неизвестным. Антониу писал:
«Pax Christi.
Вашему отцовству уже известно… что сделано здесь господом нашим в его жаждущем винограднике руками отцов и братьев ордена Иисуса. Хотя я и не прибавлю много нового к тому, что уже было сообщено, мне хочется рассказать в этом письме о плодах, собранных со святой помощью и поддержкой… Мы все свое возможное усердие направляем на приведение здешних индейцев к истинному познанию нашей святой веры… Губернатор также с усердием и доброй волей, которые дал ему наш господь, не упускает ничего, что кажется ему необходимым, для выполнения своих обязанностей… Первым шагом, который уже предпринят с большим успехом, была концентрация четырех разбросанных индейских поселков в одно большое поселение. Прежде из-за этой разбросанности для обучения и обращения индейцев требовалось большее число людей. Одновременно это облегчает исправление совершаемых ими ошибок и грехов, в которые они впадали, когда были расположены столь неудобно. Мы надеемся, что при существующем порядке и гармонии, которые установил наш господь, мы будем действовать среди них с большим успехом, во славу и честь его святого имени и в целях истинного его понимания повсюду.
Одним из важных препятствий, которое мы стремились устранить особенно решительно, были постоянные и очень жестокие междоусобные войны между ними. Их беспрерывность была главным препятствием к их взаимопониманию. Из-за постоянных войн многие из них погибали; к тому же они поедали друг друга; бороться с этим было трудно, но теперь они больше уже не делают этого… Когда выясняется, что они вновь едят человеческое мясо, их очень жестоко наказывают, как и следует за столь тяжелый грех, несовместимый с законами природы».
Соратник Антониу Пиреса также лестно отзывался о губернаторе: «Он продолжал наказывать ослушников с такой мудростью и умеренностью, что не только не разрушил общину, но, наоборот, содействовал ее созданию; он оказался способным подчинить всех закону и поработить тех, кого хотел… Все они дрожат от страха перед губернатором, страха, который, если и не пожизненный, то достаточно сильный для того, чтобы нам представлялась возможность учить их… Этот страх делает их более способными внимать слову божьему».
Не похвальна ли строгость, если она препятствует междоусобным войнам и каннибализму? Если она сочетается с «мудростью и умеренностью»? Если враждовавшие прежде, теперь мирно живут в общем поселке? Если все это служит сближению двух встретившихся народов и обучению индейцев новым трудовым навыкам?
Читаем у Антониу Пиреса: «Возведение церкви и домов, в которые отцы, учителя этого нового христианского мира, собрали индейцев, было угодно господу нашему, ибо, несмотря на зимнее время, которое здесь сопровождается частыми дождями, строительные работы были закончены через четыре месяца. Первая месса была отслужена в этой церкви в день святого Петра и Павла со всей возможной торжественностью. Губернатор, сопровождаемый самыми уважаемыми людьми города[9], посетил церковь где для всех был дан обед. Торжество началось с обряда обращения. В начале мессы патер, одетый в священные одеяния, благословил церковь, а затем начал торжественное крещение, во время которого он окрестил 84 обращаемых. Губернатор был их крестным отцом».
Вот что, по словам автора второго письма, происходило в индейских поселениях, основанных иезуитами: «С большим усердием дети обучаются добрым нравам, чтению и письму, и среди них есть много умных. Мы надеемся сделать из них хороших учеников, так как, не имея больше возможности бродяжничать и оставаясь теперь среди нас, они уже не забудут того, чему их обучили… Один из мальчиков, которого мы принесли с собой несколько лет назад и научили ткать, находится в Сан-Паулу[10] вместе со своим станком и делает ткани. Усердие, с которым они прежде предавались своим празднествам с поеданием человеческого мяса, своим войнам и церемониям, обратилось на возделывание хлопка. Они ткут и таким образом одевают себя. Это сейчас их главное занятие. Все стали одеваться, и многие из них теперь ходят одетые не только в поселке».
Все это под эгидой церкви и при бесконечных славословиях богу. Но без этого в те времена не обходилось ни одно начинание, тем более предпринимаемое монахами. Не в строгости и не в апелляциях к богу состояло зло тех мер, которые осуществляли иезуиты. Зло заключалось в том, что они, как и плантаторы, стремились подчинить себе и поработить индейцев.
Выше говорилось, что иезуиты противопоставляли свои мирные методы жестокому насилию бандейрантов. Но следовало ли из этого, что они выступали противниками рабства и насилия? Отнюдь нет. Они, как и церковь, которой они служили, признавали рабство в принципе законным и богоугодным институтом. Они вдохновляли войны против «немирных» индейцев и бразильских «язычников» и сами участвовали в них. Анонимный автор цитировавшегося выше письма с восторгом рассказывал о карательной экспедиции, возглавленной губернатором. Захваченная врасплох деревня была снесена с лица земли, все мужчины убиты, а женщины и дети взяты в плен, что означало рабство. Монах заключал: «Этот подвиг произвел впечатление и напугал не только тех индейцев, но и вообще всех, на всем побережье, так как подобного раньше здесь не бывало». Иначе говоря, еще раз: «Страх делает их более способными внимать слову божьему».
И пожалуй, нигде «слово божье» не служило так прямо порабощению, как в миссиях иезуитов.
В поселках иезуитских миссий, «редукциях»[11], о которых с такой гордостью и умилением писали Антониу Пирес и его собрат по ордену, царил строжайший режим: труд, молитва, сон, досуг — все по часам, все под надзором. В целях предотвращения побега и «дурных влияний» индейцы полностью изолировались от внешнего мира. Редукции обносились стеной, и у всех выходов выставлялась стража. Из числа «обращенных» избирались старосты, выполнявшие функции надсмотрщиков. Стражники, кроме своей прямой обязанности охранять редукции и землю миссии, выполняли полицейские функции. Малейшее нарушение установленного режима жестоко каралось. Детей нередко отнимали от родителей и воспитывали отдельно, чтобы разорвать естественную родственную привязанность. Детям внушали, что «духовный отец» должен быть им ближе родного. Исповедь служила орудием слежки и доносительства. От «праздных мыслей» отвлекали бесконечными молитвами, религиозными церемониями и мистериями. Впрочем времени для мыслей почти не оставалось — обращенный тупел от бесконечной тяжелой работы. Индеец, выдвинутый на какую-либо руководящую должность, всегда невысокую, воспитывался в беспрекословном подчинении отцам-иезуитам. Одновременно от него требовали бездушной требовательности к подчиненным. Отравляющее действие на психологию наивного индейца, бескорыстного и честного, вся жизнь которого до этого протекала в тесном содружестве рода и племени, оказывали лицемерие и ханжество иезуитской морали. Любая жестокость, несправедливость совершались «во имя добра», «во имя милосердия божьего», представлялись истязуемому и обиженному как его искупительная жертва «пострадавшему за нас Иисусу Христу», чью волю будто бы исполнял наказующий.
«Божья» земля миссии делилась на «общую» и «индейскую», выделяемую отдельным семьям. Индеец работал два дня на своем поле, а остальную часть недели — на общем. Все продукты труда с последнего шли в склады миссии. Велся строгий учет урожая на личных участках. Их владельцам оставлялось лишь столько продуктов, чтобы не умереть с голоду. Столько же выделялось ремесленникам, охотникам, рыболовами другим «специалистам». В установленных производственных отношениях своеобразно сочетались рабство и крепостничество. Индейцы работали на миссию, но одновременно сами обеспечивали себя, возделывая участки или занимаясь ремеслом. В то же время ни земельные участки, ни инвентарь, ни инструменты им не принадлежали, как не принадлежали им их жизнь и совесть.
Фанатичные слуги католической церкви — иезуиты — создавали для нее идеальную паству: порабощенную душой и телом. Это был единственно возможный результат деятельности «воинов Иисуса». Но и сами они, не будучи столь стесненными, как редуцированные индейцы, они, могущие вкушать вдосталь от хлебов миссии (если их фанатизм не заходил слишком далеко), являлись всего лишь более привилегированными рабами церкви. Орден иезуитов с его целями, уставом и моралью предназначался для воспитания таких рабов. Они в свою очередь воспитывали новых, которые становились уже не только рабами церкви, но и рабами в буквальном смысле этого слова. Такова, выражаясь современным языком, «цепная реакция» от канонизации догмата о непогрешимости папы, от веры ;в эту непогрешимость и слепого подчинения вышестоящим до бездушного и одновременно ханжеского низведения человека до положения духовного и физического раба.
«Уверенные, что господь пришлет из метрополии новых тружеников для службы ему здесь, мы продолжаем расширять нашу деятельность, всегда моля господа о поддержке и помощи в том, чтобы мы оказались способными выполнить свои задачи к вящей славе и чести его святейшества. Мы просим его святого благословения, чтобы, поддерживаемые им, мы могли усердно служить ему, в чем состоит наша обязанность. Аминь», — так заканчивал свое письмо Антониу Пирес.
По мере увеличения числа редукций, а следовательно, роста влияния и силы иезуитов их противоречия с бандейрантами вылились в открытую вражду и военные столкновения, в которых монахи использовали специально подготовленные отряды индейцев миссий. Вокруг редукций иезуиты селили еще не «обращенных», но подготавливаемых к обращению индейцев, сохранявших свое оружие и служивших своеобразным кордоном на подступах к территории миссии. И монахи, и бандейранты втягивали в свою борьбу непокоренных, «немирных» индейцев. Бандейранты соблазняли их возможностью поживиться имуществом миссий, иезуиты — защитой от охотников за индейцами. Шла борьба за монопольное владение и монопольную эксплуатацию индейцев.
Итак, приход иезуитов на Землю Святого Креста не принес ей ни умиротворения, ни святости, наоборот: участились кровопролития, порабощение индейцев продолжалось. Не менее мрачной фигурой, но лишенной даже личного мужества и незаурядности, которыми отличались Нобрега и его соратники, оказался первый церковный иерарх, прибывший в Бразилию. Чтобы перейти к рассказу о нем, следует вернуться к 1549 г., когда иезуиты только что приехали в страну.
…Еще недавно оживленная строящаяся Баия тихо лежала, погруженная в пряную тропическую ночь. Густая ощутимая темнота поглотила крепостные стены, блокгаузы, дома поселенцев. Особенно темной ночь казалась здесь, у недостроенной часовни, стоявшей вблизи леса. У ее дверей застыли два вооруженных индейца.
В часовне сидящие на длинной — во всю стену — скамье внимательно слушали говорившего. Фитиль потрескивал. Небольшой язычок пламени то сжимался, голубея, то разгорался, вздуваясь и ярко желтея, когда отец Нобрега взмахивал рукой в широком рукаве рясы.
— Нигде и никогда дьявол не действовал свободнее, чем на Земле Святого Креста. Я не о дикарях. О поселенцах. Нет такого греха, смертного греха, который не совершался бы ими каждодневно во всех капитаниях. Разве что они не едят человеческого мяса. И этого нельзя сказать с уверенностью.
Все вопросительно подняли головы. Но никто не перебил его, не задал вопроса. Им говорили — их не спрашивали. И до них доходили слухи, что плененные европейцы, вынужденные жить среди каннибалов, перенимали и самый страшный их обычай (из страха или утратив все христианские черты). Во всяком случае и французы и португальцы отдавали своих пленных на съедение индейцам-союзникам. Это знали точно. И вновь склонились головы. Чуть слышно постукивая, опять привычно побежали под пальцами четки.
— Губернатор поддерживает нас. Мы сможем создать вооруженную охрану миссий из обращенных индейцев. Но это не вернет поселенцев под власть церкви, ее святых установлений. Послушание церкви — залог всякого послушания.
Пятеро сидевших одобрительно закивали. Послушание! В послушании верующих сила и власть святой апостолической римской церкви.
— Уповая на господа, будем просить, чтобы сюда прислали наших братьев по ордену, чтобы на Земле Святого Креста была учреждена особая епархия. Создание епархии с ее викарием и служителями освободит нас от необходимости отдавать слишком много времени делам европейских поселений. Мы сможем с большим успехом исполнить волю спасителя нашего по обращению дикарей в святую веру. Я написал обо всем этом. Да поможет нам бог. Аминь.
Пятеро встали. Заговорили. Кто-то поправил начавший угасать фитиль. На бревенчатых стенах сгустились тени монахов и одновременно высветилось распятие. Страдальческий лик Христа обнаруживал очевидные монголоидные черты. Работа индейского мастера. Они находились в стране, где все сопротивлялось их деятельности, порой непроизвольно. Вот и Христос с лицом индейца. О господи, на сколь трудный путь нас подвигнул! Соблаговоли, чтоб была епархия, облегчи нам задачу нашу.
Нобрега писал королеве о жизни поселений: «Здесь нет мира, что здесь есть, — так это: ненависть, злословие и недоброжелательство, грабеж и хищения, ложь и обман»{74}. И своему принципалу: «…Не скупитесь на этих братьев и шлите многих на помощь в стольких и столь больших нуждах… У вас там достаточно священников и проповедников, много Моисеев и пророков. Эта земля — наше дело, и она самая языческая в мире… Пусть прибывает их как можно больше…» И королю после посещения капитании Пернамбуку: «В этой капитании, сеньор, несомненное большинство живет, погрязши во всевозможных грехах… Сами церковники, которых там пять или шесть, ведут себя точно так же и чрезвычайно скандально… Та же греховность и во всех других капитаниях, но не столь укоренившаяся, как в этой…»{75}. И в каждом письме Мануэл де Нобрега просил, настаивал, требовал: шлите епископа, в худшем случае — викария.
Король удовлетворил просьбу Нобреги и учредил в Бразилии отдельную епархию. В 1552 г. в Баию прибыл епископ, Перу Фернандис Сардинья; несколько позже — священники и новая партия монахов-иезуитов (которых, как упоминалось, к 1554 г. стало уже 26); 13 июля 1553 г. — новый генерал-губернатор, Дуарти да Кошта, сменивший на этом посту Томе де Сузу.
Имея поддержку губернатора и епископа, иезуиты собирались значительно расширить и активизировать свою деятельность. Но их ожидания не оправдались. Когда все складывалось так, как того хотел Нобрега, йод уДароМ оказались не только труды иезуитов, но и судьба всей португальской колонии.
Дуарти да Кошта не желал терпеть никакого вмешательства в свои дела. Нобрега, действуя дипломатично, еще сохранял определенное влияние на губернатора, который не отказывал ему в помощи, особенно если нужно было внушать индейцам «страх божий». Иначе сложились отношения между губернатором и епископом. Последний, взяв высокомерный тон, возбудил в амбициозном губернаторе активное к себе недоброжелательство. Возник конфликт. Тот и другой начали искать поддержки у поселенцев. Дуарти да Кошта достиг своего быстрее, разрешив под видом «законных» войн охоту на рабов. Прелат, правда, пытался парировать действия губернатора, обвинив его сына в распутстве, но это мало затронуло нравственные струны в душах колонистов, как правило, живших с наложницами. Кое-кто все же встал на сторону епископа. В стране участились столкновения между бандейрантами и вооруженными отрядами миссий. Войны против индейцев, официально поощряемые губернатором, превратили страну в поле непрекращавшихся сражений. Всем этим воспользовались французы, чтобы подорвать власть португальцев и проникнуть в Бразилию. Положение значительно ухудшилось даже по сравнению с тем трудным временем, о котором писал в своей книге Ганс Штаден.
Португальцы, разобщенные внутренними раздорами, оказались в кольце врагов. Один из иезуитов доносил в те дни своему принципалу: «Дружба индейцев племени потигуара и французов приносит нам двойной ущерб: потигуара, давая французам убежище, помогают им совершать нападения на нас с моря; французские солдаты помогают индейцам нападать на нас с суши»{76}. Монах писал из своего «уголка» страны. Но точно то же происходило вдоль всего побережья. Среди индейцев особенно опасным оставался Куньянбебе, руководивший конфедерацией племен. Со стороны моря нависла невиданная доселе угроза…