Царство Македония, город Амфиполь, середина июня 311 года до н. э.

Стена с восточной стороны акрополя невысока, в два человеческих роста не более. Видно, что строители делали ставку на неприступную отвесность скалы, и сегодня я с уверенностью могу сказать, что она их подвела.

Улыбнувшись этой мысли, выглядываю в бойницу и смотрю на людей, копошащихся внизу на карнизе.

«Трое. Один, явно военный, остальные…» — невольно пожимаю плечам, а склонившийся над парапетом Феодот уже кричит им:

— Кто такие? Чего хотите?

— Ты кто? — летит снизу, и Феодот отвечает с усмешкой:

— А вам кого надо?

Вижу, что подобная безинформативная перепалка может продолжаться долго, и останавливаю словоохотливого синтагматарха. Моя рука ложится ему на плечо: мол, подожди, и я уже сам кричу вниз:

— Я, царь Геракл, а тот, кто хочет говорить со мной, пусть поднимается сюда. — Сказав, жестом показываю: — Давай!

Разматываясь на лету, вниз полетела веревка, и я вижу, как поймавший ее седобородый мужчина с сомнением покосился на своих товарищей. «А залезу ли я?» — говорит его растерянное лицо и поза, но крик Феодота разряжает это недоумение.

— Привязывайся, мы тебя затащим.

Два воина вместе со своим командиром взялись за канат, и вскоре над парапетом показалась седая голова первого гостя. Веревка вновь пошла вниз, а Феодот тут же старательно обыскал парламентера.

Оружия у него не нашлось, и, дав ему отдышаться, я упираюсь взглядом в настороженные, чуть навыкате глаза.

— Ну…?

В ответ седой напряженно вгляделся в темноту вокруг и, нервно потеребив тяжелую золотую цепь на груди, обвел глазами толпящихся вокруг воинов.

— Хотелось бы без свидетелей… — Он смущенно опустил глаза: мол, не в обиду, но мы сильно рискуем.

Тут же, поймав гневный взгляд Феодота, он осознал допущенную ошибку и добавил полагающийся титул:

— … Великий царь! Да простит мне, Великий царь, допущенную бестактность. — Склонив голову, он попытался исправить упущение, и я милостиво киваю: мол, на первый раз…

За это время бойцы подняли еще двоих. Одного — в формованном кожаном доспехе и мечом на широком поясе, а второго — в простом хитоне без каких-либо украшений и защиты.

Меч у первого сразу же отобрали, и после тщательного обыска всех троих повели всё к тому же зданию цитадели.

Проводив их глазами, я повернулся к Феодоту:

— Что скажешь?

Тот пожал плечами: мол, не моего это ума дело, но свое суждение все-таки выдал:

— Думаю, Главкий одумался и хочет поторговаться.

Ничего больше не сказав, я молча зашагал к спуску со стены, одновременно обдумывая ситуацию.

«Нет, дружище Феодот, эти пришли не от Главкия, — уверенно произношу про себя. — Если бы комендант решился на тайную сдачу позиций, то от него пришел бы один посланник, а тут целых трое. Значит, все они представляют какие-то силы в городе, которые не доверяют друг другу. Поэтому каждая и прислала своего представителя, дабы сговор не прошел за их счет».

Так размышляя, возвращаюсь к зданию цитадели и, зайдя внутрь, вижу, что послов завели в тот самый зал, который я покинул около получаса назад. Захожу вслед за ними и провожу глазами по полутемному пространству. Роксаны тут, конечно, уже нет: ее, как я и приказал, увели наверх к сыну, а вот троица моих незваных гостей жмется в центре комнаты и настороженно крутит головами.

Зашедший за мной Феодот закрыл двери и застыл стражем у входа, а я делаю недвусмысленный жест: мол, слушаю вас, господа!

Первым начал седой, и уже по всем правилам:

— Великий царь, народ города Амфиполь послал меня, архонта Гесилая, дабы сказать тебе: мы не хотим воевать против тебя и царя Александра IV. Заточение юного царя в нашем акрополе — дело рук Кассандра и его цепного пса Главкия. Граждане полиса всегда были против этого и сейчас готовы оказать любую поддержку своим законным царям.

Посланник замолчал, и в наступившей тишине я жду, когда же последует «если». Ждать пришлось недолго, и через пару мгновений седой со смирением на лице склонил голову:

— Весь город встанет на сторону Великого царя Геракла, если он даст слово, что его армия не тронет город, имущество и жизнь граждан Амфиполя.

«Вот и условие!» — мысленно усмехнувшись, понимаю, что мои недавние угрозы подействовали и не зря я рисковал под обстрелом.

Ничего не отвечая, перевожу вопросительный взгляд на посла в панцире — мол, одну сторону я услышал, что ты скажешь? Этим безмолвным жестом я показываю: от меня не укрылось, что посольство представляет не только горожан.

Чуть замявшись, словно бы окончательно решившись лишь в последний момент, воин представился:

— Я лохаг Инеспий, командую лохосом македонской пехоты в городе, и мои парни послали меня сказать тебе, царь Геракл: мы не пойдем против сыновей Великого Александра.

Вижу, что он не закончил, и, смотря ему прямо в глаза, жду продолжения. Тот же, извиняюще развел руками:

— Вот только, Великий царь, нас, македонян в гарнизоне, немного. Мой лохос — это и все! Остальные эпирцы и фракийцы. — Тут он криво усмехнулся. — Кассандр в таком деле македонянам не доверяет, предпочитает наемников из инородцев.

Несмотря на малость отряда перебежчиков, все равно считаю новость хорошей. Главное в ней, что македоняне не хотят поднимать оружие против сыновей Александра. На это и была моя основная ставка. Воевать за одного царя против другого — такое в порядке вещей для Македонии, а вот поднять оружие против обоих царей, встать на сторону мятежников — это уж точно неправое дело.

«Хорошо, что Кассандр в своем всепоглощающем желании водрузить на себя царский венец оказался настолько слеп, — иронично замечаю про себя. — Ведь прикрываясь сыном Роксаны и держа его на троне как марионетку, он нашел бы куда большую поддержку среди македонян».

Не сводя глаз с лица лохага, задаю вопрос, волнующий меня сейчас больше всего:

— Кроме твоего отряда, сколько еще воинов в гарнизоне?

— До вчерашних потерь было две синтагмы фракийцев и полусотня эпирских гоплитов. — Инеспий отвечает не задумываясь, и я тут же подсчитываю в уме.

«Вчера после штурма на двор вытащили двадцать семь тел защитников акрополя. Феодот уверенно опознал в них фракийцев, значит, под командой Главкия осталось чуть меньше пятисот легковооруженных фракийских фалангитов и полста тяжелых гоплитов из Эпира».

Сила немалая, если она спаяна дисциплиной и преданностью. Именно об этом мой второй вопрос:

— Насколько опытны воины Главкия и до каких пределов тот может рассчитывать на их преданность?

Тут лицо македонянина помрачнело:

— К моему сожалению, фракийцы — вояки бывалые и на службе Кассандра уже давно. Эпирцев прислали сюда недавно, но сам отряд наемников спаян и дисциплинирован. Одолеть их будет непросто, но я надеюсь, что боги пошлют нам удачу, ведь на нашей стороне правда.

Чувствую в голосе лохага внутреннюю уверенность и добавляю во взгляд одобрения:

— В этом можешь не сомневаться, Зевс Громовержец не оставит своих внуков, как не оставлял своего сына и нашего отца Александра Великого.

На мои слова воин почтительно склонил голову, и я добавляю, дабы поставить окончательную точку:

— Еще в одном ты можешь быть абсолютно уверен, Инеспий: сыновья Александра сумеют по достоинству оценить верность дому Аргеадов.

Сказав, перевожу взгляд на третьего посланника, при этом мысленно задаюсь вопросом:

«От граждан Амфиполя представитель был, от македонян гарнизона был, кого же представляет этот человек в заляпанном хитоне?»

С интересом всматриваюсь в широкоскулое лицо с карими живыми глазами, и под моим пронизывающим взглядом тот потупляет взор и, склонив голову, произносит:

— Я Эфон, сын Детера, из народа Эдоны. Мы живем в этих местах испокон веку. Раньше воевали с греками, но давно уже признали власть македонских царей. Мы мало знаем о событиях в Пелле и, если честно, при всем уважении к Великому царю Гераклу, нам все равно, кто там на троне Македонии. — Тут он извиняюще сложил руки на груди и добавил: — Но мы слышали, что скоро здесь высадится большая армия и люди обеспокоены. Мы не хотим вмешиваться в борьбу македонян, но, если Великий царь пообещает не трогать наши деревни и храмы, народ эдонов готов оказать ему помощь с продовольствием и фуражом. Ведь большой армии нужно много еды.

Взяв паузу, пытаюсь быстро сообразить: не подстава ли это? Уж больно удачно всё складывается. Подумав, прихожу к выводу, что следует рискнуть.

«Упускать такой шанс нельзя!»

* * *

Солнечный диск еще не показался над горизонтом, но его близкое дыхание уже чувствуется в воздухе. Непроглядная чернота ночи посерела и будто бы стала не такой вязкой и липкой.

Я стою на башне акрополя и смотрю на северо-западную часть города. Городские кварталы еще еле просматриваются, но зато на фоне посеревшего неба четко вычерчивается вершина невысокого холма за рекой. Мой взгляд устремлен именно туда. Там, по договоренности с Леонидом, должен вспыхнуть костер, возвещающий, что городские ворота открыты и его отряды вошли в город.

Открыть северо-западные ворота пообещали мне вчерашние ночные гости. Несмотря на взаимное недоверие, и я, и они понимали, что потеря времени выгодна лишь Главкию. Со дня на день могла подойти помощь от Кассандра, и тогда ситуация многократно усложнится. Тем более что любое затягивание грозило утечкой информации, а посланцы не гарантировали, что смогут долго сохранить тайну.

В общем, договорились, что уже следующей ночью люди Инеспия откроют северо-западные ворота и впустят отряды Леонида в город. Я же в свою очередь пообещал, что мои воины не тронут дома и имущество горожан, а двинутся прямиком к центральной площади, где, по словам архонта Гесилая, устроили лагерь фракийцы Главкия.

В ту ночь я не стал тратить время на лишние переговоры, и едва мы достигли соглашения, как послы отбыли восвояси. Я же немедля отправил гонца к Леониду. Мое послание к нему кратко обрисовывало ситуацию и обговаривало способ связи. Другими словами, если заговорщики выполнят взятые на себя обязательства, то на вершине холма должен вспыхнуть костер. В ответ я со своим отрядом немедля выступлю Леониду навстречу, и мы возьмем в клещи спящий на площади гарнизон.

Время идет, и я уже начинаю волноваться: ведь каждое истекшее мгновение неумолимо приближает рассвет, а с ним и полный провал запланированной операции. Волнение вместе с бездеятельным ожиданием заставляет меня нервно ходить по площадке башни.

«Обидно будет, если не получится, — с досады закусываю губу, — а ведь так хорошо все начиналось!»

Дабы сильно не расстраиваться, уже начинаю успокаивать себя:

«Всё что ни делается — всё к лучшему! Может, и не стоило лезть в эту авантюру».

Едва я подумал об этом, как на далеком темном склоне явственно вспыхнула яркая точка костра.

— Есть! — азартно не сдерживаю вскрик и разом отбрасываю все сомнения.

Почти бегом устремляюсь к люку, ведущему во двор, и буквально скатываюсь по ступеням вниз.

Здесь, перед воротами, уже выстроены две синтагмы серебряных щитов. Весь отряд разбит на три колонны по десять лохосов в каждой. Одной из них командует Феодот, второй — синтагматарх Приам, а третью возглавляю я лично.

Еще на бегу кричу Феодоту:

— Начали!

Тот сразу же машет стоящим наготове бойцам, и через пару мгновений тяжелый запор на воротах уже сброшен наземь. Тяжелые створки со скрипом поползли внутрь, а первый десяток бойцов уже бросился вперед.

Здесь, на площади перед воротами акрополя, около сотни фракийцев. Они стерегут ворота на случай нашей вылазки. Задача сотни — сдержать первый удар и дождаться подхода Главкия с основными силами.

Фракийцы расположились на центральной площади с расчетом успеть отреагировать как на угрозу со стороны акрополя, так и со стороны северо-западных ворот. Сама площадь перед акрополем невелика, не более пятидесяти шагов в ширину, и полностью простреливается арбалетчиками со стены, поэтому сотник фракийцев поступил весьма разумно: он отвел своих бойцов в глубину выходящих на площадь улиц и перекрыл их баррикадами.

Кроме этих трех улиц, другого выхода с площади нет, поэтому любая атака со стороны акрополя неминуемо должна упереться в эти баррикады. Взять их сходу непросто, и это придавало сотнику уверенности в том, что он сумеет продержаться до подхода подмоги даже против многократно превосходящего противника.

Вчерашний день прошел спокойно, и я видел, что фракийцы немного расслабились. К вечеру их командир выставил посты на баррикадах, а остальных, по всей видимости, распустил на отдых в ближайшие дома и дворы. По первому же сигналу тревоги все они должны были занять свои места и отразить первую атаку врага.

Терять людей и время, взламывая такую оборону, мне не хотелось, поэтому в голову каждой колонны я поставил по паре бойцов с сосудами с зажигательной смесью. Это точно такие же керамические амфоры, что были уже использованы при штурме акрополя.

Вижу, как в открывшиеся ворота в предрассветную серость утекают колонны аргираспидов. Буквально в тот же миг с другой стороны площади доносится яростный вопль, подтверждающий бдительность фракийских дозорных. Отражаясь от каменных стен, он гремит над площадью, призывая спящих товарищей к оружию.

Выскакиваю наружу и вижу, как под прикрытием щитоносцев «гранатометчики» бегут к баррикадам. Оттуда их встречают лучники, но поток стрел еще слишком жидкий, и большие щиты надежно укрывают бегущих бойцов.

Вот полетел первый заряд, и вспыхнувшее пламя озарило маленькую площадь. Для фракийцев это стало неприятным сюрпризом, о чем возвещают охваченные огнем мечущиеся силуэты и отчаянные вопли.

Еще пять «гранат» взрываются на баррикадах, и теперь все три улицы охвачены огнем. Этот огневой смерч вызвал у наших противников если не панику, то уже точно растерянность, и я пользуюсь этой минутой по максимуму. Отдельные отряды с лестницами в руках устремились к заборам и стенам домов, что выходят на площадь. Их задача — ворваться в эти дома и зайти в тыл фракийцам.

Мой расчет на то, что в начавшейся неразберихе противник вряд ли сможет трезво оценить степень опасности, и это заставит его начать отступление.

Еще три группы с длинными крюками в руках уже стоят наготове, и едва пламя начинает спадать, как я отдаю команду:

— Пошли! — взмахом руки отправляю все три отряда вперед, и те сходу начинают растаскивать еще горящие завалы.

Эти команды работают почти без помех: лучникам неоткуда по ним стрелять. Наверх баррикад уже не забраться, а на крышах соседних домов идет горячая схватка с прорвавшимися туда аргираспидами.

Всё длится не больше минуты, и я вижу, что огонь по большей части перекинулся на близлежащие дома, а в горящих остатках баррикад уже расчищен проход.

— За мной! — заорав во всю силу своих легких, бросаюсь вперед.

Улица наглухо затянута серой пеленой дыма, и я бегу в это адское пекло, стараясь не наступить на еще валяющиеся под ногами горящие обломки. Врываюсь в непроницаемую стену вонючего тумана, стараясь дышать через раз, но дым все равно забивает ноздри и легкие.

Видимость — не дальше вытянутой руки, и я не вижу того, что меня ждет впереди. Нервы на пределе. Глаза над самой кромкой выставленного щита, пальцы до боли стиснули рукоять меча.

Стена дыма рвется на клочки, оставляя островки свежего воздуха. Я несусь вперед и буквально натыкаюсь на выставленное копье.

Дзень! Умбон щита принимает на себя бронзовый наконечник, а я бросаюсь вперед, сокращая дистанцию до удара меча. Вот и сам враг! Фракиец пытается отскочить, но я быстрее. Его щит принимает мой первый удар, но я продолжаю лупить по нему, не давая фракийцу высунуться.

Удар, второй, третий! Противник пятится назад, теряя контроль, и на миг оставляет свою левую ногу незащищенной. Короткий укол прямо в щель между поножем и наколенником — и враг с криком валится на землю. Щит для него уже не защита, и мой следующий удар в грудь легко пробивает его линоторекс.

Перешагиваю через хрипящего врага и поднимаю взгляд. Сзади все еще дымит догорающая баррикада, слева пылает кровля дома, а вокруг уже заканчивается злая кровавая схватка. Оставшиеся в живых фракийцы бегут, а те, кто еще сопротивляется, падают под ударами аргираспидов.