Месяц назад…

Фома с привычной ловкостью разложил товар на прилавке. Стерлядь блестела светло-жёлтыми боками, красноватые плавники окуней ещё хранили запах соли. Мелкая плотва лежала горкой — самый ходовой товар, та самая рыба, на которой держится торговля простого честного человека, которым Фома и привык себя считать.

Утреннее солнце грело спину, и Фома ощущал, как тепло растекается между лопатками.

На площади начинался обычный день, полный знакомой суеты столицы баронства. Драконий Камень просыпался — это всегда нравился Фоме. Нравилось прикидывать, кто сегодня придёт и сколько монет получится заработать.

— Эй, Фома! — окликнул его сосед, торговец тканями Артём. — Доброе утро! Ты слышал, что в Железнограде всполошились? Говорят, Раскол закрылся совсем!

Фома расхохотался, взмахнув рукой так, что аж чешуя с ладоней полетела.

— Закрылся, не закрылся, а рыбу всё равно кушать будут! Стихийные твари никуда не делись — это не наше мужицкое дело. У нас морская вода не кончится, рыба плодится, а люди жрать хотят. Всё остальное — не важно.

Он говорил привычно бодро, но под ложечкой неприятно тянуло. Слова про магию и зверей отчего-то заставляли ёжиться.

— Да ты что! — подключился булочник, вытирая руки о фартук. От него всегда пахло тёплым хлебом, и этот запах обычно вызывал у Фомы урчание в животе. Но сейчас — пустота. Никакой реакции. — Реагенты в цене выросли в три раза! Уже ходят слухи, что новых питомцев не будет и везде всё разом подорожало. Сейчас к нам отовсюду люди хлынут, а заодно и нам монет подвезут!

— Правильно говоришь, — согласился Фома, хотя улыбка его была чуть натянутой. — Только вот рыба-то моя не магическая.

В глубине души его грызло странное беспокойство, которое с каждым днём всё росло.

Уже неделю, как что-то было не так. Еда стала безвкусной, словно кто-то высосал из неё душу. Даже жареная стерлядь, которую жена готовила с луком и травами, казалась пресной. А ведь он всегда её любил. Что ещё хуже — он стал грызть что попало. Вчера поймал себя на том, что жевал край рубахи, оставляя на ткани мокрые пятна от слюны. Стыдно было, как мальчишке, который сосёт палец.

Но хуже всего была эта пустота внутри. Как будто кто-то взял и вычерпал из него что-то важное. Жена спрашивала, что с ним стряслось, а он и сам не знал, что ответить. Как объяснить, что внутри поселилась дыра, которую ничем не заткнуть?

— А всё же, — задумчиво протянул Артём, разглаживая складки на ткани, — странные времена пошли. Моя жена говорит, что её сестра из северной деревни писала — там стихийные твари прямо к домам подходят. Но мимо проезжал какой-то Зверолов с Юга и спас. Переезжать хочет теперь, да куда?

— Времена всегда странные, — отмахнулся Фома. — Ещё мой дед рассказывал, как драконы летали. Теперь говорят, что драконы закрыли Раскол. И что, всему верить? Не было никаких драконов. А может были, да только кто правду тебе скажет? Сам Аларих? Что об этом думать, дружище. Вон, королей убили, новых выбрали, границы перестраивают, больше обозов по трактам ходят. Вот о чём думать надо — о своём, родном и приземлённом! Я вот дом построил, детей вырастил, жену до сих пор люблю. Главное — дело делать своё, а не в облаках витать да на «драконов смотреть».

Он сам не знал, почему говорит с такой бодростью. Словно пытался заглушить голосом то чувство пустоты.

В памяти почему-то всплыла детская история — как он семилетним провалился под лёд на речке и тонул в ледяной воде. Как не дышал несколько минут, пока отец не вытащил его синего и неподвижного. Все говорили — чудо, что выжил. А ещё говорили — смерть пометила.

Бр-р-р. Торговец передёрнулся.

Взгляд Фомы невольно скользнул на соседний прилавок, который занимал Семён. Место пустовало второй день подряд.

Артём заметил его взгляд и покачал головой:

— Семён второй день не показывается. Жена его говорила, что сильно разболелся. Лежит пластом, есть не может, всё из рук валится.

— Поправится, — буркнул Фома, но что-то неприятно кольнуло в груди. — Зима скоро, хворь, наверное, всякая ходит.

Он поспешно отвернулся от пустого места Семёна. Почему-то вид его пустой лавки вызывал странную тревогу.

В этот момент начали подтягиваться покупатели, и рынок ожил.

Фома загалдел, расхваливая товар. Продал две плотвы молодухе с младенцем на руках — та долго выбирала и тыкала пальцем в рыбьи глаза, проверяя свежесть. Торговался со старушкой из-за окуней, и та так яростно сбивала цену, что слюна у неё брызгала. Всё, как всегда, только радости не было. Даже звон медяков в кармане не веселил, хотя денег сегодня было больше обычного.

Ближе к полудню, когда солнце высоко поднялось и жара заставила торговцев прикрываться от лучей, к его прилавку вышел старый рыбак Прохор. Фома его знал лет двадцать — честный мужик, мастер своего дела, который мог по цвету воды и направлению ветра сказать, где рыба клюёт лучше всего.

— Что скажешь, Фома? — Прохор склонился над рыбой, придирчиво осматривая товар натренированным глазом. Его пальцы ощупали жабры стерляди и проверили упругость мяса. — Стерлядка свежая?

— Да ты что, Прохор! — Фома шагнул ближе — его сердце вдруг забилось чаще, словно почуяло что-то важное. — Вчера с сетей, ещё блестит! Глянь, какие глаза ясные, как у невесты, а?

Он протянул руку, дружески хлопнул рыбака по плечу, и рука почему-то задержалась дольше обычного. Под ладонью чувствовалась тёплая плоть, пульс крови в жилах и жизнь.

И вдруг — что-то щёлкнуло внутри. Было в этом прикосновении что-то… приятное и живительное. Как будто через ладонь текла какая-то тёплая сила, наполняя его изнутри тем, чего так отчаянно не хватало.

Пустота в груди отступила. Голод утих, мир снова обрёл краски. Фома даже вздохнул с облегчением, впервые за неделю почувствовав себя живым.

А Прохор вдруг дёрнулся, будто его что-то кольнуло. Сильное тело, привычное к морским штормам и тяжёлой работе, вдруг обмякло. Лицо посерело, глаза затуманились, в них появилось что-то испуганное.

— Что такое? — Фома убрал руку, встревоженный внезапной переменой. — Ты как, дядя Прохор?

Старик сухо закашлялся и приложил руку к груди, дышать стал тяжело. Плечи сгорбились.

— Не знаю… — слабо прохрипел он. — Вдруг как схватило тут… Под сердцем…

— Может, домой тебе? — Фома нахмурился, глядя на побледневшее лицо рыбака. — Или к лекарю?

— Да нет… — Прохор с усилием выпрямился, но дышал всё так же тяжело, хватая ртом воздух. — Пройдёт. Возраст, видать. Стерлядку-то всё равно возьму. Внукам обещал…

Он отсчитал медяки дрожащими пальцами, взял рыбу и поплёлся прочь, кашляя и пошатываясь, как пьяный.

Фома стоял как вкопанный, тупо пялясь в сгорбленную спину Прохора. Позвоночник словно стянуло ледяным обручем, а под рубахой, прямо между лопаток, скользнула капля пота. В висках стучало: «Окликни! Зови лекаря! Дед же сейчас прямо в грязь рухнет!». Но язык намертво прилип к пересохшему нёбу, а тело отказывалось подчиняться голосу рассудка.

Потому что тело… пело. Тот выматывающий внутренний голод сейчас отступил. На его место пришла почти звериная эйфория.

Но самым жутким было то, что пальцы правой руки, которыми он хлопал старика по плечу, теперь жадно подрагивали. Мышцы предплечья сводило первобытным желанием в два шага догнать Прохора и вцепиться в его худую шею.

Фома сдавленно охнул. Он резко отдёрнул руку и судорожно принялся вытирать широкую ладонь о свои штаны. Жёсткая ткань царапала кожу, но ему всё равно мерещилось, что чужое тепло липким салом въелось в поры.

«Я спятил. Точно спятил. Белены обожрался». От омерзения к самому себе к горлу подкатил тошнотворный ком.

Резкий порыв ветра ударил в лицо, заставив Фому затравленно оглянуться. Покупатели всё торговались до хрипоты, грузчики всё ругались — ничего необычного.

Фома стиснул челюсти.

Торговца отвлёк резкий, пьяный голос — такой, что коллеги у соседних прилавков невольно повернули головы. Даже галдеж покупателей стих на мгновение. Фома тоже взглянул в сторону шума и поморщился.

К рыбным рядам подходила странная парочка. Мужчина лет тридцати в куртке с гербом одной из Гильдии Звероловов шел развязной походкой. Он уже с утра успел изрядно приложиться к бутылке — видимо расслабился. От него несло дешевым элем так, что чувствовалось за десяток шагов — кислый запах перегара, который заставлял морщиться.

За поясом болталась сумка с деньгами — увесистый мешочек из хорошей кожи, который позванивал серебром при каждом шаге.

Рядом с ним нервно переступал лапами Болотный варан — зверь второй ступени со злобными желтыми глазами. Питомец дергал головой из стороны в сторону, шипел на прохожих и клацал зубами, копируя агрессивное настроение хозяина.

Рядом с ним семенила молодая женщина в аккуратно заштопанном платье. Худая, с болезненно острыми плечами, которые она постоянно сутулила, пытаясь стать меньше. В руках она держала пустую плетеную корзину для покупок. На шее виднелся синеватый след от старого синяка, всё еще заметный внимательному взгляду.

— Тебе говорю, Мила, — громко, на весь рынок, бубнил пьяный муж, размахивая руками так, что едва не задел проходящую мимо крестьянку, — ты заплатишь. Твоими деньгами — твоими! Которые от папеньки достались, а не теми, ради которых я круглый год батрачу. Потому что сама ты ни на что не годна! Даже детей мне родить не можешь, бесплодная корова!

Последние слова он выкрикнул так зло и громко, что несколько женщин у соседних прилавков сочувственно покачали головами, а молодая мать инстинктивно прижала к себе ребенка.

Мила сжалась еще больше, побледнела и крепче сжала ручки корзины. Варан зашипел в сторону проходящих покупателей, растопырив когти.

— Тише, Влад, — тихо попросила она, голос едва ли слышался за гулом рынка. Она озиралась на любопытные взгляды торговцев, её щеки горели от стыда. — Люди смотрят…

— А пусть смотрят! — рявкнул пьяница еще громче, словно ее слова только подлили масла в огонь. Глаза налились злобой. — Пусть видят, какая у меня жена! Ни готовить толком не умеет, ни род продолжить. Только приданое папашки и есть! Пять лет замужем — и что толку? Живот пустой, дом пустой, постель холодная!

Он грубо толкнул её между лопаток к прилавку мясника. Женщина споткнулась, едва удержав равновесие — корзина выскользнула из рук и покатилась по грязной мостовой. Варан агрессивно зашипел, его чешуя встала дыбом, а желтые глаза сверкнули холодной злобой — питомец всегда копировал настроение хозяина.

— Подними, неуклюжая! — заорал Влад, указывая на корзину. — И покупай мясо! Только не самое дорогое — ты его не заслужила. Бесполезная баба, которая даже наследника дать не может! Даже самая последняя шлюха из портовых таверн полезнее тебя!

Мила опустилась на колени, подбирая корзину. У неё затряслись руки, на глазах блестели непролитые слезы. Несколько прутьев треснули от удара о камни, и она торопливо пыталась их поправить, боясь вызвать новую вспышку гнева мужа.

Мясник, здоровенный детина с окровавленным фартуком и руками размером с лопаты, неловко переминался с ноги на ногу. На его лице читалось искреннее сочувствие и неловкость. Видно было, что ему неприятно наблюдать эту сцену — он сам был женат, имел двух дочерей — но вмешиваться в чужие семейные дела не решался. В этом городе Звероловы имели власть, а простым торговцам лучше было не встревать в их разборки.

— Может… может, посмотрите на свиные ребрышки? — неуверенно предложил он, указывая на мясо. — Хорошие, свежие, только сегодня утром…

— Не твое дело, на что мне смотреть! — огрызнулся Влад. — Жена пусть выбирает. Она у меня за хозяйство отвечает. Правда, толку от нее — как от козла молока.

Фома стоял у своего прилавка и чувствовал, как внутри разгорается знакомый огонек гнева — тот же, что вспыхивал в детстве, когда старшие мальчишки обижали младших, или когда богатые издевались над бедными просто потому, что могли.

Крупные руки сжались в кулаки. Такие сцены он видел и в родной деревне. Сам он всю жизнь работал руками и знал, что такое честный заработок и уважение к тем, кто рядом. Его собственная жена Агнесса никогда не слышала от него грубого слова, даже когда болезнь сделала ее капризной и раздражительной.

А эта бедняжка, с руками как тростинки, и сдачи-то дать не сможет.

Мила, все еще стоя на коленях, дрожащими руками достала из потёртого кошелька несколько медяков. Влад тут же выхватил деньги, да так резко, что жена вскрикнула от боли — он поцарапал её ногтем.

— Даже платить сама не можешь! — заорал он, размахивая монетами перед ее лицом. — Все через мужа! Боже, какая ты бесполезная. Даже того не умеешь, что любая крестьянка умеет!

Слова были такие жестокие, что даже видавшие виды торговцы поморщились и отвернулись. Несколько женщин сочувственно цокнули языками, но вмешиваться не решились — кто знает, как отреагирует пьяный Зверолов на замечания? А варан, подпитываясь эмоциями хозяина, злобно зашипел и клацнул зубами в сторону Милы, словно готовился ее укусить.

Фома больше не мог этого выносить. Внутри него что-то надорвалось. Он шагнул из-за прилавка, даже не взвесив последствий — просто не смог больше молчать и смотреть, как издеваются над беззащитной женщиной.

— Эй, приятель, — позвал он стальным голосом. — Может, потише будешь? На весь рынок орешь. Детей пугаешь.

Влад медленно развернулся к нему, покачиваясь от выпитого. Глаза налились кровью, лицо стало багровым от ярости. Варан тоже повернулся — его хвост нервно хлестал по земле, поднимая пыль.

— А тебе какое дело, жирный ублюдок? — прорычал пьяница, делая шаг вперед и пошатываясь. — Это моя семья, мои деньги, и я делаю что хочу! Хочешь нарваться на неприятности? Я — Зверолов, а ты кто? Вонючий торгаш!

— Деньги-то не твои, как ты сам говоришь, — спокойно заметил Фома, не отступая ни на шаг. — Жены. Так может, и орать на жену не стоит? При людях особенно. Стыдно должно быть.

Лицо пьяницы потемнело от злости ещё больше. Он сжал явно привыкшие к драке кулаки. Варан подался вперед, готовый по команде броситься на обидчика.

— Ах ты… — Влад качнулся вперед, занося руку для удара. — Научу тебя, старый хрен, в чужие дела не лезть! Морду начищу, чтобы помнил!

Фома среагировал инстинктивно. Рефлексы сработали раньше мысли. Он перехватил кулак пьяного мужика своими жесткими от работы пальцами.

И в тот же миг грудную клетку стянуло спазмом, а затем с лёгкостью отпустило.

Через ладони хлынул поток чужой ярости. Сама жизненная сила потянулась тягучим мёдом. Боль в суставах исчезла, словно ее и не было, спина выпрямилась, а в мышцах заиграла забытая молодая сила. Даже зрение стало острее — он мог различить каждую чешуйку на шкуре варана.

Влад внезапно побледнел, словно кто-то выпустил из него всю кровь. На лбу выступила холодная испарина. Глаза закатились от испуга и непонимания, а дыхание сбилось. Колени пьяницы мелко затряслись и подогнулись, отказываясь держать вес тела.

Он попытался вырвать руку, но сил не хватало — они просто куда-то утекли.

— Что… что со мной… — прохрипел Влад, хватаясь свободной рукой за сердце. Он выглядел так, словно его внезапно настигла тяжелая болезнь.

Варан, почувствовавший слабость хозяина, заметался и попятился назад. Инстинкт подсказывал зверю, что с хозяином происходит что-то ужасное, противоречащее законам природы.

Фома отпустил Влада и почти мягко оттолкнул — пьяница пошатнулся, едва удержался на ногах и схватился за край мясного прилавка.

— Иди домой, — спокойно сказал Фома. — Проспись. И на жену свою зря не кричи. Она не виновата в твоих бедах.

Влад растерянно огляделся, словно не понимая, где находится и что с ним произошло. Вся его злобная уверенность куда-то испарилась, остались только растерянность и страх. Он потрогал грудь, а потом молча поплелся прочь, волоча за собой испуганного варана.

Но уйти далеко не удалось. Не прошел он и десятка шагов, как путь ему преградил высокий мужчина в синем плаще с серебряными застежками.

Фома узнал его сразу — весь рынок знал эту фигуру. Иван-Драконоборец, один из самых могущественных людей в городе. А говорили, что он в столице. Видимо прибыл к Барону по каким-то делам.

Лицо суровое, а глаза — холодные.

— Стой, — негромко, но властно сказал Драконоборец, и Влад замер, словно вкопанный. В голосе воина сквозила привычка к беспрекословному подчинению. — С какой ты гильдии? И по какому праву устраиваешь дебоши?

Влад побледнел еще больше, если это было возможно. Его и без того ослабевшие ноги задрожали. Драконоборца знали все — и знали, что шутить с ним не стоит. Этот человек в одиночку убил стаю предателя Всеволода, а ведь там были даже звери четвёртой ступени.

— Я… я из Северной гильдии, — пролепетал Влад, пытаясь выпрямиться и встать прямо, но сил не хватало. — Питомец второй ступени…

— Второй ступени? — Драконоборец насмешливо изогнул бровь. — А ведешь себя так, будто весь мир в твоей власти.

Иван схватил Влада за ворот куртки и легко поднял его на несколько сантиметров над землей, словно тот был просто непослушным мальчишкой.

— Орешь на жену при людях, пугаешь граждан, позоришь звание Зверолова. Думаешь, герб дает тебе такое право, да?

— Нет, нет! Простите! — Влад болтался в железной хватке, как тряпичная кукла. — Я не хотел… это все эль проклятый… больше не буду!

— Не будешь, — согласился Драконоборец с холодной усмешкой. — Потому что завтра явишься в участок королевской стражи. Будешь месяц чистить конюшни — может, это отобьет у тебя охоту позорить гильдию. А сейчас иди домой. Трезвей. И чтобы я больше не слышал жалоб на твое поведение.

Он отпустил Влада, и тот тяжело рухнул на землю, едва удержавшись на ногах. Не говоря больше ни слова, покорно поплелся прочь. Теперь в его походке не было ни капли прежней наглости.

Драконоборец проводил его взглядом, а затем повернулся к толпе любопытных торговцев, которые наблюдали за сценой с безопасного расстояния.

— Расходимся, — коротко приказал он. — Представление окончено.

Фома быстро отвернулся к своему прилавку, не желая привлекать внимание грозного Ивана. Сердце колотилось — что, если Драконоборец заметил что-то странное в том, как внезапно ослаб пьяный Зверолов. Хотя с чего бы? Это ведь явно совпадение какое-то. Плащ Ивана мелькнул между рядами, и вскоре он растворился в толпе.

Мила медленно поднялась с колен, все еще сжимая треснувшую корзину. Она смотрела на Фому благодарными глазами.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Он не всегда такой… Только когда выпьет… Раньше он был другим…

— Бывает, — кивнул Фома и тепло улыбнулся. — Идите домой, да не слушай его пьяные слова. Не ваша это вина. Никто не виноват в том, что дети не приходят. Не угадаешь тут… Жену и без детей любить можно.

Женщина улыбнулась — первый раз за всю эту неприятную сцену. Она перестала сутулиться и пошла прочь уже другой дорогой.

Торговцы на рынке переглядывались и шептались, но никто не решался подойти к Фоме с вопросами. Все видели, что произошло что-то странное, но объяснить это никто не мог.

Полный уверенности в собственной правоте, Фома начал собирать товар. Руки работали быстро и ловко — энергия бурлила в каждой жилке. Дома его ждала больная жена, и теперь у него была сила, чтобы ей помочь.

Фома прикрыл прилавок раньше обычного — необъяснимый зуд в мышцах гнал его прочь. Может, к Илье заглянуть? Старший сын работал в кузне, и Фома давно собирался проведать его. Особенно после всех этих слухов про закрытый Раскол и неспокойные времена.

Но внезапный приступ лихорадочного озноба остановил его.

Дорога показалась ему короче обычного, словно ноги несли сами собой. Дом встретил запахом ужина и треском поленьев в печи, но что-то в этом уюте показалось Фоме неправильным.

Агнесса хлопотала у печи, помешивая что-то в чугунке. Раньше она всегда поворачивалась к нему с улыбкой, когда он возвращался с рынка, но сейчас даже не подняла головы. Только плечи её чуть сжались, будто от внезапного холода.

— Агнесса? — позвал он негромко.

Она вздрогнула, деревянная ложка выскользнула из рук и со стуком упала на каменный пол. Наклонилась поднять, но движения были какими-то неловкими — руки не слушались.

— Фома… — Голос жены звучал устало, как у человека после тяжёлой болезни. — Ты рано сегодня.

Фома присмотрелся к ней внимательнее и ужаснулся. За последний месяц Агнесса осунулась. Щёки провалились, а сама она стала такой худой, что платье висело на ней мешком. Когда они поженились, она была круглолицей весёлой девкой с румянцем во всю щеку. Теперь же кожа её приобрела нездоровый оттенок.

— Что с тобой? Всё хуже? — Фома шагнул к жене, но та почему-то отступила на шаг, прижавшись спиной к печи.

— Не знаю… — Агнесса провела рукой по лицу. — Всё валится из рук. Силы нет никакой.

Фома нахмурился. Жена всегда была крепкой, работящей женщиной, которая управлялась с хозяйством не хуже мужика.

Они поужинали в молчании. Агнесса почти не ела, только ковыряла ложкой, а Фома, наоборот, уплетал за двоих, но сытости так и не почувствовал. Словно он жевал пресную труху, которая не приносила ни капли насыщения, лишь разжигая желудочный спазм.

Когда пришло время ложиться спать, Фома лёг на свою сторону кровати и протянул руку к жене. Агнесса позволила себя обнять, но тело её было напряжённым.

— Ты холодная, — пробормотал Фома, прижимая её к себе сильнее. — Согреешься.

Но вместо тепла от его кожи исходил сладковатый запах, напоминающий увядающие цветы. Фома сам его чувствовал, но не мог понять, откуда он берётся.

Во сне Агнесса инстинктивно отодвинулась от мужа, повернувшись к стене. Даже спящая, она чувствовала что-то неправильное в его прикосновениях.

Фома лежал и не мог уснуть.

Дёсны ныли тупой, пульсирующей болью. Фома осторожно ощупал рот языком и ужаснулся — зубы стали острее. Что за чертовщина?

А утром Агнесса едва поднялась с кровати. Лицо её было таким бледным, что Фома испугался не на шутку.

— Собирайся, — сказал он, натягивая рубаху. — Ведём тебя к лекарю.

Агнесса не стала возражать, что было совсем на неё не похоже. Раньше она бы отмахнулась, сказала, что само пройдёт, что денег жалко тратить на пустяки. Теперь только кивнула, словно сил спорить просто не было.

Дом лекаря Микулы стоял на углу главной улицы, и его сразу можно было узнать по резным ставням и пучкам сушёных трав, что свисали под карнизом. Едва переступив порог, Фома почувствовал, как густой запах ударил в ноздри.

Микула был невысоким седобородым старичком. На плече у него сидел Светлокрыл. Перья у птицы были белесые, почти призрачные, а на крыльях переливались серебристые полоски, которые вспыхивали при движении.

— На кровать, — коротко приказал лекарь, указывая на узкую лежанку у стены.

Фома осторожно уложил жену. Агнесса была так легка, что казалось — рассыплется, как высохший лист. Кожа у неё стала почти прозрачной.

Микула подошёл и присел на краешек кровати. Осторожно оттянул нижнее веко, заглядывая в глаз, после чего повернул Агнессу набок и приложил ухо к её спине между лопаток. Слушал внимательно, наклонив седую голову, а Светлокрыл тем временем переступал лапками по его плечу, словно тоже прислушивался.

— Светлокрыл, — негромко позвал лекарь, выпрямляясь. — Покажи. Что с женщиной?

Птица слетела с плеча хозяина почти бесшумным движением. Села на край кровати рядом с Агнессой и наклонила головку набок, всматриваясь в бледное лицо.

Наконец Светлокрыл вернулся к хозяину, взлетел на плечо и тихонько пропищал.

— Ничего, — пробормотал Микула, почёсывая бороду. — Светлокрыл говорит — никаких болезней, проклятий или ядов. А выглядит твоя жена так, словно месяц голодала. Чрезмерное истощение, больше ничего. — Лекарь пристально посмотрел на Фому. — Может, недоедаете? Или работаете сверх сил?

— Да что ты! — Фома аж подскочил от возмущения. — Мы люди торговые, не какие-нибудь попрошайки! Едим досыта, работаем в меру. Агнесса у меня хозяйка хорошая, дом ведёт, на рынок ходит…

Он говорил, размахивая руками, пытаясь убедить лекаря, что в их доме всё в порядке. Но вдруг заметил, что Светлокрыл, который до этого момента полностью его игнорировал, медленно повернул к нему головку.

Птичьи глаза вдруг расширились, став неестественно круглыми. Зверёк замер, не сводя взгляда с лица торговца. В комнате было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание Агнессы.

Фома попытался отвести глаза, но не смог. Взгляд Светлокрыла был слишком пронзительным. Словно маленький зверь видел что-то такое, чего не видел его хозяин.

Горло у Фомы пересохло. Ладони стали влажными от пота. Он чувствовал, как под этим немигающим взглядом что-то внутри него начинает ёжиться.

— Светлокрыл? — Микула нахмурился, посмотрев на застывшего питомца. — Что с тобой, дружок?

Лекарь протянул руку, чтобы погладить птицу по голове, но Светлокрыл даже не дрогнул. Продолжал смотреть на Фому, не мигая.

— Не знаю тогда, что и сказать, — развёл руками Микула, так и не сумев отвлечь питомца. — Больше отдыхать ей надо, мясо есть, молоко парное пить. Авось пройдёт само. — Он покосился на всё ещё застывшего Светлокрыла. — А этого потом проверю — что-то он сегодня странно себя ведёт.

Фома поспешно поднялся с лавки, чувствуя, как рубаха прилипла к спине. Взял жену под руку.

— Пойдём, Агнесса. Домой пойдём.

На обратном пути Фома обнял жену за плечи, пытаясь согреть и утешить.

Агнесса интуитивно отпрянула от мужа.

— В чём дело? — спросил Фома прямо. — Что не так?

Жена растерянно посмотрела на него и покачала головой.

— Не знаю… — Голос её дрожал. — Не могу объяснить. Но… но рядом с тобой мне страшно. Словно ты не ты.

* * *

Утром Фому разбудили крики с улицы. Он вскочил с кровати, натянул штаны и выглянул в окно. По мостовой бежала Дарья, жена торговца Семёна, что держал соседнюю лавку. Волосы её растрепались, а сама она громко причитала, на весь квартал.

— Помогите! Люди добрые, помогите! Семён… мой Семёнушка…

Фома накинул рубаху и выскочил на улицу. К дому уже сбежались соседи, толпились у порога и шушукались между собой. Дарья металась среди них, хваталась за рукава, умоляла о помощи.

— Что случилось? — спросил Фома, хотя по лицам людей уже понял — ничего хорошего.

— Семён… — всхлипнула Дарья. — Умер во сне. Просто… просто лежит. Не дышит.

Она повела всех в дом.

Фома подошёл ближе и ужаснулся. Тело Семёна словно высохло изнутри. Кожа обтянула кости так туго, что проступали все рёбра. Глаза запали глубоко в глазницы. Он лежал с открытым ртом, и казалось, что его просто выпотрошили, оставив одну оболочку.

— Господи… — прошептал кто-то из соседей. — На что он похож…

Через час прибыл лекарь. Его лицо было мрачным.

— Сердце остановилось, — констатировал он. — Но отчего… не знаю. Выглядит так, словно месяцами голодал. Сегодня утром умер Прохор, рыбак. Вот точно такая же беда. Похоже, у нас в городе какая-то болезнь.

Толпа постепенно разошлась, оставив вдову с её горем. Фома побрёл домой, но в голове крутились тревожные мысли. Семён ещё совсем недавно был здоров, а сегодня умер. И выглядел точно так же, как старый рыбак Прохор, который тоже умер сегодня утром.

Прохор…

Фома остановился как вкопанный. Прохор тоже умер внезапно. Но если рыбак был стариком, то Семён-то нет!

А ещё вчера, когда он коснулся плеча Прохора на рынке… старик вдруг ослаб.

Фома вернулся домой и закрыл за собой дверь. Засов лязгнул, отсекая его от сквозняка.

Агнесса стояла посреди тускло освещенной комнаты, вцепившись побелевшими пальцами в край обеденного стола. Костяшки её пальцев заострились, в воздухе висел застоявшийся запах травяных отваров и неуловимой горечи — запах долгой болезни.

Дыхание жены едва вырывалось из впалой груди, каждый вдох давался ей с видимым трудом.

— Фома… — прошептала она. Голос был сухим, надтреснутым. По её впалой щеке медленно покатилась одинокая слеза. — Семён умер, да? Болезнь? Что со мной, милый? Я словно… таю… Ничего не болит, но сил нет. Совсем нет сил.

Грудь Фомы стянуло от жалости.

Это же его Агнесса. Его жена, с которой они не один пуд соли съели. Он шагнул к ней, искренне желая обнять и защитить от этой невидимой, высасывающей силы напасти. Шаг дался тяжело — собственные суставы вдруг ни с того ни с сего заныли тупой болью, а кожа на руках слегка потемнела и огрубела.

— Сейчас, родная, сейчас ляжешь. Отдохнёшь, — пробормотал он глухо, протягивая к ней свои неповоротливые пальцы.

Он осторожно обнял её за плечи, прижимая к своей груди. И в этот момент что-то изменилось. Как только его грубые ладони легли на её истончившуюся ткань платья, сквозь больные суставы Фомы потекло тепло. Оно было похоже на спасительный глоток ледяной воды в жаркий день.

Глухое нытьё в мышцах начало утихать.

Фоме на мгновение показалось, что это просто чудотворная сила их близости, простое человеческое утешение.

Он закрыл глаза с тяжелым вздохом облегчения, неосознанно прижимая жену к себе ещё крепче. Ему становилось удивительно легко.

Он не обратил внимания на то, что в его объятиях Агнесса обмякла ещё сильнее. Фома лишь нежно гладил её по вздрагивающей спине, искренне веря, что баюкает и успокаивает больную жену, а его собственная слабость отступает просто от того, что он наконец-то оказался в родном доме, рядом с любимой.

В самой глубине сознания, там, где прячутся самые страшные мысли, ледяным голоском прошептал ужас:

Тебе хорошо, потому что она умирает.

Фома резко распахнул глаза, отгоняя чудовищную мысль. Бред. Это просто бред. Он лишь нежно гладил её по вздрагивающей спине, искренне веря, что баюкает и успокаивает больную жену.