Восточное Средиземноморье, сатрапия Египет, окрестности крепости Пелузий, конец мая 310 года до н. э.

В воздухе стоит запах гари, а до самого горизонта тянется полоса горящего тростника. Сейчас конец египетского месяца Пахон (май), а значит, самый пик времени Шему (засухи), за которым уже видится приход долгожданного для египтян сезона Ахет (разлив Нила).

Я специально выбрал это время для вторжения в Египет. Сейчас, перед самым приходом большой воды, жизнь в стране пирамид практически замирает, а самый восточный рукав Нила — Байлах — мелеет до узкой речушки. Здесь, в районе крепости Пелузий, он сейчас не шире десяти шагов, а глубиной всего лишь по пояс на самом стрежне. Его болотистая пойма, заросшая зарослями тростника, высохла и пожелтела, а бесчисленные крокодилы уползли южнее, туда, где еще есть вода и жирная египетская грязь.

В моей памяти хранятся основные причины трагического окончания военного похода Пердикки в Египет. Главная из них — неудачное время для вторжения. Его армия пыталась пересечь рукав Нила в сезон Ахет, когда его ширина в пять раз больше, чем сегодня, а широкая болотистая пойма сплошь покрыта стеной зеленого тростника и полна кровожадных крокодилов.

Я не собираюсь повторять подобных ошибок и потому время подхода к Нилу четко просчитано. Месяц Пахон — последний перед приходом большой воды, а значит, и уровень воды в дельте Нила минимальный. Правда, во времени я сильно ограничен: на все про все у меня только месяц, но я рассчитываю уложиться.

Сейчас Птолемей со всей своей армией ждет меня на западном берегу рукава Байлах, намереваясь атаковать во время переправы — точно так же, как одиннадцать лет назад он атаковал войско Пердикки. Вот только в одну реку не войдешь дважды! Как говорится, ныне уже и деревья пониже, и реки поуже.

Я смеюсь, конечно, но суть передаю верно. Сейчас рукав Нила ничуть не помогает Птолемею. Более того, два дня назад я приказал поджечь сухой тростник, и он запылал как июльская степь во время пожара. Буйное пламя растеклось по обоим берегам реки, поджарив последних, не успевших сбежать крокодилов, и отогнав от берега воинов Птолемея.

Сегодня пожар уже стих, достигнув к северу чуть ли не морского побережья, а к югу — еще не высохших болот. Зато берега Байлаха более чем на десять стадий в обе стороны очистились от тростника, а подходы к реке в месте нашей переправы превратились в черную выжженную пустыню.

Уже с утра я приказал выдвинуть к самому берегу батареи катапульт, а вслед за ними начала переправу и вся остальная армия. Первой пошла гиппархия Эофана. После прокола в Газе я дал ему шанс реабилитироваться. Его конной тысяче следует перейти реку и вцепиться в правый фланг противника, вызвав на себя всю его немногочисленную конницу.

Перевожу взгляд на другой фланг. Там начала переправу пехота. Держа над головами оружие и щиты, аргираспиды Леонида бредут по пояс в воде под дождем стрел. Назвать этот дождь совсем уж смертоносным у меня не повернется язык, потому что вражеские стрелки бьют с предельной дистанции, и стрелы падают на щиты воинов практически на излете.

Поначалу лучники Птолемея были намного смелее. Растянувшись вдоль берега почти вплотную к воде, они намеревались прицельно расстреливать всех, кто попытается перейти реку. Первый же залп катапульт сильно поумерил их пыл. Разлившееся по черному песку пламя тяжелых зарядов навело шороху и заставило стрелков откатиться на предельную дистанцию. Оттуда они и пытаются сейчас засыпать мою пехоту стрелами, но получается у них не очень, поскольку сами находятся под обстрелом. Почти две тысячи лучников отвечают им с нашего берега, и этот поток стрел куда плотнее. К тому же у берега стоят еще полторы сотни слонов с башнями, из которых без малого триста арбалетчиков прицельно выбивают лучших вражеских стрелков.

С первых же минут сражение сконцентрировалось исключительно на флангах. Конница Эофана переправилась через реку и, рассыпавшись лавой, потекла навстречу вражеской кавалерии. На другом фланге таксис аргираспидов еще только заканчивает переправу. Его никто, кроме лучников, пока не атакует, да и те, спешно расстреляв свои колчаны, уже отходят назад под защиту своих пехотных шеренг.

Повернувшись, прохожусь взглядом по стоящим у меня за спиной командирам. За исключением Эвмена, оставшегося наводить порядок в Парфии, и Энея, что железной рукой держит в узде Македонию, все мои лучшие полководцы здесь. Леонид командует правым флангом, и это его аргираспиды уже форсируют реку. Конница Борея атакует на левом фланге. Центром командует Патрокл, а вся вторая линия из пятнадцати тысяч всадников — под рукой Экзарма. Три сотни катафрактов — это царский резерв, им командую лично я.

Не знаю, хорошо это или плохо, но со времен битвы при Габиене в моей армии сложилось неписаное правило: если уж катафракты идут в бой, то во главе их развевается царское знамя с двуглавым орлом, и сам царь ведет их в атаку. Так было во всех прошедших битвах, и я сам виноват в том, что армия успела к этому привыкнуть. Уверен, традиция эта будет только крепнуть, так что моим наследникам, чтобы соответствовать, придется изрядно попотеть в тяжелых доспехах. Скажут ли они мне за это спасибо? Сомневаюсь, но это уже будут их проблемы!

Сейчас на восточном берегу рукава Байлах под моими знаменами стоит пятидесятитысячная армия, а на противоположном, через реку, холме выстроено почти такое же по численности войско Птолемея. Вот только против моих двадцати тысяч конницы у него не более пяти, да и пехота тоже не самого лучшего качества. Последние наборы фалангитов шли из египетских крестьян, а они — да уж простят меня египтяне — не лучшие бойцы. Мне кажется, последние хорошие воины в Египте закончились еще во времена Рамзеса II.

К тому же на армии Птолемея не мог не сказаться обычный для страны фараонов дефицит металла. С железом тут всегда было туго, и сейчас ничего не поменялось. Весь металл привозят из Азии, и в Египте он самый дорогой в Ойкумене. Поэтому с броней и оружием у армии Птолемея дела обстоят неважно. Только ветераны, пришедшие с ним в Египет еще тринадцать лет назад, носят железные или бронзовые шлемы и панцири, а остальные фалангиты облачены в лучшем случае в линоторакс, а то и вообще обходятся без всякой защиты.

Мой взгляд бежит по лицам друзей. Борей уже весь в нетерпении и горит боем. Вспыхнет, только поднеси спичку! В отличие от него, Патрокл, как обычно, хмур. Он, в лучших традициях эллинистического мира, предпочитает не дразнить раньше времени олимпийских богов. Экзарму же эти греческие игры по барабану, и он щерится как довольный кот. Весь его вид лучше всяких слов говорит: «Только дозволь, мой царь, и мы порвем этих птолемеевских изменников на мелкие кусочки». И это не пустое бахвальство и не самонадеянность — это реальный факт. Под моим началом сейчас почти двадцать тысяч лучшей в мире конницы, которой Птолемею нечего противопоставить. У него не более пяти тысяч всадников, да и те, что есть, оставляют желать лучшего.

Это видно уже по тому, как столкнулась первая волна конницы Эофана с наемными фессалийцами. За исключением гетайров личной агемы, фессалийская конница — лучшее из того, что есть у Птолемея, но их былая слава мало им сейчас помогает.

Со времени битвы при Габиене, где мир впервые широко узнал о преимуществах седла и стремени, прошло уже целых семь лет. Казалось бы, за это время все сколь-нибудь заинтересованные стороны должны были внедрить в свои армии столь полезное новшество. Но нет! Ничего подобного не случилось!

Конечно, новое конское снаряжение всё же распространилось по миру, но далеко не так быстро и широко, как я опасался. Главная причина этого — та же, что мешала и мне когда-то производить необходимое количество вооружения. Имя ей — архаичность производства. Ремесленники создают так мало изделий, а технологии производства распространяются по миру так медленно, что семь лет — это вообще не срок.

Нынешняя система производства по-прежнему очень косная и неприветлива к новшествам. К примеру, делает какой-нибудь скорняк в Александрии лошадиные попоны — делает так же, как его отец, его дед и прадед, — а тут вдруг ему рассказывают о седлах и стременах. Думаете, он сразу бросится узнавать, что это такое и как ему самому сделать нечто подобное? Ничуть! А зачем⁈ Всё, что он производит, раскупается у него еще на стадии производства. Заказов куда больше, чем он может произвести. Зачем ему что-то менять⁈

Кто-то скажет, мол, госзаказ творит чудеса. Приказ царя или сатрапа может заставить производить то, что нужно и сколько нужно. Может — если технологии отработаны и все понимают, что и как надо делать, — но это не наш случай. Со времени гибели Пердикки Египет всегда оставался в стороне от главного театра военных действий. О моих победах Птолемей узнавал лишь из слухов, а в открытое противостояние вступил буквально год назад.

К несчастью для Птолемея, он начал сразу с победы. Маленькое поражение вначале частенько лучше победных лавров: оно сосредоточивает, заставляет учиться у противника. Победа же, наоборот, расхолаживает, дает волю бездумной самоуверенности. Думаю, то же случилось и с Птолемеем: легкая победа затуманила его взор и не дала разглядеть всех преимуществ конницы Зенона.

Хотя, даже если бы он вовремя спохватился и озадачил всех кожемяк в Египте делать ему седла и стремена, всё равно было бы уже поздно. Для нынешней кустарной промышленности год — это ничто. Чтобы произвести за это время больше, чем несколько десятков, нужно было украсть у меня не только внешний вид изделия, но и такого администратора, как Ишкур Хаддад, вместе с новой, созданной мною системой раздельного производства, а это куда сложнее.

В общем, пока армия Птолемея отступала из Финикии, мои конные дозоры изучили ее вдоль и поперек. Из представленной мне информации выходило, что седло и стремя в армии Птолемея всё-таки есть, но экипирована ими лишь часть личной агемы Птолемея, что в полном составе состоит из пяти сотен тяжелых гетайров. Остальная легкая конница из кушитских племен и фессалийских наемников по-прежнему не имеет ни седел, ни стремян.

То же, казалось бы, странно: ведь отряды легкой наемной конницы из Фессалии были уже не раз биты моей кавалерией, могли бы уже извлечь урок. Впрочем, кто-то, может, и извлек, но разбросанные по миру эти наемники плохо контактируют между собой, чтобы сделать общие для всех правильные выводы. Тем более что, как обычно, мешает гордыня. Каждый фессалиец считает себя прирожденным наездником и с пренебрежением относится ко всем прочим, полагая, что на лошади ему нет равных в любых условиях. Эта самонадеянность уже стоила им многих жизней, но раз уж противник не желает делать правильные выводы, то не мне печалиться по этому поводу.

У всадников Эофана стандартные композитные луки, очень и очень приличного качества. Они, конечно, не дотягивают до эксклюзивных образцов, но гораздо лучше тех, что используют фессалийцы и кушиты. Это еще одно преимущество, и потому даже отсюда, издалека, мне хорошо видно, что стоящие в стременах всадники Эофана посылают стрелы дальше, чем фессалийцы. Начав стрелять на несколько мгновений раньше, они успевают до столкновения сделать три выстрела, тогда как фессалийцы — всего два.

Вот уже пошла сшибка и зазвенело железо. Фессалийцев в два раза больше, но вместо панцирей на большинстве из них лишь линоторакс, и против тяжелой махайры это не защита. На всех всадниках Борея прочный кожаный панцирь, усиленный на груди и плечах железными пластинами. Это плюс седло и стремя в плотной рукопашной сече дают такое преимущество, что даже двойного превосходства в численности фессалийцам не хватает, чтобы одолеть противника.

Задача у конницы на левом фланге и у аргираспидов на правом одна и та же: занять плацдарм на западном берегу реки, чтобы основные силы могли беспрепятственно переправиться. Сейчас эта цель уже достигнута, и потому мой взгляд находит Борея и Экзарма.

— Пора! — отдаю короткую команду, и оба полководца, немедля поворотив коней, понеслись к шеренгам своих воинов.

Вчера на военном совете я довел до своих командиров свое видение грядущего сражения, и все со мной согласились. Не потому, что я царь и спорить со мной небезопасно, нет! Таких полководцев я не держу. Любой — начиная от старика Патрокла и кончая только что назначенным молодым таксиархом — может без страха высказать на совете свое мнение. В этом я вижу большую пользу для себя, ибо даже пара сказанных слов может показать, на что тот или иной командир способен. Способен ли он думать самостоятельно или умеет только мечом махать. Отважно махать мечом — тоже дело нужное, но когда выбираешь людей для выполнения той или иной задачи, очень важно учитывать человеческий фактор. Если чуть поправить вождя народов, то все решают не просто кадры, а их правильный выбор!

В целом вчера все полководцы согласились со мной, да и спорить, в сущности, было не о чем. Я предлагал то, к чему все уже давно привыкли, атака на флангах с максимальным использованием нашего преимущества в коннице.

— Ты, Борей, — указал я своему другу детства, — волна за волной будешь растягивать правый фланг врага, пока не обрушишь его.

— А ты, — мой взгляд перешел на Экзарма, — проделаешь то же самое на противоположном крыле и зайдешь вражеской фаланге в тыл.

Такая тактика была уже не раз опробована нами в бою и не вызвала возражений даже у Патрокла. Я сделал ставку на конницу, начиная с формирования первой сотни еще в далеком Пергаме. Теперь пришло время пожинать плоды.

Птолемей хотел превратить рукав Нила в непреодолимую преграду для нас, а я собираюсь сделать из реки камень преткновения для самого Птолемея. Его главное преимущество — в количестве пехоты, сосредоточенной в центре. Там у него почти сорок тысяч против двадцати пяти у Патрокла. Он рассчитывал, что мы разобьем лоб, штурмуя этот «бастион». Вот только мы этого делать не будем.

Мой план прост: надо вывести из боя оба центра — и наш, и противника. Они должны просто стоять друг напротив друга, блокируя любые действия противной стороны, пока судьба битвы будет решаться на флангах. В такой ситуации Птолемей теряет больше, ведь у него в центре численное преимущество, тогда как у нас полное превосходство на флангах.

Мой взгляд вновь возвращается к полю боя, и я вижу, как вторая и третья гиппархии Борея переходят реку. Птолемей бросает им навстречу орду кушитов, но это не та сила, что может остановить растянувшуюся лаву моей конницы. Противник тоже это видит, и вот уже личная агема Птолемея, блеснув начищенными доспехами, пошла в бой. Это ненадолго остановило наш натиск, но и Борей бросил в дело резервы. Он лично повел в атаку третью волну из двух тысяч всадников.

Пустыня на западном берегу Байлаха бесконечна, и места там предостаточно. Конница Борея растягивается как тугой лук, охватывая фланг противника всё шире и шире. У Птолемея недостаточно кавалерии для такой длины фронта. Удар его личной агемы смог залатать одну дыру, но их с каждой минутой становится всё больше и больше. Я уже вижу, как первые беглецы, нахлестывая коней, покидают поле боя. Это еще не тотальное бегство, но явный предвестник этого.

Мой взгляд переходит на другой фланг. Там ситуация почти идентична, только вместо конницы там всадников Экзарма встречают плотные ряды пехоты. Египетские таксисы еще не сталкивались с конной каруселью, когда скачущие перед их носом всадники безнаказанно расстреливают их порядки. Для них сюрприз еще впереди, ведь здесь у Птолемея совсем нет кавалерии и противопоставить этой убойной тактике ему совершенно нечего.

— Да уж, — произношу даже с некоторой долей разочарования, — такое ощущение, что опыт сражений при Габиене, у стен Халмана и в долине Пидны прошел совершенно мимо внимания сатрапа Египта!

Не то чтобы я сильно расстроен, но я ожидал от Птолемея куда более серьезной подготовки.

Оставив правый фланг, мой взгляд переносится в центр. Там первая шеренга нашей фаланги замерла в десяти шагах от кромки мутной воды. На противоположном берегу линии фалангитов также остановились в ожидании. Никто не атакует, и обе стороны предлагают друг другу перейти реку. Таксиархи Птолемея ждут этого от нас, но нам это не нужно. С каждой минутой этого простоя конница Борея и Экзарма всё больше крушит фланги врага и очень скоро зайдет в тыл центру.

Думаю, теперь и Птолемей понимает всю катастрофичность своего положения. Единственный выход из этого — атака центра. Его фаланга должна броситься вперед и попытаться взломать нашу, но для этого ей требуется пересечь водную преграду.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: такой переход нарушит строй фаланги, и на другом берегу она станет легкой добычей для противника. Это понимает Птолемей, это понимают его таксиархи, и потому не делают самоубийственного шага.

Снять часть подразделений с центра и перебросить их на фланг тоже небезопасно. Ослабление фаланги позволит мне нанести удар и прорвать центр, что также приведет к поражению.

Сейчас уже очевидно, что речной рубеж, спасший Птолемея одиннадцать лет назад и на который он так рассчитывал сегодня, не только не помог, но и сыграл с ним злую шутку.

Это видит и Патрокл, стоящий рядом со мной. Его хриплый голос долетает до моего уха.

— Прикажешь атаковать, мой царь?

Отрицательно мотаю головой.

— Нет! Подождем, пока яблоко само упадет нам в руки.

* * *

Бескрайняя желто-коричневая равнина завалена конскими и человеческими трупами. Их много, но не так, как могло бы быть. Большая часть фаланги Птолемея сдалась и перешла на мою сторону. Легкой кушитской коннице тоже повезло — ей удалось сбежать, а вот фессалийцам досталось будь здоров. Они оказались зажатыми между нашей конницей и гетайрами Птолемея, а последние стояли до конца и полегли почти все.

Когда фланги врага были смяты, а центр оказался в окружении, я последовал установившейся традиции. Затянул на подбородке шлем и под оглушающий рев труб тронул Аттилу вперед. Следом за мной двинулись знаменосцы и три сотни катафрактов.

Порядки нашей фаланги расступились, и вся эта слепящая начищенным железом процессия вошла в реку. Я не безумец и не собирался бросать свою элитную конницу на копья вражеских фалангитов. Я рассчитывал на броский эффект и не прогадал.

Остановив коня на вражеском берегу, в двух шагах от линии опущенных сарисс, я выкрикивал слова прямо в уставившиеся на меня хмурые лица:

— Битва проиграна! Вам незачем умирать! Переходите на сторону истинного царя, и ваша вина будет прощена!

Этого хватило! Почти сорок тысяч фалангитов Птолемея сложили оружие, даже не вступив в бой. Думаю, эта битва войдет в анналы истории как пример наилучшего применения конницы против пехоты.

Битва закончилась где-то с час назад, и вся моя армия уже на западном берегу. Идет обычная рутинная работа войны: установка лагеря, сбор мертвых и помощь раненым. Вперед умчался только Борей с двумя гиппархиями. Его всадники преследуют разбежавшихся кушитов и тех немногих из отступающих подразделений Птолемея, что сохранили порядок и не захотели сдаться.

Самого Птолемея, как и его брата Менелая, среди мертвых пока не нашли, и я надеюсь, Борей приведет мне их живыми. Если нет — то тоже не беда: деваться им все равно некуда. Египетский флот потерпел поражение у Александрии еще неделю назад, и Пелузий был последним шансом Птолемея. Теперь вся дельта Нила, от западного до самого восточного рукава, в моих руках, и с приходом большой воды корабли Неарха и Аристолеона смогут дойти до самых Фив (Луксора). Вряд ли за столь короткий срок Птолемею удастся собрать новую армию. Для этого, как минимум, нужны деньги, а совет верховных жрецов Египта заверил меня, что не окажет Птолемею никакой поддержки, если Лучезарный Амон дарует наследнику божественного Александра победу в бою. Сегодня уже всем очевидно, чью сторону принял Лучезарный Амон, так что властителям египетских душ никак не удастся отвертеться от выполнения своей части сделки.

Эта договоренность хоть и была немаловажной, но не из-за нее я посылал тайных агентов и договаривался с верховным духовенством Египта. Главной целью я ставил повторение той процедуры, что египетские жрецы провели с «моим отцом», когда признали его сыном единого бога Амона-Зевса, нарекли фараоном Верхнего и Нижнего Египта и посвятили в сан верховного жреца Амона.

Когда месяц назад в Газу прибыли посланники высшего жречества Египта, они привезли мне принципиальное согласие на такую церемонию, и теперь оставалось только добраться до Мемфиса, где планировалось ее провести.

Спросите: зачем мне несуществующий титул и сан жреца чужого бога, да и вообще вся эта канитель? Ответ прост! Я царь, который никогда и никем не был коронован; никакие великие мужи не слышали, как мой отец нарекал меня своим наследником; никакие высшие жрецы не объявляли меня повелителем Земли и защитником ее народа. Вся моя власть держалась и держится лишь на авторитете и голой силе, и это неправильно. Власть крепка только тогда, когда она стоит на праве, а сила является лишь одной из вспомогательных опор. Думаю, именно поэтому Великий Александр так настаивал на своем божественном происхождении и требовал от жрецов подтверждения этому.

Если высшие египетские жрецы проведут со мной церемонию посвящения в верховные служители Амона и нарекут меня фараоном — сыном бога Амона-Зевса на Земле, то продолжится традиция от отца к сыну. Отец был фараоном, и я тоже; отец был верховным жрецом Амона, и я тоже; отец был царем Македонии, Греции, Азии и Индии, и я тоже должен быть. А кто против, кто сомневается в моем законном праве, тот враг мой и каждого моего подданного. Против того я обязан применить силу, которую дает мне мое право рождения, мой народ и моя армия.

Вот такой идеологический фундамент я готовился заложить под свое правление и будущие правления моих наследников. В войне против сатрапа Египта эта цель имела для меня не меньшее значение, чем устранение самого Птолемея как принципиального противника и постоянной угрозы моему царствованию.

Сейчас, проехав по всему еще не остывшему полю боя, я придерживаю Аттилу перед уже поставленным для меня шатром. Вокруг идет спокойная размеренная суета установки стандартного боевого лагеря. На размеченных местах вырастают палатки фалангитов, где-то ударно копают ров и насыпают вал. Если абстрагироваться от груды трупов там у реки, то никогда не подумаешь, что всего час назад здесь шла кровопролитная битва.

Спрыгнув с коня, замечаю стоящие у входа фигуры в серых хламидах.

«Помяни черта…» — без всякого почтения мысленно прохожусь по посланникам египетских жрецов.

Старший из них — худющий старик с изможденным лицом — сделал шаг навстречу и склонил свою бритую налысо голову.

— Великий царь, я, жрец бога Тота, Пумайятон, извещаю тебя, что был свидетелем того, как Лучезарный Амон пролил на твое воинство лучи победы и позволил тебе поразить неприятеля. Я прошу твоего соизволения отбыть в Мемфис, дабы рассказать совету верховных жрецов об этом событии.

Он замер, склонившись, а я милостиво взмахиваю рукой.

— Иди, жрец, и сообщи священному собранию, что милостью Лучезарного Амона отныне у народа Египта новый фараон, и имя ему — Геракл.