Царство Македония, город Амфиполь, середина июня 311 года до н. э.

Храм Артемиды на северной стороне главной площади мало похож на классический греческий храм. Никаких тебе дорических колонн, открытого на все стороны света широкого крыльца, а лишь высокий глухой забор, огораживающий внутренний двор с алтарем посредине.

Я пристально смотрю на эту стену из прямоугольных каменных блоков совсем не потому, что почитатель богини Артемиды или ценитель архаичной архитектуры. Совсем нет! Мой взгляд оценивает, скорее, не достоинства этого строения, а его уязвимость, а именно, как с наименьшими потерями ворваться вовнутрь этой постройки.

Дело в том, что там, в храме, засел Главкий с отрядом своих воинов. Сколько их — никто толком не знает. По словам Леонида, полусотня эпирских гоплитов — точно, а сколько еще фракийцев…? Это, к сожалению, может сказать только лишь сама Артемида.

Терять бойцов при штурме не хочется: большие потери нарушат мой ореол везунчика и любимца Богов. Да и ситуация еще не прояснилась до конца, так что каждый человек по-прежнему на счету. Была поначалу мысль сжечь на хрен весь храм целиком, но я сразу же отмел ее. Почему? Да, тут и отвечать нечего — стоит лишь взглянуть на лица моих бойцов. Эти люди еще не достигли той стадии нигилизма, чтобы спокойно жечь храмы своих Богов. Чужих можно и даже нужно, а вот своих…

Мой замерший на воротах храма взгляд фиксирует, как приоткрылась маленькая калитка рядом, и оттуда вышел человечек в белом гиматии и с бритой наголо головой.

«Неужто наши друзья решили сдаться». — Вспыхивает радостная надежда, но стоящий рядом Леонид тут же ее тушит.

— Это жрец Артемиды, — выдает он безапелляционно. — Ставлю драхму против обола, что Главкий запросил защиты богини.

«Вот дерьмо!» — мысленно не сдерживаю ругательство. Что значит защита храма, я прекрасно знаю. С давних времен в Элладе любой преступник или просто преследуемый может укрыться в храме. Пока он находится под защитой Олимпийских богов, трогать его в стенах святилища нельзя.

На моей памяти было только одно нарушение этого неписанного закона. Это когда Мелеагр укрылся в храме Зевса в Вавилоне, а Пердикка все равно приказал убить его прямо у алтаря. После того случая все македоняне и греки в Вавилоне стали смотреть на Пердикку как на покойника. То, что Зевс скоро и строго накажет нарушителя, ни у кого не вызывало сомнений. И кто теперь скажет, что они были неправы, быть убитым своими же соратниками и подчиненными, чем не кара богов!

Не то чтобы я сильно верю во все это, дело не в этом. Главное, в это верят мои воины и командиры, а мне сильно не хочется, чтобы они смотрели на меня как на обреченного.

«Это плохо для имиджа!» — усмехнувшись, дожидаюсь, пока жрец подойдет ближе, а тот, остановившись в шаге от меня, сложил ладошки к груди и склонил голову.

— Великий царь, — начал он, точно выделив меня из ряда стоящих рядом Леонида, Феодота и Аристолеона, — я, главный жрец храма Бессмертной богини-охотницы Артемиды, пришел известить тебя, что люди, спрятавшиеся в храме, запросили защиты Богини.

Перевожу вопросительный взгляд на Леонида, мол, и что делать? Тот лишь пожимает плечами, а наварх, наоборот, решает высказаться.

— Да пусть сидят. Возьмем храм в кольцо, голод не тетка, жрать захотят — сами выйдут.

Такой подход самый очевидный, но и самый рискованный. Наш собственный опыт тому порука. Когда воины Леонида вошли в город, то главное сражение развернулось как раз здесь, на центральной площади. Главкий выстроил свои шеренги так, чтобы не позволить Леониду вывести своих воинов с узких улочек и собрать разрозненные отряды в единый кулак. Тем самым он лишил своего противника главного козыря — численного преимущества. Чем бы эта битва закончилась, неизвестно, но в момент наивысшего накала в тыл Главкию ударил мой отряд. Этот удар мгновенно перевернул ситуацию, и, если бы не так удачно для них подвернувшийся храм Артемиды, то последние воины Главкия сейчас бы лежали рядом с остальными.

Обернувшись, смотрю на площадь, заваленную телами. В подавляющем большинстве это фракийцы, но кое-где вижу и своих воинов. Сражение только-только закончилось, и еще не успели убрать мертвых.

«А что, если войско Кассандра подойдет раньше, чем осажденные сдадутся? — задаю себе вполне здравый вопрос и сам же отвечаю. — Начнется штурм, а тогда Главкий сможет вернуть мне должок и повторить то, что я сегодня проделал с его обороной».

Обдумав все хорошенько, произношу вслух, ни к кому не обращаясь.

— Нет, эту занозу оставлять нельзя! — сказав, упираюсь взглядом в жреца и одеваю на лицо радушную улыбку. — Пойдем-ка, святой отец, поговорим с твоими незваными гостями.

Приобняв жреца за плечи, разворачиваю его обратно и веду к воротам. На пути нас догоняет Леонид и три щитоносца. Два из них выходят вперед, дабы прикрыть меня от стрел, а третий и Леонид занимают позиции по бокам.

«Ну вот, теперь я как в крепости». — Мысленно иронизирую, но действия своего стратега одобряю. Я частенько заигрываюсь, забывая о безопасности, и то, что Леонид не боится в таких случаях проявлять инициативу, дорогого стоит.

Останавливаюсь в пяти шагах от ворот и сканирую взглядом верхний край стены. Поверх нее вижу лишь головы нескольких стрелков и самого Главкия. Такое маленькое количество зрителей меня не устраивает, и я кричу так, чтобы меня было слышно по всему храмовому двору.

— Эй, Главкий! С тобой говорит Великий царь Геракл.

Надрываю горло по максимуму, дабы меня услышали в первую очередь простые воины за стеной. Им, в отличие от их командира, высиживать тут нечего. Они хорошо понимают: скоро в храме не останется ни еды, ни воды, и все равно придется сдаваться. Тогда почему бы этого не сделать сейчас, особенно если предлагают приемлемые условия. Главкий может не согласиться, ему есть что терять, Кассандр не простит потерю бесценного пленника, а вот другим воинам эти игры неинтересны. Они наемники и сражаются только тогда, когда есть шанс на победу. В нынешней ситуации, на их взгляд, шансов нет, а значит, надо договариваться. На это весь мой расчет.

Поэтому, не дожидаясь ответа, продолжаю.

— Предлагаю тебе и твоим воинам выбор: либо вы переходите на службу ко мне, либо покидаете город. Даю слово, что каждый, кто не захочет встать в ряды моего войска, но выйдет из городских ворот до заката солнца, останется при оружии и том имуществе, что он сможет унести на себе. Порукой тому слово Геракла, непобедимого царя и сына Великого Александра!

Провожу взглядом по верхушке стены и вижу, что фанатов у меня прибавилось. Это значит, меня услышали, и зерно упало в благодатную землю. Осталось только дождаться урожая. Дабы ускорить процесс в нужном направлении, меняю пряник на кнут.

— Помните, до заката! Потом уже пощады не будет. И если вы надеетесь на защиту Артемиды, то зря! Мой Божественный предок, отец всех Богов, Зевс Громовержец договорится с богиней-охотницей. Я поставлю ей новый храм в десять раз больше и богаче, а этот сожгу вместе со всеми, кто посмел поднять оружие против своих царей.

На мою пламенную речь Главкий наморщился, словно откусил половину лимона, и, отобрав лук у стрелка, наложил стрелу.

— Уходи, царь, не искушай судьбу! — Он натянул тетиву, демонстрируя серьезность своих намерений.

Защита вокруг меня сразу же еще уплотнилась, образуя стену щитов, но я поднял руку, успокаивая всех.

— Ладно, Главкий, мы уходим. Ты сам выбрал свою судьбу, но я верен своему слову, и до заката каждый, кто решится, может покинуть Амфиполь с оружием и нажитыми деньгами.

Последние слова я впечатываю особенно четко, поскольку считаю, что эпироты могут и не захотеть вступить в мое войско, а вот оружие и броня для каждого нынешнего воина — такая большая ценность, что и не переоценить. Щит, панцирь, меч и копье — все это копится из поколения в поколение, передается от отца к сыну, и восполнить такую утрату за короткую жизнь воина практически нереально. А кому нужен наемник без оружия⁈ Правильно, никому! Тогда зачем воину-наемнику цепляться за жизнь, если возможности заниматься своим ремеслом у него не будет. Без заработка тут не прожить, пособие по безработице никто не заплатит, и голодная смерть — это не фигура речи. Поэтому я и делаю столь щедрое предложение, дабы вычеркнуть из голов бойцов Главкия фатальный настрой типа — все равно помирать, так уж лучше в славном бою, чем в позорной и голодной безвестности.

Закрываясь щитами, медленно отходим назад, постоянно сканируя глазами верхушку стены. Для щитоносца увидеть момент выстрела — уже полдела, но противник соблюдает неписанные правила. Никто не пытается выстрелить исподтишка, и мы выходим из зоны обстрела.

На лицах ждущих меня командиров написано явное облегчение и скрытое осуждение одновременно, мол, действия твои одобряем, но зачем самому-то так рисковать. Сказать мне такое вслух они не могут, я ведь царь, могу и осерчать. На подобную дерзость мог бы отважиться только Эней, но его здесь нет, и, значит, нравоучений не будет.

Обвожу довольным взглядом своих офицеров и подначиваю их.

— Ставлю десять к одному, что сдадутся еще до заката. Кто готов поспорить?

Аристолеон и Леонид лишь пожимают плечами, мол, все в воле Олимпийских Богов, а Феодот вдруг разошелся.

— Ааа, была не была!

Сунув два пальца в висящий на поясе мешочек, он выудил оттуда большую серебряную тетрадрахму и, подкинув ее в воздух, поймал на лету.

— Один к десяти? До заката? — смотря мне в глаза, он повторил условия и, получив от меня подтверждающий кивок, решительно прорычал. — Ставлю!

Раскрыв ладонь, Феодот показал монету, на что Леонид осуждающе покачал головой, а Аристолеон сгреб тетрадрахму с широкой лапы синтагматарха и посмотрел на меня. У меня с собой денег нет, но, раз уж я это затеял, то, вытащив из ножен свой меч, подаю его наварху рукоятью вперед.

Меч хорошего железа многократной перековки, стоит даже дороже сорока драхм, так что я с уверенностью ставлю его на кон. Наварх принимает оружие и, проведя пальцем по отточенному лезвию, поднимает глаза к небу.

— Что ж, посмотрим! До заката не так уж долго осталось.

* * *

Солнце уже опустилось за крыши домов, но до заката, на вскидку, еще час-полтора. Я сижу на дубовой колоде во дворе ближайшего к площади дома. Феодот с Гурушем жарят на вертеле тушку курицы, а только что вернувшийся Леонид докладывает, как обстоят дела в городе.

— Мой царь, как ты и приказал, я отправил дальние дозоры по всем дорогам, что ведут к Амфиполю. Как на восток, так и на запад. В самом городе ворота закрыты, на всех башнях дозорные смотрят в оба. Убитых за два дня фракийцев я приказал закопать в общей могиле сегодня, а своих похороним завтра, с восходом. — Чуть замявшись, словно подсчитывая, он все же выдал цифру. — У нас потерь немного. Убитых пятеро, и еще раненых два десятка. Асклепиад (врач) Гедросий ими уже занимается.

На все это я удовлетворенно киваю, а таксиарх продолжает.

— Вокруг кораблей тоже выставили охрану, но Аристолеон недоволен, говорит, надо бы их в море вывести, уж больно они тут на берегу уязвимы. Испереживался весь, сказал, что там, у реки, будет ночевать вместе со своими.

«Пожалуй, прав наварх-то! — мысленно соглашаюсь с Аристолеоном. — Надо будет поутру отправить корабли в море, а заодно и крепость Эйон занять. Устье реки надо держать под контролем».

Краем глаза замечаю, что жарящий мясо Феодот все чаще стал поглядывать на солнце, которое уже полностью скрылось за крышами домов.

«Переживает бедняга! — с усмешкой подтруниваю над синтагматрахом. — Кому ж охота со своими кровными расставься!»

В этот момент слышу крик дозорного с крыши и поднимаю голову.

— Ворота открываются!

По двору несется надрывный вопль, но я особо не тревожусь. На площади дежурит вторая синтагма аргираспидов под командованием Приама, и ее вполне достаточно, чтобы сдержать любую попытку прорыва.

Неторопливо поднимаюсь и с усмешкой киваю Феодоту.

— Пошли, узнаем, кому из нас подфартило.

Тот, с тоской посмотрев на уже подрумянившуюся курицу, с сомнением зыркнул на Гуруша.

— Справишься?

Дальше я уже не слышу и выхожу со двора. Сразу за мной Леонид и десяток охраны. Феодот, на ходу затягивая пояс с мечом, пристраивается последним.

Едва выхожу на площадь, то с первого же взгляда вижу, что волноваться не о чем — это не попытка прорыва. Появившаяся из ворот храма пятерка воинов демонстративно складывает свои мечи на землю и только после этого направляется в нашу сторону.

Синтагма Приама тем не менее копий не опускает, показывая, что готова перейти в атаку в любой момент.

Бросаю на ходу Приаму — ничего не предпринимать без приказа, а сам выхожу вперед и спокойно дожидаюсь, когда подойдет пятерка парламентеров.

Те останавливаются в пяти шагах, и от всех начинает говорить высокий воин с густой черной бородой во фракийском шлеме.

— Я, сотник Ситалк, приветствую тебя, Великий царь Геракл! — Он изобразил глубокий поклон, и его сотоварищи тоже начали дружно, но неумело кланяться.

Не тороплюсь отвечать на приветствие, а стоящий рядом Леонид склоняется к моему уху.

— Трое бородатых — фракийцы, а те двое, что держатся чуть позади — эпироты. — Немного помолчав, он добавил еще. — Главкия чего-то не видно.

Я уже начинаю догадываться, почему с переговорщиками нет их командира. И обхожусь без приветствия.

— Так с чем пришел-то, сотник?

— Так это… — Тот озабоченно запустил пятерню в бороду. — Ты сказал, ежели до заката, то выпустишь с оружием.

Он выразительно посмотрел на красную полосу горизонта, мол, мы успели. Это понятно, но у меня остались вопросы, и я не спешу облегчать ему жизнь.

— А командира вашего отчего не видать? — Пытливо всматриваюсь в лицо фракийца, а тот тяжело вздыхает.

— Мы Кассандру служили честно, но воевать против тебя, Геракл, уговору не было. — Он мрачно насупился. — Общество поразмыслило да так Главкию и сказало, мол, хотим принять предложение царя и уйти. А он в ответ что…! Давай браниться да грозиться. Слово за слово… В общем, вон он там, за воротами, лежит вместе со своими ближниками.

Бородатый оглянулся назад и, найдя глазами эпиротов, натужно выкрикнул.

— Ведь так, братья?

Двое эпирских воинов дружно закивали, мол, все так и было, никто Главкия убивать не хотел. Мне по большому счету все равно, так было или нет. В честной драке Главкия зарезали или ударом в спину на всякий случай, чтобы воду не мутил.

Мне без разницы, но мое молчание бородатый воспринимает как сомнение, и в его голосе появляется нервозность.

— Ты обещал, царь… — начинает он, но я обрываю его на полуслове.

— Я свои обещания не забываю, — Грозно нахмурив брови, обвожу воинов строгим взглядом, — напоминать мне не надо. Слово мое крепкое, как сказал, так и будет. Можете уходить с оружием и имуществом, что на себе унесете, мои бойцы препон чинить не будут.

Напряжение спало с лица фракийца, но он все еще в некотором замешательстве.

— Тут это, вот еще… — Он вновь затеребил свою бороду. — Ты говорил, что… В общем, мы бы к тебе на службу хотели бы. Возьмешь?

Я вижу, что стоящие передо мной воины — опытные бойцы, и мне такие нужны, но стоит ли брать тех, кто только что предал своего прежнего хозяина… Это вопрос!

Поэтому мой взгляд по-прежнему суров, и вместо ответа я подзываю Феодота и киваю ему на ворота храма.

— Сходи-ка, дружище, глянь на трупы во дворе.

Тот недоуменно смотрит на меня, мол, чего на них глазеть-то, и тогда я поясняю.

— Посмотри и скажи мне, как умер Главкий? В честной драке тот погиб, как нам тут рассказывают, или его в спину зарезали исподтишка?

Феодот уже сделал шаг, но бородатый остановил его.

— Не надо ходить. Понял я! — Он поднял на меня вновь насторожившийся взгляд. — Так что, уйти-то дашь?

Шагнув чуть в сторону, делаю характерный жест рукой, мол, скатертью дорога, я слово свое держу.