15

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов минуло с той ночи, когда мы отперли Красную дверь и я во всей полноте осознала свой кровавый послужной список, запечатленный на бетонных стенах подвала.

Первая фаза после этого откровения была пронизана слепой, почти наркотической эйфорией. Сама мысль о том, что я хожу по этому стеклянному дому, полностью осознавая свои смертоносные способности, наполняла меня скрытной и мрачной надменностью.

Амнезия была словно жалкий туман; прозрение же, напротив, походило на вспышку прожектора. Я чувствовала себя непобедимой. Но, как и у любого тяжелого наркотика, попавшего в кровь, эффекты первоначального «кайфа» начали угасать, и когда эйфория испарилась, ее место заняла гнетущая, удушающая тень ломки.

Голод.

Это был вовсе не аллегорический голод. Это была настоящая физическая мука, острая, непрекращающаяся, берущая начало у основания шеи, разливающаяся по плечам и доходящая до кончиков пальцев.

Мои руки нестерпимо зудели. Едва заметная, но непрерывная дрожь овладела запястьями, будто мышцы и сухожилия вопили от голода, требуя веса оружия, рукоятки охотничьего ножа или звука кости, разлетающейся при ударе о сталь.

Я мерила шагами гостиную, босые ноги скользили по ледяному кафелю, и смотрела, как проливной дождь барабанит по массивным панорамным окнам дома.

Лес снаружи превратился в океан темной листвы и искаженных силуэтов. Мое охотничье угодье.

Раньше я вглядывалась в эти деревья, испытывая агонию зверя в клетке, молящего о свободе. Теперь же я ощущала ярость льва за решеткой, следящего за газелями, резвящимися по ту сторону вольера.

Высокотехнологичное жилище моего мужа, с его множеством тройных замков и камер наблюдения, больше не было моим донжоном.

Оно превратилось в подобие зоопарка, и моя проклятая клетка стремительно сжималась.

— Катарина.

Я резко остановилась, вонзив ногти в ладони с такой яростью, что они грозили прорвать кожу. Медленно повернула голову на звук голоса.

Аугусто стоял в проеме между гостиной и кухней.

На нем были черные, как смоль, брюки от костюма и угольно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими жилистые предплечья, покрытые тонкими темными волосами.

На лице читались следы трехдневной щетины.

Ему не нужно было спрашивать о моем состоянии. Он знал. Он читал мое тело, как открытую книгу, написанную на его родном языке.

Темные, проницательные глаза моего мужа сканировали мою нервозность, походку хищника, пустой и остекленевший взгляд, который я бросала на внешний мир.

— Ты пропустила все приемы пищи сегодня, — произнес он глухим, идеально выверенным голосом, в котором, однако, чувствовалось ощутимое напряжение.

Он переступил порог комнаты.

— Ужин стоит на столе нетронутым уже почти два часа.

— Аппетита нет, Аугусто, — прошептала я, звук вырвался из горла с надрывом, почти напоминавшим первобытное рычание.

Я отвернулась от панорамного окна и направилась к нему, остановившись меньше чем в метре. Из-за разницы в росте мне пришлось поднять подбородок, чтобы выдержать его взгляд, но в моей самоуверенности не было ни капли покорности.

Атмосфера между нами стала тяжелой, электрической, заряженной угрозой.

— Я прекрасно это понимаю, — ответил он, его голос стих до хриплого шепота, а дыхание коснулось моего лица.

Он не отступил ни на шаг.

— Я знаю этот взгляд наизусть, Катарина. Это тот самый взгляд, который был у тебя за неделю до расправы над прокурором на автостраде. Тот самый непроницаемый, хищный взгляд, что оживал в тебе, когда ты проводила бессонные ночи, изучая папки с материалами дел, выбирая следующую цель.

Я изо всех сил зажмурилась и испустила долгий дрожащий вздох, ощущая, как трещина моей психопатии прожигает вены. Точность, с которой он наносил на карту мою темную сторону, одновременно тревожила и дарила какое-то извращенное утешение.

Притворяться перед ним не имело смысла. Мне больше никогда не придется надевать маски в присутствии Аугусто.

— Мои руки нестерпимо чешутся, Аугусто, — призналась я отчаянным шепотом, подняв обе ладони между нами, демонстрируя неудержимую дрожь бледных пальцев. — В голове стоит гул, который никак не утихнет. Я закрываю глаза — и вижу красное. Запах меди ударяет в ноздри. У меня животная потребность… Мне необходимо действовать, иначе я разнесу вдребезги всю эту стеклянную стену голыми руками, просто чтобы ощутить, каково это — что-то сломать!

Я вновь открыла глаза: слепая ярость бушевала в моих расширенных зрачках. Я была на грани взрыва.

Жестокость кипела во мне, как едкая щелочь, разъедая внутренности и требуя выхода. Если бы он осмелился попытаться обнять меня, успокоить или обуздать, я бы вцепилась ему в яремную вену всеми зубами.

Аугусто этого не сделал. Он не произнес ни одного фальшивого утешительного слова, не попытался пробудить давно умершую мораль.

Он лишь поднял свою широкую горячую ладонь и крепко сжал мои дрожащие пальцы, опуская мою руку.

Его прикосновение подействовало как якорь, брошенный в центр циклона.

— Я поклялся быть твоей тюрьмой, — прозвучал его голос, бездонный, непоколебимый, словно эхо набата, пробивающееся сквозь бурю.

Он пронзил мою душу взглядом своих черных глаз, в которых мерцала пугающе интенсивная, извращенная преданность.

— Но я также поклялся никогда не дать тебе сойти с ума здесь, внутри. Я не позволю голоду поглотить тебя целиком, Катарина.

Выражение его лица застыло. Упрямство, отпечатавшееся на чертах моего мужа, не имело ничего общего с бегством, оно напоминало решимость камикадзе, готового броситься под несущийся поезд, чтобы не дать ему сойти с рельсов.

Он не ослабил хватки. Аугусто резко развернулся и направился к лестнице, влача меня за собой твердым, непререкаемым шагом.

— Куда мы идем? — выдохнула я, едва поспевая за его огромными шагами по стеклянной лестнице, почти спотыкаясь на собственных ногах.

— Насытить тебя, — был его единственный ответ.

Мое сердце хаотично заколотилось в грудной клетке. Адреналин парализовал чувства.

Мы поднялись на второй этаж и свернули в узкий коридор, в противоположном направлении от наших личных апартаментов. Освещение здесь обеспечивали ряды бледных светодиодов, тянувшихся вдоль плинтусов.

Аугусто резко остановился перед массивной серой металлической дверью в конце коридора. Зал с инструментами. Мой личный забойный цех.

Та самая комната, которая неделю назад заставила меня выблевать душу от ужаса, когда я решила, что имею дело с серийным убийцей.

Он повернул ручку. Дверь поддалась с тяжелым металлическим щелчком.

Душные, химические запахи эфира, хлорки и нержавеющей стали ударили в ноздри, как апперкот прямо в лицо. Гул в голове, не дававший мне покоя, оборвался в долю секунды. Этот аромат был моим детонатором.

Это был запах дома.

Промышленные неоновые лампы мигнули и выбросили безжалостный больничный свет, не оставлявший ни единой тени. Пол полностью скрывала толстая пластиковая пленка. На перфорированных панелях, покрывавших стены, с торжественным величием расположился мой хирургический арсенал: сверкающие скальпели, ножи для разделки мяса, массивные щипцы и катушки серебристого скотча. А в центре, под прожекторами, сияла огромная секционная столешница из нержавеющей стали.

Я вошла в комнату размеренным шагом, почти паря, затаив дыхание. Рана в моем теле превратилась в острое, раскаленное ожидание. Аугусто толкнул тяжелую дверь и резким движением задвинул внутренний засов.

Щелчок замка гарантировал полную изоляцию от остального мира.

Здесь никто не услышит наших шепотов.

Я развернулась, и сомнение блеснуло в глубине моих хищных зрачков. Никто не был привязан к этому столу. Мы не привели сюда свежую плоть.

Я не понимала, какой метод он собирается использовать, чтобы утолить мой голод, когда комната пуста.

Объяснение не потребовало слов.

Аугусто подошел к краю стола. Не отрывая от меня взгляда, он поднес руки к пуговицам своей серой рубашки.

Одну за другой он расстегивал перламутровые пуговицы методичными, почти хирургическими движениями, позволив ткани соскользнуть с широких плеч и отбросил дорогую рубашку в угол накрытой пленкой комнаты.

Затем он расстегнул брюки, избавился от них так же легко, как и от обуви, и предстал передо мной в полной наготе под клиническим светом комнаты для забоя.

Тело моего мужа было смертоносным шедевром:

широкий выступающий торс, рельефные мышцы пресса, сетка тонких шрамов от давних стычек, которые он когда-то скрывал, и желтоватый след от моего собственного укуса на плече — реликвия моей последней вспышки насилия.

Он возбудился до предела, эрекция была напряженной и болезненной, выдавая порочное восхищение, которое пробуждал в нем смертельный риск этой запертой комнаты.

Он взобрался на секционный стол. Поверхность из нержавейки была ледяной, но Аугусто даже не вздрогнул.

Он лег на спину, ладони по бокам от тела, подставив свою огромную обнаженную грудь беспощадному лучу неоновых ламп. Подставив собственную плоть зверству своей жены.

В горле у меня пересохло. Кислород покинул легкие.

Абсолютное самопожертвование, разворачивавшееся у меня на глазах, обладало силой, бесконечно превосходящей любое убийство, которое мне доводилось совершить.

— Аугусто… — прошептала я, голос перехватило смесью потрясения и такого животного возбуждения, что оно подкосило меня. — Что ты делаешь?

Он повернул голову на холодном металле, чтобы пронзить меня взглядом. В его чертах не читалось ни тени страха.

Он был живым воплощением темного фанатизма, добровольного отречения у ног моей чудовищной сущности.

— Я в твоей власти, Катарина, — прогремел его голос в металлической темнице, гортанный, торжественный и непререкаемый. — Моя жизнь принадлежит тебе. Мое тело — твоя игровая площадка. Если тебе нужно что-то разрезать, чтобы не сорваться там, снаружи, — режь меня. Используй мою кожу. Возьми столько гемоглобина, сколько тебе потребуется.

Он не шутил. Это не был пустой блеф, призванный сбить накал.

Он буквально возложил себя на жертвенный алтарь, лишь бы помешать мне совершить непоправимое.

Бремя этой извращенной, психопатической любви обрушилось на меня, как приливная волна, затопив разум потоками вожделения и плотской ярости.

Я направилась к настенному стеллажу с инструментами.

Мои пальцы, еще пять минут назад дрожавшие от ломки, теперь демонстрировали нелепую твердость, их словно подпитала сила тысячелетнего атавизма.

Кончиками пальцев я с легкостью скользнула по ряду хирургических инструментов. Мой выбор остановился на скальпеле среднего размера: с текстурированной металлической рукояткой и безупречно заточенным стерильным лезвием, которое мерцало в свете флуоресцентных ламп.

Ощущение тяжести инструмента в ладони словно идеально гармонировало с чернотой моей души.

Я развернулась, пошла обратно к секционному столу и остановилась рядом с распростертым телом Аугусто.

Он опустил веки и глубоко дышал, полной грудью вбирая воздух. Его обнаженный торс вздымался в ритме, который безошибочно выдавал абсолютную самоотдачу — ту, которой он меня одаривал.

Одной рукой я быстро стянула с себя джинсы, следом — трусики, и резким пинком отбросила одежду в сторону.

Единственной преградой, что еще прикрывала меня, оставался антрацитовый свитер.

Я решительно взобралась на нержавеющую стальную столешницу, незаметно скользнув поверх его мощных бедер. С геометрической точностью опустилась на Аугусто, широко разведя ноги и надежно зажав его фигуру между своими бедрами.

Его влажная и обжигающая кожа — полная противоположность ледяному холоду стола — послала животный озноб вдоль всего моего позвоночника. Его возбужденный член настойчиво прижался к моему обнаженному лобку, вызвав у него глухой стон в момент соприкосновения.

Я прижала левую ладонь к могучей груди Аугусто, ощущая неистовые, яростные, бешеные пульсации человека, готового на все ради моего расположения.

В правой руке я держала скальпель — с мастерством хирурга и хладнокровием палача.

— Посмотри на меня, — приказала я; шипение моего голоса напоминало звук, издаваемый змеей, — тяжелое, исполненное смертоносной власти.

Аугусто открыл глаза, бездна его зрачков поглотила меня целиком.

В расширенных зрачках боролись неистовство и предчувствие агонии.

— Ты действительно уверен в том, что делаешь? — спросила я, медленно опуская вооруженную руку, пока острие заточенного скальпеля не коснулось прозрачной кожи на его левом плече, в волоске над ключицей.

Я не надавливала, лишь давала плотскую предостерегающую метку: вот-вот будет пересечена черта, за которой нет возврата.

— Как только я войду во вкус, Аугусто, я не остановлюсь, пока не насыщусь, — произнесла я. — Я сдеру с тебя кожу заживо.

Он оторвал правую ладонь от металла и вцепился в мое обнаженное бедро, сжимая его с собственническим инстинктом, который нагло противоречил той жертвенной позе, в которой он находился.

— Испей меня досуха, черт возьми, Катарина, — прорычал он; его выверенная речь распалась, выпуская на волю загнанного зверя, таившегося внутри. — Возьми то, что тебе причитается.

Этот карт-бланш сработал как искра в пороховом погребе. Занавес упал перед моими глазами, остальной мир перестал существовать.

Плавным, непрерывающимся движением, с пугающей твердостью я надавила на лезвие скальпеля и нанесла ему вертикальный разрез на коже груди — он начался у левой ключицы и завершился в центре ребер.

Кожа поддалась с головокружительной покорностью. За хирургическим инструментом протянулась тонкая, ровная, алая полоса, изящная и симметричная.

Спустя мгновения темная, пульсирующая кровь хлынула из неглубокой раны, скатываясь, как алая слеза, по предельно напряженным мышцам Аугусто. Он издал глухой, хриплый рык. Челюсти были сжаты, все тело окаменело в гранитной неподвижности под ударом жгучей боли от разреза. Хватка его руки на моем бедре едва не раздробила бедренную кость.

Мучение сорвало с Аугусто налет самоконтроля — от него не осталось и следа. Перед глазами теперь был лишь властный мужчина, склонившийся под натиском своей хищницы.

Вид сверкающей крови, резко контрастировавшей с бледностью кожи под неоновым светом, взорвался в моем сознании, как бомба замедленного действия.

Ощущение ломки исчезло, вытесненное волной первобытного, дикого вожделения.

Я задыхалась так, что, казалось, вот-вот порвутся голосовые связки, голова откинулась назад. Запах свежего железа ударил в ноздри, и низ живота скрутило в яростном спазме страсти.

Крепко обхватив ногами его бедра, я прижалась влажной, пылающей киской к каменной твердости возбуждения Аугусто.

Я подняла сверкающее лезвие, теперь запятнанное кровью, и приложила к его правому плечу, повторяя ритуал с точностью швейцарского часовщика.

Плавным движением я провела скальпелем, вырезая второй, зеркальный след на противоположной стороне его груди.

— О Боже… — выдохнула я, едва переводя дух, и уставилась на кровавый рубец, который только что оставила на теле самого грозного хищника из всех, кого я знала.

Мой муж. Мой пес. Моя жертва.