Столица Македонии, город Пелла, начало июля 311 года до н. э.

Главная улица Пеллы заполнена восторженно вопящим народом. Жмущиеся к домам и заборам горожане жадно разглядывают лица едущих всадников, и над городом несется неутихающим гулом.

— Вон он! Вон он — Геракл!

Выскочив из плотных рядов, молодая женщина бросила мне венок из полевых цветов.

— Удачи и славы тебе, Геракл!

Ловлю его налету и одеваю прямо поверх шлема, чем вызываю еще более одобрительный рев.

— Слава Гераклу! Слава…!

Едущий рядом со мной Александр выглядит скорее испуганным, чем счастливым. Оно и понятно: он здесь царь, вокруг его подданные, но славу кричат не ему, а брату, которого до недавнего времени он даже не знал.

Глянув на кислое выражение лица своего единокровного братца, не могу сдержать иронии.

«Готов побиться об заклад, что в сей радостный миг этот мальчик уже забыл, кто спас его от неминуемой смерти и вернул ему безвозвратно утерянный трон. В его переполненном досадой сердце сейчас лишь злость на свой „глупый“ народ и затаенная ревность к отбирающему славу брату. Вот так вот зависть и делает из ближайших родственников самых заклятых врагов!»

Подняв руку, приветствую жителей македонской столицы, а едущий рядом Эней, как обычно, недовольно бурчит:

— В городе полно сторонников Кассандра. Зачем так рисковать? Ведь взрослый уже, а ведешь себя как мальчишка.

На это я лишь хмыкаю про себя.

«Если бы ты знал, насколько ты прав, мой друг!»

Тут следует сказать, что с момента захвата Амфиполя события помчались со стремительной быстротой. Едва наварх Аристолеон вывел корабли в море и занял крепость Эйон в устье реки Стримон, как к городу подошли передовые отряды Кассандра.

Их стратеги сразу же осознали, что опоздали. Сил для штурма Амфиполя у них было недостаточно, и войско Кассандра попыталось заблокировать нас в городе до подхода основных сил.

Подмога вскоре подоспела, но не им. В занятом Аристолеоном Эйоне высадился Эней с десятью тысячами пехоты. Это стало неприятным сюрпризом для командиров Кассандра, и им ничего не оставалось, как снять осаду и отойти в сторону столицы.

В тот же день я разослал послания всем основным игрокам на Балканах. В них как от моего имени, так и от имени царя Александра IV Кассандр объявлялся мятежником, поднявшим руку на своего законного государя. Эти послания предписывали всем верным подданным царя Македонии и Эллады Александра IV схватить изменника и доставить на царский суд.

Отдельное письмо было послано Лисимаху. В нем я советовал ему проявить благоразумность и не чинить препятствий второй части моего войска, что под командой Борея спешно переправлялось через Геллеспонт. Более того, я настойчиво порекомендовал ему не вставать на сторону изменника и предателя Кассандра, а проявить достойную сатрапа Фракии верность и присоединиться к царскому войску. Этим письмом я четко дал Лисимаху понять, что его участие в заговоре для меня не секрет, но у него есть шанс искупить вину и встать на правильную сторону. Точно такое же предложение было отправлено Полиперхону в Пелопоннес и Деметрию в Афины.

Сегодня, когда мое войско входит в Пеллу, уже можно сказать, что ставка сыграла на все сто. Лисимах не присоединился к Борею, но и вставать на пути переправившегося через пролив войска не стал. Полиперхон тоже активничать не решился и затаился с преданными войсками в Коринфе. Единственный, кто поддержал Кассандра, — это Деметрий.

Такой поворот был вполне предсказуем: уж больно много у того ко мне претензий. Вот только помочь Кассандру удержать столицу он не успел. Афины, где Деметрий обосновался после разгрома у Халмана, отказались участвовать в чужих разборках, а быстро найти других желающих повоевать было не так-то просто.

Мои письма своевременно пришли к главам всех греческих городов и ведущих македонских родов. В них я очень доходчиво изложил те преимущества, что они получат в случае правильного выбора, и то суровое наказание, что обрушится на них, если они окажут поддержку Кассандру. Такой же совет — не делать глупостей — пришел и к царю Эпира Алкету II.

В результате этой литературно-дипломатической деятельности Кассандр оказался почти в изоляции, а я не стал медлить. Едва пехота Энея высадилась в устье реки Стримон, как я двинулся на столицу Македонии. От Амфиполя до Пеллы около семнадцати парасангов (100 км), и мое войско проделало этот путь меньше чем за три дня.

Честно скажу, поход был довольно авантюрный, без всякой предварительной подготовки. Если бы Кассандр оказал сопротивление и заперся в Пелле, я очутился бы в крайне затруднительном положении. Без запасов продовольствия, посреди болот, что окружают этот город, мое войско начало бы испытывать голод уже через несколько дней. Скорее всего мне пришлось бы отступить, и тогда неизвестно, как повел бы себя Лисимах. К счастью, мой марш-бросок застал Кассандра врасплох. Большая часть аристократии предпочла выждать, в войске тоже началось брожение, а столица вообще отказалась воевать с сыновьями Великого Александра. В создавшейся обстановке, да еще в столь сжатые сроки, он не смог собрать достаточно сил для организации обороны и покинул город. С верными ему частями он отступил к границам Фессалии, где намеревался найти поддержку у Этолийского союза и дождаться подхода Деметрия.

Мои передовые дозоры вышли к Пелле только вчера вечером, а уже сегодня с утра оставленная Кассандром столица радостно встречает своего юного царя Александра IV и его непобедимого брата Геракла, то бишь меня. С самого утра, когда еще мои главные силы подходили к Пелле, Эней настаивал на том, чтобы ввести войско в город, но я отказал. Армия разбила лагерь у городских стен, а в ворота со мной вошли только две синтагмы аргираспидов.

Эней остался недоволен, пробурчав, что такое заигрывание с демосом плохо заканчивается для царей, но я настоял на своем. Тут дело совсем не в том, что я пофигистски отношусь к собственной безопасности, совсем нет. Я полностью согласен с Энеем: да, в городе полно людей Кассандра, и они только и ждут, чтобы нанести удар в спину. Только вот войско внутри городских стен не защитит меня от яда или удара кинжалом исподтишка — для этого у меня есть телохранители. Это их задача, а десять тысяч разноплеменного воинства внутри городских стен — совсем не защита, а скорее головная боль.

Большую часть своего воинства Эней набрал за последний год на территории западных сатрапий. Коренных македонян в нем по пальцам пересчитать. Только высший и средний командный состав, а остальной народ, как говорится, с мира по нитке.

Я все это прекрасно знаю, поэтому, не став спорить с другом, просто спросил:

— Что за народ у тебя в войске?

— Да разный, — Эней задумчиво начал загибать пальцы. — Малоазиатские греки, лидийцы, карийцы, фракийцы…

Не дав ему закончить, я усмехнулся:

— В общем, все те, кого каждый порядочный македонянин считает варваром, азиатом и прочим непотребным народцем. Так?

После Великого победоносного похода в Азию каждый житель Эллады, а уж тем более македонянин, возомнил себя пупом земли, и Эней это прекрасно знал, но в тот день он уперся.

— К чему это ты? — грек сделал вид, что не понял, к чему я веду, и тогда пришлось уже растолковывать по доходчивей.

— А к тому, что, войдя в город, наши воины будут вести себя как победители, а жители Пеллы себя проигравшими не считают. Более того, здесь, в столице, македоняне своего презрения к инородцам скрывать не привыкли. Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем прольется первая кровь?

Выразительно глянув Энею в глаза, я добавил:

— Моя безопасность может обойтись нам слишком дорого. — Тут же улыбнулся и пошутил: — Так что предпочту сэкономить на себе!

Эней моего юмора не оценил, но настаивать на вводе войска в столицу перестал. Поэтому сейчас впереди моей гарцующей свиты шагает только пехотная колонна первой синтагмы серебряных щитов, а вторая замыкает наш триумфальный вход в столицу Македонии.

Эти два подразделения прекрасно показали себя во время захвата Амфиполя, и за прошедшие несколько дней я почти сроднился с ними, но в качестве сопровождения они выбраны не из-за этого. Серебряные щиты — прекрасные воины, одни из лучших в этом мире, но сегодня я взял их совсем по другой причине.

Тут дело в том, что таксис аргираспидов традиционно формируется из коренных македонян, и эти две синтагмы не исключение. Уход на пенсию ветеранов и последнее пополнение хоть и разбавили македонскую кровь, но на девяносто процентов состав серебряных щитов все равно остался македонским. Этот фактор стал краеугольным в моем выборе, и сейчас, глядя на восторженно-ликующую толпу, я вижу, что не прогадал.

Сегодня свободные граждане македонской столицы смотрят на марширующую пехоту и кавалькаду всадников и видят то, что хотят видеть. Своих македонских царей в окружении своих же македонских воинов, никаких чужаков — все, можно сказать, по-домашнему, по-семейному. Поэтому Пелла принимает нас с Александром так гостеприимно, и никто не вспоминает о моей персидской крови или варварских генах моего единокровного братца.

«Вот так вот, дружище Эней, — исподволь кошусь на грека, — дьявол всегда кроется в деталях! Теперь если наши бойцы не поделят чего с местными, то это будет разборка между своими, и никто не скажет, что дикари Геракла устроили резню „правоверных“ македонян».

* * *

Подняв голову, упираюсь взглядом в вошедшего Энея. Остановившись у входа, тот склоняет голову.

— Приветствую тебя, Великий царь!

Жестом предлагаю ему пройти к столу, на котором разложена весьма приблизительно набросанная карта Балканского полуострова. На ней, также на глаз, нанесены самые известные города и географические точки. Эта карта создана еще в Гераклее, где контур самого полуострова рисовал лично я по памяти, а вот в нанесении городов, различных областей, рек и горных массивов мне помогали два видных географа из Милета и Эфеса. Карта получилась довольно подробная, и даже в таком приблизительном виде представляла для этого времени настоящее сокровище.

Эней еще не видел ее, и потому его интерес очень живой. Подойдя к столу, он почти с благоговением смотрит на карту, на тот нарисованный на листе бумаги мир, в котором он вырос, который хорошо знает, но никогда не видел вот так вот целиком, можно сказать, с космической высоты.

— Пелопоннес, Аттика, Беотия… — Он провел пальцем по карте, читая названия областей, а затем поднял на меня восторженный взгляд. — Это вся Эллада! Кто это нарисовал?

— Неважно! — охлаждаю его восторг. — Сейчас куда важнее другое.

Мой палец тыкает в точку на побережье Термейского залива с надписью «Дион».

— По данным разведки Кассандр остановился здесь, в крепости Дион, а это всего лишь в четырнадцати парасангах (85 км) от Пеллы. По слухам, он уже нашел поддержку в Фессалии и у Этолийского союза. Его войско растет с каждым днем, а когда к нему присоединится Деметрий, их совместные силы будут превосходить наши.

Сказав, поднимаю вопросительный взгляд.

— Что слышно от Борея? Где он сейчас?

В той армии, что Эней собрал для защиты пролива Геллеспонт (Дарданеллы), Борею было доверено командование конницей. Тому пареньку, что когда-то начинал в моей первой сотне десятником, а за время похода на Восток дослужился до звания гиппарха, я поручил нанять и обучить пять новых гиппархий.

Возможно, будь у меня под рукой Зенон или Клит, я бы доверил это нелегкое дело им, но Зенон командовал армией в Иудее, а Клит держал железной рукой Вавилон. Снять их с этих направлений не представлялось возможным, поэтому шанс проявить себя выпал Борею, и он неплохо справился. За прошедшие полтора года он набрал в четырех западных сатрапиях пять новых гиппархий, а благодаря талантам и неуемной энергии все того же Ишкур Хадада эти пять тысяч новой конницы удалось экипировать.

То, что Борей отлично справился с набором, сомнений не вызывало, а вот как он смог обучить новобранцев — это покажет только грядущее сражение. Хотя уже то, что его конная армия смогла благополучно переправиться через пролив Геллеспонт, говорит само за себя.

Оторвавшись от карты, Эней встретил мой взгляд.

— Я как раз по этому поводу. — Он положил передо мной свиток. — Гонец примчался от Борея.

Быстро ломаю печать и читаю корявый почерк гиппарха.

«Великому царю Гераклу от его преданного друга и слуги Борея. Писано двадцать шестого числа месяца Скирофорион через год после сто семнадцатой Олимпиады (24.06. 311 года до н. э.)».

«Сегодня пятое число, — автоматически подсчитываю про себя, — значит, прошло всего девять дней».

Этот мгновенный подсчет не помешал мне читать дальше.

«Пятьдесят больших и малых кораблей десять дней переправляли семь с половиной тысяч конницы через Геллеспонт, и все это время дозорные Лисимаха следили за нами. Армия же его стояла лагерем у крепости Пактия, там, где еще Мильтиад Старший перегородил стеной полуостров Херсонес. Когда вся конница переправилась через пролив, я послал гонца к Лисимаху спросить о его намерениях. Будет ли он чинить нам препоны или присоединится к царской армии? Ответа не было два дня, а на третий Лисимах прислал своего доверенного человека, который не привез никакого послания, но на словах передал мне обращение своего господина. Звучало оно примерно так: если Бессмертные Боги позволили тебе переправиться через Геллеспонт, то кто я такой, чтобы идти против их воли. Толковать эти слова можно было по-разному, но я решил, что волей Богов Лисимах решил прикрыть свое желание остаться в стороне и не вмешиваться. Так оно и вышло, мой царь: твоя конница беспрепятственно прошла через Пактийские ворота, и армия Лисимаха не препятствовала нам».

Отложив свиток, на мгновение задумываюсь.

«Выходит, к моменту написания письма конница Борея уже прошла Пактию. Гонец мчал еще девять дней, значит, через неделю уже можно ждать подхода подкреплений».

Пока я читал, Эней упорно смотрел на карту, и едва я закончил, он поднял на меня задумчивый взгляд.

— Я вот что думаю, — он на миг замолчал, словно бы сомневаясь, но все-таки продолжил, — почему Кассандр не отошел в Темпейскую долину, за реку Пеней, а встал севернее, у города Дион? Ведь все знают, что защищать Темпейский проход намного проще, там можно остановить и куда большую армию, чем наша.

Тут мой друг абсолютно прав. Темпейская долина — это то узкое место между горами Олимп и Оса, где река Пеней прорывается между двумя горными хребтами. В самом узком месте ширина прохода около ста метров, а река зажата между двух отвесных скальных утесов.

«Там, еще во времена нашествия Дария, — всплывают в моей памяти исторические факты, — греки хотели остановить вторжение персов, но потом передумали и отошли к Фермопилам».

Эней по-прежнему держит на мне вопросительный взгляд, но у меня пока нет готового ответа, и я возвращаю ему вопрос.

— И как ты думаешь, почему?

Выдержав еще секундную паузу, грек назидательно поднял вверх указательный палец.

— Потому что Кассандр и не думает защищаться. Он сам собирается атаковать нас и хочет как можно быстрее вернуть себе Македонскую столицу и трон.

«А ведь в этом есть смысл, — мысленно соглашаюсь с догадкой друга, — нет никакого подтверждения тому, что Кассандр будет сидеть и ждать, когда до него доберутся. Его прошлые дела показывают, что он малый решительный и рисковать не боится. К тому же ему, наверняка, уже донесли о невеликой численности нашего войска, что, наверняка, добавило ему решимости».

Желание Кассандра нанести быстрый ответный удар объясняло все: и почему он не спрятался за Темпейским проходом, и почему он вообще остановился так близко от Пеллы.

«Дабы иметь возможность ответить стремительным и неожиданным ударом, — окончательно утверждаюсь в замысле Кассандра. — Сейчас к нему подтянутся фессалийцы, наемники из Этолийского союза, а как только подойдет еще и Деметрий, он тотчас же двинется на Пеллу, надеясь застать меня врасплох».

Прогнав все это в голове, поворачиваюсь к Энею.

— Ты прав, мой друг, опасность такого поворота велика, поэтому немедля пошли гонца к Борею, пусть поторопится.

— Сделаю, мой царь! — Эней тут же шагнул к выходу, и, проводив его взглядом, я ловлю шум какой-то возни в приемной.

«Мой верный, но слабохарактерный Гуруш пытается закрыть амбразуру своим телом!» — мысленно иронизирую над услышанным и смотрю, как, отталкивая с дороги растопырившегося в дверях Гуруша, в комнату врывается Клеопатра.

— Почему ты прячешься от меня, Геракл⁈ — начинает она прямо с порога вместо приветствия. — Я уже второй день не могу попасть к тебе!

Жестом показываю Гурушу, что он может идти, и мысленно желаю себе терпения.

— Я тоже рад видеть тебя, дорогая тетушка!

— Не увиливай, Геракл, я пришла не за этим! — продолжает наезжать Клеопатра, и мне уже очевидно, что незваная гостья намеков не понимает. Поэтому добавляю в голос металла:

— Уймись! Кричать и предъявлять претензии в этих стенах имеет право только один человек, и это не ты.

Продолжать нет надобности: мой взгляд говорит лучше всяких слов, и Клеопатра разом приходит в чувство.

— Прости мне мою несдержанность, Великий царь! — опустив глаза в пол, она постаралась изобразить раскаяние, но ей это плохо удалось. Я вижу, как внутри нее клокочут едва сдерживаемые эмоции.

Держа ее под прицелом ледяного взгляда, собственным спокойствием демонстрирую ей, как надо себя вести.

— Итак, что же случилось, дорогая тетушка?

Клеопатра сходу пытается взорваться вновь, но я жестом показываю ей: спокойней! И та тут же понижает голос.

— Ты еще спрашиваешь? — Она все же вкладывает в тон максимум язвительности. — Ты обманул меня, только и всего!

— Когда же это? — недоуменно развожу руками, и Клеопатра немедленно этим пользуется.

— Когда послал послов к этому кретину Алкету! Ты назвал его царем Эпира, а обещал посадить на трон моего мальчика.

«Как она узнала?» — мысленно возмущаюсь тому, что моя канцелярия течет как худое ведро.

Я понимаю, она имеет в виду то послание, что я разослал всем серьезным владетелям на Балканах, дабы они воздержались от поддержки Кассандра. Алкет II, нынешний царь Эпира, тоже получил такое же, и в нем я вынужден был назвать его царем.

Тут Клеопатра абсолютно права: этим шагом я автоматически легитимизировал его право на трон, но что уж поделаешь — обстоятельства требовали. В результате Эпир, так же как и Фракия, остались в стороне от конфликта и не встали на сторону Кассандра.

Объяснять все эти тонкости политики Клеопатре — дело тухлое, да и ни к чему они ей. Она ведь пришла не для этого и даже не для того, чтобы выплеснуть на меня свое негодование. Ей нужно мое подтверждение наших прежних договоренностей — вот что действительно ее терзает.

Не мучая дольше ранимую психику «родной тетушки», говорю спокойно и убедительно:

— Многие знания — многие печали! Не надо совать нос куда не следует, и сон твой будет крепче и спокойней. — Одеваю на лицо легкую обнадеживающую улыбку. — Запомни: если я что-то пообещал, то слово свое держу. Твой сын будет царем Эпира, как только я наведу порядок в Элладе и Македонии. Алкет — фигура временная, так что можешь не дергать меня по пустякам.

Мои слова явно успокоили Клеопатру, но не умерили ее аппетитов. Ее карие выразительные глаза блеснули из-под длинных густо накрашенных ресниц.

— А как мне быть с Кадмеей?

Этот вопрос застает меня врасплох. Честно скажу, я уже и забыл про то давнее обещание. Искать женихов для ее дочери у меня не было ни времени, ни желания. Сейчас под ее вопросительным взглядом я чувствую себя неловко. Врать ей не хочется, но и сознаваться, что за два года я ни разу не вспомнил про данное обещание, тоже нельзя.

В такие минуты мозги у меня крутятся с особой быстротой, и сейчас не исключение. В моей голове мгновенно прокрутилось с десяток комбинаций, но такой, где все были бы довольны, а я не потерпел бы ненужных рисков, не находится.

Сложность тут заключается в том, что Кадмея не просто двадцатидвухлетняя вдова на выданье. В ней течет царская кровь Аргеадов и Пирридов одновременно, и партия с ней кое-кому может слишком вскружить голову.

Все эти моменты по десятому разу прокручиваются у меня в голове и никак не хотят складываться в нужный пазл. Тишина затягивается, и тут я вспоминаю, что сейчас мои войска воюют на Кипре, пытаясь вернуть некоторых сателлитов Птолемея на путь истинный.

Весь остров нынче разделен на десяток разномастных городов-государств, каждым из которых правит местный царек. Имен большинства из них я даже не знаю, а в моих планах все они должны войти в будущую сатрапию Кипр.

«Но ведь название можно и поменять! Сатрапия, царство, какая разница, — неожиданно приходит мне на ум, — зато таким ходом можно будет поддержать того, кто первым встанет на мою сторону, а заодно и сестрицу двоюродную пристроить».

По недовольству, написанному на лице Клеопатры, вижу, что тянуть с ответом больше нельзя, и решаюсь.

— А что Кадмея! Судьба твоей дочери волнует меня не меньше, чем тебя. — Несмотря на бессовестную ложь, мой голос излучает абсолютную уверенность. — У меня есть планы сделать ее царицей Кипра. Что скажешь?

— Кипра⁈ — Клеопатра надменно скривила губы. — Это где⁈ Хочешь сослать мою девочку на забытый Богами остров, и это ты называешь завидной партией?

Не ведусь на ее вызывающий тон и своей уверенностью легко ломаю ее предубеждения:

— Ты просто слишком долго сидела в золотой клетке и не видишь всей картины целиком. Мир изменился, его центр смещается на Восток, и Кипр очень скоро станет ценнейшим бриллиантом в короне моего будущего Великого царства. Так что, если ты согласишься, то твоя дочь может стать царицей этого бриллианта, а он, чтобы ты знала, раз в… — Вижу, что мои слова заставили тетушку призадуматься, и, ненавязчиво взяв ее под локоток, разворачиваю к двери. — … в десять раз больше разлюбезного тебе Эпира, и твоя дочь может стать его властительницей, если ты, конечно, не против.

Открыто улыбаюсь в ответ на ее настороженный взгляд и подталкиваю к выходу:

— Иди, спокойно подумай и дай мне ответ. Только не затягивай, а то ведь сама понимаешь: Кипру нужна царица, а я не могу ждать вечно.