дмирал Колиньи еще раз прочитал прошение. Сомнений нет: пока эти заморские территории не заселены, Франция не признает их чьим-либо владением. Гугенотская[12] колония — хорошая мысль. Все предприятие было бы ловким выпадом против колониальных претензий Испании и Португалии, против их одержимого католицизма. Но война с Карлом V? Но средства на организацию экспедиции? К тому же не следует проявлять свое сочувствие кальвинизму. Это даст «Огненной палате»[13] повод быть еще более безжалостной. В прошении придется отказать. Адмирал вызвал дежурного офицера.
— Вы передадите шевалье Вильганьону, что обстоятельства, связанные с интересами королевства, не позволяют сейчас предпринять шаги, которые могли бы способствовать осуществлению его проекта.
…Никола Дюран де Вильганьон происходил из знатного дворянского рода. Его дядя — великий магистр ордена Святого Иоанна Иерусалимского, владевшего Мальтой, Гоццо и Триполи. Как и многие сверстники, шевалье с благоговением внимал преданиям о крестовых походах, но его коснулся и дух Возрождения. Он учился в Парижском университете вместе с Кальвином. Будучи рыцарем ордена Святого Иоанна, участвовал в военной экспедиции против Алжира. Из Африки судьба забросила Вильганьона в Рим — центр Контрреформации. Из папской столицы он отправился в Венгрию воевать против турок. Через несколько лет он — командир корабля, который, дерзко минуя английские дозоры, вывез во Францию совсем юную шотландскую королеву Марию Стюарт, вскоре выданную замуж за наследника французского престола. Вильганьон стал вице-адмиралом и губернатором Бретани. Во время строительства порта в Бресте он затеял спор с правителем этого города. Король решил дело не в пользу шевалье. Рыцарь оставил свой пост.
Во время вынужденной бездеятельности Вильганьон обратился к религиозной литературе. Уже знакомый с идеями Кальвина, он начал склоняться к признанию его вероучения. Тогда же отставной вице-адмирал познакомился с человеком, который красочно рассказал ему о Бразилии, ожидавшей своего настоящего завоевателя. Чарующие образы далекой страны, прирожденный авантюризм и безграничное честолюбие, кальвинистские увлечения и направление отечественной заморской политики — все это породило в голове пылкого искателя приключений заманчивый план. Он решил встать во главе экспедиции, которая завоюет Бразилию. Там он прославится подвигами во славу Франции, что принесет ему королевские милости. В 1553 г. он представил свой план Колиньи.
«Ему в голову пришла фантазия совершить путешествие в Бразилию, — записал Теодор Без, современник событий, один из главных руководителей гугенотов. — Чтобы осуществить свои намерения, он, зная, что месир Гаспар де Колиньи, адмирал Франции, поддерживавший, чем мог, партию религии, пользовался большим доверием у короля Генриха, объявил адмиралу свое намерение полностью посвятить себя отысканию и укреплению какого-либо места в Америке, которое могло бы послужить убежищем сторонников религии, с тем, чтобы страна постепенно заселялась и одновременно расширялась сфера деятельности церкви бога»[14].
Колиньи не спешил.
Но к 1555 г. нападения воинствующих католиков на гугенотов участились. Судовладельцы, купцы и капитаны Бретани и Нормандии настойчиво просили защитить их интересы в Бразилии. Пришла пора дать почувствовать Карлу V силу Франции в Америке. Колиньи решился, наконец, поддержать ходатайство Вильганьона. Пока он колебался, шевалье заручился поддержкой и с другой стороны — кардинала Лотарингского Лоррена (Гиза). Рыцарь ордена Святого Иоанна не был щепетильным в выборе покровителей и последовательным в вопросах веры.
Вице-адмирал получил от короны 10 тыс. ливров и два корабля. Денег хватило на то, чтобы приобрести еще один корабль, провиант и оружие, а также нанять небольшой отряд шотландцев в качестве личной гвардии начальника экспедиции. Изъявили готовность отправиться в путешествие: племянник Вильганьона Буа ле Конт (рьяный католик), соратник шевалье по войне в Пьемонте Торе (пылкий гугенот), францисканский монах (капуцин) — упоминавшийся в предыдущих главах Андре Теве, доктор Сорбонны Куанта, офицеры Ла Шапель и Буасси.
Бразилию довольно часто посещали французские корсары, купцы, искатели приключений и сокровищ. Однако пожелавших остаться в далекой стране надолго, жить среди дикарей под угрозой суровых кар со стороны португальцев, трудиться, испытывая всевозможные лишения, нашлось немного. Затея срывалась. Вильганьон еще раз использовал прежний козырь: он обратился к гугенотам, обещая предоставить им полную свободу вероисповедания и содействовать основанию гугенотского поселения. Это привлекло нескольких человек. Но нужного числа людей не набралось. Тогда вице-адмирал прибег к тому же способу, который практиковали португальцы. С разрешения короля в Бразилию отправили заключенных из тюрем Парижа и Руана. Старались отобрать ремесленников и мастеров строительных специальностей, руки которых пригодились бы в далекой стране. Так составилась экспедиция, насчитывавшая к моменту выхода 600 человек.
Бухта Гуанабара (Рио-де-Жанейро)
Началось с дурного предзнаменования: встречный ветер дважды помешал выходу кораблей в открытое море. Наиболее суеверные остались в Дьеппе. Отплыли лишь 14 августа 1555 г. В пути встретили немало трудностей, испытывали недостаток питьевой воды, страдали от цинги. Только 3 ноября подошли к бразильскому берегу. Через трое суток бросили якорь у мыса Фриу (Холодный), «который был назван так сеньором Вильганьоном, мальтийским рыцарем и адмиралом Бретани, лейтенантом короля Франции в Западном море, на шестой день ноября 1555 года, в моем присутствии», — вспоминал позже Андре Теве{77}. О посещении мыса он писал: «…Лодки достигли земли, где местные жители тотчас встретили нас с таким радушием, какое только возможно. В честь нашего прибытия они воздвигли подобие прекрасного дворца, на принятый у них манер, украсив его красивыми ветками и ароматными травами, проявляя при этом большую радость и призывая нас разделить их веселье. Вначале самые старые, которые являются как бы королями или правителями, подходили один за другим, чтобы посмотреть на нас, и восхищенно нас приветствовали — в соответствии со своими обычаями и на своем языке; после этого они повели нас на то место, которое подготовили для нас и где предложили нам всевозможные угощения…»{78}
Несмотря на радушный прием со стороны индейцев, Вильганьон не рискнул там обосноваться. Корабли пошли вдоль берега на юг. «…После поисков на островах и материке, страна, открытая нами, была названа Антарктической Францией[15]; а самым лучшим местом для строительства укреплений оказался маленький остров, всего в одно лье окружностью, расположенный почти у самого устья реки…»{79} Это была Январская река (Рио-де-Жанейро), названная так португальцами, — на самом деле бухта, хорошо защищенная со стороны моря, с тремя лежащими в ней островами. Индейцы называли ее Гуанабара. Упомянутый Теве остров назвали Ратье (Крысолов). «…Установили на нем две большие пушки и несколько фальконетов; но море однажды разлилось так сильно, что смыло пушки и ядра, и знает бог, как тяжело нам было вытаскивать их»{80}. На самом большом острове, острове Французов (ныне — Вильганьон), основали главное поселение и воздвигли форт, «состоящий из пяти крепостных валов и расположенной в нем тяжелой и легкой артиллерией». Форту дали имя Колиньи в благодарность за поддержку и помощь, оказанную адмиралом, «без которых было бы невозможно предпринять путешествие и построить форт в Бразилии»{81}, — как справедливо отметил второй летописец Антарктической Франции — кальвинистский священник Жан Лери, приехавший туда несколько позже Теве.
Радость прибытия, необыкновенная красота природы, бескорыстная и доброжелательная помощь индейцев воодушевляли колонистов. Все, включая офицеров и командира экспедиции, усердно работали, чтобы заложить основы будущей заокеанской Франции.
Теве в своей книге «Универсальная космография» утверждал, что форт Колиньи «был вполне достаточен, чтобы держать в руках дикую страну и защищать ее от любого врага…»{82}. Португальский губернатор Бразилии доносил королеве-регентше о деятельности Вильганьона: «Используемый им метод в отношениях с дикарями отличается от нашего. Он крайне либерален и в высшей степени справедлив по отношению к ним; в то же самое время он вешает провинившихся французов, не затрудняя себя судебными формальностями: поэтому его очень любят свои и дикари, которых он снабжает различными вещами и оружием и помогает им в их войнах; дикари побережья — самые храбрые; в короткое время он может стать очень сильным»{83}.
На деле Антарктическая Франция вовсе не была столь сильной, какой казалась ее временному обитателю. (Теве жил там всего три месяца) или со стороны — тому, у кого хватало военных тревог и без нее. С момента своего основания французская колония в Бразилии несла в себе семена внутреннего раздора.
Во времена невиданной религиозной нетерпимости не могли ужиться только что враждовавшие католики и гугеноты. Всё, — начиная с того, куда и кого назначали на ту или иную работу, кому и где предоставлялось жилище, и, кончая тем, кто и что сказал, — служило поводом для обид, счетов и вражды. В первое время необходимость строительства форта заглушала взаимную неприязнь. Вильганьон старался поддерживать равновесие. Обязанный Колиньи и не видевший другого источника пополнения колонии, он в определенной степени покровительствовал гугенотам. Вильганьон назначил Торе комендантом форта. Колиньи он отправил письмо, прося прислать в Антарктическую Францию священников новой церкви. Разумеется, католикам это очень не нравилось. Кроме религиозных антипатий, существовали и другие возбудители недовольства, которые в конечном счете тоже приводили ко взаимной вражде между католиками и гугенотами.
Всем колонистам не нравилась чрезвычайно жесткая дисциплина и строгий режим, установленные в поселении. Как точно заметил французский историк Жюльен, рыцарь ордена Святого Иоанна пытался создать на острове Французов «Американскую Мальту». Но то, что привлекало рыцарствующего авантюриста и, может быть, его шотландскую гвардию, вовсе не устраивало поселенцев, принуждаемых к непрерывному подневольному труду на строительстве укреплений и несению суровой воинской службы. Связи с индианками строжайшим образом запрещались. Попытки заняться сельским хозяйством пресекались из-за боязни возможной враждебности индейцев и нападения португальцев. Лишь в двух местах на берегу бухты небольшие фактории вели дела с союзными индейцами. Иначе говоря, население Антарктической Франции оказалось в положении военного гарнизона, не связанного с окружавшей его страной, не обеспечивавшего себя продуктами, страдавшего от нехватки питьевой воды, находившегося в непрерывном состоянии тревоги. В доставке необходимого поселение зависело в первую очередь от индейцев и от метрополии. Таким образом «Американская Мальта», выглядевшая несокрушимым бастионом, на деле таила в себе немало пороков.
Антарктическая Франция
Не совсем так, как описывал это в цитировавшемся выше письме португальский губернатор, складывались отношения французов с индейцами. Вторгшись в страну, которую Португалия считала своим владением, французы на первых порах, естественно, искали в индейцах военных союзников. Кроме того, избранная Вильганьоном форма создания колонии делала для нее индейцев главными поставщиками рабочих рук, продовольствия и строительных материалов. Оба эти обстоятельства обязывали французов вести себя в отношении краснокожих соседей достаточно деликатно. Последние, со своей стороны, воюя с португальцами и уже убедившись в преимуществах европейского оружия и утвари, дорожили связями с французами. Так возник союз. Но скрепляли его не «либерализм» и «высшая степень справедливости» Вильганьона. Он отнюдь не брезговал сам иметь индейцев-рабов и разрешал иметь их подданным «Американской Мальты». Этот союз скрепляли та жестокость и несправедливость португальцев, в которой косвенно признавался сам их губернатор. Та жестокость и несправедливость, которые сделали индейцев смертельными врагами португальцев, объединили племена в конфедерацию, возглавляемую Куньянбебе, — неподалеку от того места, где обосновались французы.
Прошло всего три месяца со времени основания форта Колиньи, только недавно во Францию с добрыми известиями о блистательном начале предприятия отплыли Буа ле Конт и Андре Теве. И вот 31 января 1556 г. в маленькой державе мальтийского рыцаря был обнаружен заговор.
…Этот нормандец не желал подчиняться режиму, установленному Вильганьоном. Уже семь лет он жил в Бразилии. Находясь среди индейцев, чувствовал себя совершенно свободным. К экспедиции он присоединился здесь, в Гуанабаре, предложив свои услуги в качестве переводчика. Он вовсе не собирался оставаться затворником «Американской Мальты». Кроме того, он питал пристрастие к женскому полу. Это и послужило одной из главных причин его раздоров с Вильганьоном.
Вице-адмирал, испытывая влияние монахов и священников, сам в какой-то мере увлеченный религиозными идеями, строго следил за нравственностью своих подопечных. При этом к католическому ригоризму, скорее внешнему, который смягчала сравнительная легкость отпущения бытовых грехопадений, здесь примешивался протестантский ригоризм гугенотов. Своеобразное взаимоотталкивающее и взаимодополняющее слияние. В католицизме большую роль играла традиция. Традиция удерживалась, приспосабливаясь к новым условиям. Ее последователи могут быть бесконечно строги в отношении ритуала, но в случае необходимости готовы допустить снисходительность — во имя сохранения самой традиции или того, что ее породило. Так, в Испанской и Португальской Америке, например, католическая церковь — этот страж канонизированной христианской веры и связанных с нею традиций — для их сохранения и в собственных интересах вначале смотрела сквозь пальцы на «незаконные» браки европейцев с индианками, а потом и санкционировала их. Официально брак оформлялся, если это было нужно, задним числом. Католической церкви, чтобы восполнить потери, понесенные от Реформации, хотелось иметь в Америке достаточное число верующих для получения десятины, для сохранения заморских владений в руках «правовернейших» и «католических» королей.
Как и католики, протестанты жгли «еретиков» на кострах. Кальвин и его женевские реформаторы в том самом 1553 г., когда Вильганьон представил свой проект Колиньи, осудили и сожгли на костре испанского ученого Сервета за сочинение, в котором отвергалась идея троичности бога. Однако протестантизм был тогда физически неспособен на размах католической инквизиции. Протестантизм еще прочно не утвердился, если не считать Женевы, где и сожгли Сервета. Не обладая силой традиции, не располагая государственной поддержкой, он мог существовать и расти лишь за счет силы убеждения. Поэтому от его пастырей требовался гораздо больший пуризм, по крайней мере внешний (католиками рождались — протестантами становились), пока протестантизм не стал государственной церковью и не оформился в догматическую доктрину. Позже руководители протестантизма требование верности доктрине сделают средством управления своими единоверцами, а толкование доктрины — своей привилегией с вытекающими отсюда последствиями: духовным и гражданским подчинением паствы. При жизни Кальвина и под его личным влиянием главной из выработанных тогда норм личного поведения протестанта являлась строгость нравов. «Чистота» овец и особенно пастырей «религии бога» противопоставлялась «разврату папства», служила средством борьбы с католической церковью, действительно запятнавшей себя греховностью поведения своих служителей, тем более греховного, чем выше они стояли на иерархической лестнице. Поэтому естественно, что непосредственные ученики и последователи Кальвина стали в Антарктической Франции самыми энергичными борцами против «распущенности нравов».
Упомянутый выше нормандец в качестве посредника между французами и индейцами часто приезжал на материк. Там среди индианок он имел немало наложниц. Его пример представлялся весьма соблазнительным для запертых на острове колонистов. Отказываться от услуг нормандца не хотелось. Но попустительствовать его порокам Вильганьон не считал возможным. Шевалье решил женить нормандца на одной из индианок. Тот отказался. Тогда его попробовали принудить к этому. Нормандец продолжал сопротивляться, а тем временем принялся восстанавливать колонистов против их начальника. Недовольные нашлись, особенно среди тех, кто совсем иначе мыслил себе жизнь поселенца: свободного в своих поступках и роде занятий. Поэтому нормандцу довольно скоро удалось добиться согласия нескольких человек участвовать в заговоре. Заговорщики решили тайно убить Вильганьона, а потом перебраться на материк. Нормандец обещал им безмятежную легкую жизнь среди работавших на них индейцев и покорных индианок.
Гвардейцы Вильганьона раскрыли заговор и арестовали сообщников нормандца. Сам он успел бежать. Одного из арестованных повесили, одного утопили, двоих приговорили к пожизненным каторжным работам.
Однако заговор имел далеко идущие неприятные последствия. Начальник экспедиции и без того человек не мягкий стал к тому же очень подозрительным. Его суровый нрав теперь проявлялся резче. Это только усилило недовольство его правлением, скрываемое страхом перед расправой. Бежавший нормандец внушал индейцам, жившим по-соседству с Антарктической Францией, вражду к ее обитателям, открывая им глаза на те несправедливости, которых они прежде не замечали или которым не придавали значения. Снабжение колонии продовольствием ухудшилось. Начался голод. Много хлопот доставляла нехватка питьевой воды. Все это, а также непривычные для европейцев климатические условия явились причиной различных заболеваний. Одна из постигших остров эпидемий перекинулась на материк. Умерло много индейцев, что вызвало у них суеверный страх перед французами и еще большую отчужденность. «Американская Мальта» насчитывала уже порядочно дезертиров.
Словом, не прошло и года с момента основания колонии, а она переживала явный кризис, и по-прежнему ютилась на маленьком острове. Вильганьон, ища выхода из создавшегося положения, отправил две экспедиции, чтобы отыскать другое место для поселения: лучше обеспеченное питьевой водой, имеющее плодородную землю, населенное мирными индейцами. И кто знает, может быть, на новом месте Антарктическая Франция возродилась бы, расцвела и окрепла, покончив со своей изоляцией, перестав быть чужеродным придатком и превратившись в часть бразильской земли. Этого не случилось. В значительной мере из-за того, что к Вильганьону начали прибывать пополнения, а Гуанабару — чаще посещать французские корабли. Размеры грозящих колонии опасностей сделались менее заметными, иссяк стимул к немедленным преобразованиям. То, что португальцы не беспокоили «Американскую Мальту», укрепляло в решении не провоцировать военного конфликта, ожидая лучших времен.
Именно связи с метрополией и наличие достаточно сильной крепости для успешной обороны лишало Вильганьона той инициативы и решительности, которые отличали, например, Кортеса, сжегшего свои корабли, чтобы идти только вперед Правда, впереди у Вильганьона не лежала богатая золотом Мексика. Лишь девственные леса, каннибалы и португальцы, которые при всей их слабости уже контролировали значительную часть побережья страны. Не обладал Вильганьон упорством и фанатизмом португальских иезуитов, которые, не дожидаясь, когда придет помощь, делали вшестером все от них зависящее, чтобы расширить сферу своего влияния.
7 марта 1557 г. Буа ле Конт привел в Гуанабару три корабля. На остров Французов сошло около 200 человек: матросов, солдат, но главным образом новых колонистов. Неожиданностью был приезд шести мальчиков, присланных специально для изучения индейских языков. Но поистине потрясло колонистов и вызвало невиданное изумление индейцев появление на бразильской земле шести француженок. Социальное положение этих женщин, цель их прибытия, их дальнейшая судьба неизвестны. Можно полагать, что они скорее всего предпочли дальнее путешествие и рискованное замужество в дикой стране тюремному одиночеству на родине.
Если неизвестна судьба этих женщин, то хорошо известна печальная судьба других путешественников — 14 гугенотов, призванных в Антарктическую Францию Вильганьоном и отправленных туда лично Кальвином. Благодаря последнего за проявленную заботу, шевалье писал ему: «Пусть господь наш Иисус Христос защитит Вас и Ваших соратников, укрепит Вас своим духом и надолго продлит Вашу жизнь на благо своей церкви»{84}.
С возвращением Буа ле Конта жизнь форта Колиньи вошла в прежнее русло. Первоначальное оживление постепенно уступило место унынию. Не предпринимались завоевательные операции, не проводились реформы, не изменился режим. Иначе говоря, продолжали действовать все те факторы, которые служили ослаблению колонии, лишали ее возможности территориального роста и экономического развития. Старые колонисты, освоившиеся с местными условиями, все чаще дезертировали с острова Французов, совращая и новичков. Кальвинисты, пополнив ряды видными проповедниками своей веры, получив ряд административных постов и считая свое положение упроченным, развернули активную деятельность. Они весьма энергично отстаивали не только свободу своего вероисповедания, но и стремились обратить в свою веру католиков, конкурируя одновременно с последними в деле крещения индейцев. Католики, и ранее с трудом терпевшие «вероотступников», при удобном случае старавшиеся навредить им, теперь открыто возмущались их присутствием на земле «христианнейшего короля». К тому же насаждаемая кальвинистами строгость нравов при занимаемых ими постах выливалась в полицейский надзор за колонистами, которые и так содержались в строгости. Частные споры по какому-либо вопросу все чаще выливались в общие раздоры, в орбиту которых втягивалась вся колония. Религиозная полемика велась непрерывно. Кто больше был виновен в этом? И те и другие. Коль скоро началась борьба за то, чтобы сделать свое вероучение господствующим и добиться этого, как-то дискриминируя инаковерующих, мирная жизнь в колонии, и прежде сохранявшаяся с трудом, кончилась.
Нетерпимость, с которой относились друг к другу католики и гугеноты в метрополии, захлестнула и Антарктическую Францию. Если во времена подготовки экспедиции в Бразилию Генрих II под влиянием Колиньи проявлял к гугенотам известную мягкость, то теперь он вел себя по отношению к ним гораздо тверже. Это не могло не сказаться на настроениях колонистов. Их уже не объединяли энтузиазм и трудности первого этапа основания поселения. Теперь жизнь «Американской Мальты» мало чем отличалась от жизни в отдаленной провинциальной крепости метрополии. При этом полная изолированность давала еще больше поводов для дрязг, а принадлежность к различным и борющимся церквам — для взаимной вражды и ненависти. Пассивность португальцев лишала вынужденной спаянности, которую порождает в людях общая, нависшая над ними непосредственная опасность.
В разгоравшиеся споры и конфликты все активнее вмешивался Вильганьон. Он считал своей прерогативой сказать последнее слово. К его авторитету прибегали и сами спорившие — для утверждения своей правоты. Но когда это не отвечало их интересам, Вильганьона признавали некомпетентным, особенно гугеноты, которых возглавляли друзья и ближайшие соратники Колиньи, искушенные в самых изощренных диспутах. Постепенно стали подвергаться сомнению суждения Вильганьона не только по религиозным вопросам, но и приказы, которые казались столь же дискуссионными, как и его толкование вероучений. Если приказы и не осмеливались нарушать, то выполняли с затаенным и, что еще хуже — убежденным протестом и несогласием.
Понимая или чувствуя все это, Вильганьон стремился восстановить свой авторитет и дисциплину подчиненных. Он прибег к принуждению и строгим наказаниям. В сложившихся условиях это приняло характер жестокого деспотизма и тирании, вызвав острое недовольство в обоих враждующих лагерях. Управлять дальше, находясь над схваткой, было невозможно. Чтобы сохранить за собой власть, требовалась сила, большая, чем та, которой располагали обе партии религиозных противников. Небольшой отряд гвардейцев не представлял собой такой силы. Кроме того, гвардейцы сами могли примкнуть к одной из враждующих сторон. Оставалось единственное средство — силе одной партии противопоставить силу другой, признав одну из них правой. Но какую?
В Антарктическую Францию Вильганьон отправился, чтобы прославиться, его манили жизнь конкистадора и мираж заморских сокровищ. По причинам субъективным и объективным предприятие оказалось далеко не столь блистательным, как ожидалось, и чрезвычайно трудным. Метрополия, занятая религиозными распрями, не уделила «Американской Мальте» должного внимания. Оживилось, правда, сообщение с Бразилией, но она не стала для Франции владением, подобным испанскому Перу. Наоборот, Вильганьон просил материальной помощи, солдат, колонистов. Три корабля Буа ле Конта явились последним вкладом Франции в его предприятие. Положение самой колонии не внушало надежд на процветание. Иначе говоря, Вильганьон не достиг главного, к чему стремился. Дело, за которое он взялся, не принесло быстрого и ощутимого успеха, славы Писарро или Кортеса, их богатства, привилегий и влияния. В Европе тем временем шла успешная для Франции война с Карлом V. Колиньи и Гизы оспаривали друг у друга влияние на короля и политическую жизнь страны. Это открывало перед шевалье широкие перспективы для выдвижения на глазах монарха, перспективы, которые он терял, сидя на своей порядком надоевшей ему «Американской Мальте».
Возвращение Буа ле Конта вдохнуло надежду: во Франции о нем, Вильганьоне, помнили. Колиньи и Кальвин поддерживали его. Пока первый из них играл при дворе одну из главных ролей, было на что рассчитывать. Поэтому, в частности, Вильганьон хорошо принял прибывших кальвинистов, назначил их на некоторые административные посты. Но эта ориентация требовала продолжения трудного эксперимента с гугенотско-католической колонией в то время, когда все чаще приходят известия с родины о разгоравшейся там религиозной борьбе, в которой решительные агрессивные Гизы выглядели сильнее сдержанного колеблющегося Колиньи. Адмирал к тому же, обороняя от испанцев Саи-Кантен, попал в плен, где его продержали два долгих года (1557–1559).
Как видно, учитывая прежде всего менявшуюся ситуацию во Франции, рыцарь ордена Святого Иоанна встал на сторону католиков{85}. В условиях «Американской Мальты» это означало дальнейшее усиление произвола и деспотизма, но теперь главным образом по отношению к гугенотам. Уехал из-за этого бывший друг Вильганьона комендант форта кальвинист Торе. На материк убегали наемники и колонисты-протестанты. После того как шевалье попытался принудить Рише — одного из руководителей группы кальвинистов — отречься от исповедуемой им веры, его собратья отказались вообще подчиняться начальнику экспедиции. Они добились разрешения оставить остров Французов и поселиться на материке, пока не представится возможность уехать в Европу.
Покинув форт Колиньи, кальвинисты сумели завязать дружественные отношения с индейцами и мирно прожили на материке два месяца. Корабль, прибывший в Гуанабару, взял их, чтобы отвезти обратно во Францию. Существует версия, будто Вильганьон поручил капитану корабля утопить всех кальвинистов на пути в Старый Свет. Капитан этого не сделал. Однако плавание не прошло без трагических событий.
4 января 1558 г. неудачливые проповедники новой веры, спокойно вздохнув, смотрели как удаляется негостеприимно встретившая их земля. Но радовались они преждевременно. Ветхое судно дало течь. Пятеро кальвинистов, испугавшись гибели в море, вернулись на лодке к берегу. Здесь их подобрали люди Вильганьона. Когда они немного набрались сил, шевалье устроил им экзамен по догматам веры и признал еретиками. Троих он приказал утопить, двоих осудил на пожизненные каторжные работы.
С отъездом кальвинистов колония ничего не выиграла и во многом проиграла. Она потеряла тех, кто был в ней больше всех заинтересован. А так как нетерпимость возросла, то участились побеги на материк, где, как видели колонисты, жили достаточно спокойно безоружные священники. Вильганьон пытался пресечь дезертирство драконовскими методами. Он добился лишь того, что страх перед ним самим стал большим, чем страх перед каннибалами. На материке росло все менее зависящее от воли Вильганьона селение Генревилль.
Для чего ему было оставаться в Антарктической Франции? Ждать ее бесславного конца? Следовало опередить этот момент. Тогда он еще может рассчитывать на славу человека, успешно основавшего Антарктическую Францию. Ее гибель, если она наступит, будет связана с другим именем. Нужно спешить. Перебежчик для католиков и «американский Каин» для гугенотов легко мог оказаться еретиком для обеих враждующих партий с весьма печальной перспективой, не исключавшей костра. Бог с ней, с Антарктической Францией. Он, шевалье Вильганьон, должен устраивать свою судьбу. Во Франции, а не в Бразилии.
Итак, рыцарь ордена Святого Иоанна не смог стать в Бразилии ничем, кроме коменданта «Американской Мальты». Он не сумел управлять в Бретани, он не сумел управлять в Антарктической Франции. Для этого требовалось большее, чем личная храбрость. Мужество воина — проще мужества гражданина. Дело правителя — сложнее обязанностей офицера, выполняющего приказ. Ко всему этому Вильганьон оказался в исключительно трудных условиях религиозной борьбы, осложненных для него еще и тем, что он не обладал фанатичной или убежденной приверженностью к какой-либо из двух вер или спокойным и трезвым равнодушием к ним. Но именно отсутствие этих качеств позволило ему найти свое место в дальнейшем.
Поздней осенью 1559 г. Вильганьон появился в Париже. Хиреющая Антарктическая Франция осталась на попечении Буа ле Конта.
3 апреля того же года Испания и Франция подписали мирный договор в Като-Камбрези. Одним из его условий, в общем выгодных Франции, было обязательство французского правительства начать преследование гугенотов. «Огненная палата» после недолгого затишья обрушилась на еретиков. 26 июля того же года, получив тяжелую рану на турнире, скончался Генрих II. Его сыну, Франциску II, исполнилось всего 15 лет. Он нес в себе все недуги вырождавшейся династии. Власть в стране перешла фактически к Гизам — дядям жены Франциска Марии Стюарт, ставшей королевой Франции. Известия об этих событиях, вероятно, и повлияли на окончательное решение Вильганьона.
Во Франции шевалье довольно скоро забыл об «Американской Мальте», о своем племяннике, о брошенных на произвол судьбы колонистах. Он поспешил отречься от Кальвина и Колиньи. Он перешел в лагерь Гизов и воевал на стороне католиков.
Прошло более 10 лет со времени окончательной гибели Антарктической Франции (о ней еще будет рассказано). Мало что напоминало французам о неудавшемся предприятии в Бразилии. Они вели религиозную войну. Но именно она послужила причиной того, что в твердыне гугенотов — Ла Рошели в 1578 г. была издана «История путешествия в землю Бразилию, иначе называемую Америкой»{86}.
Ее автор Жан Лери, посланец Кальвина в Антарктическую Францию, бежал оттуда 20 лет назад вместе с другими учениками женевского реформатора. «История» Жана Лери — один из интереснейших рассказов о Бразилии середины XVI в. и одновременно рассказ об эпохе религиозных войн, искры которых залетели в Антарктическую Францию. Жан Лери обвинял Вильганьона в предательстве поверивших ему гугенотов, деспотизме и жестокости. «История путешествия в землю Бразилию» — также памфлет, направленный против тех работ космографа короля и католического монаха Андре Теве, в которых тот прославлял Вильганьона. Поэтому знаменитый автор «Основных черт Антарктической Франции» (1558) и «Космографии мира» (1575) сел за новый труд, который закончил к 1585 г. «История двух путешествий в Южные и Западные Индии» повествовала об «образе жизни варварских народов», содержала «указания о главных пунктах, которые должны знать лоцманы и моряки, чтобы избежать кораблекрушения, «а также ответ на несправедливые обвинения, опубликованные против шевалье Вильганьона»»{87}