Восточное Средиземноморье, сатрапия Сирия, город Газа, середина апреля 310 года до н. э.

Бесконечная войсковая колонна движется между пологими безжизненными холмами. От горизонта до горизонта, насколько хватает глаз, только эти унылые холмы в желто-коричневых тонах с куцыми вкраплениями зелени в виде зарослей дикого кустарника. Такая палитра красок ничуть не радует глаз человека, рожденного на просторах среднерусской равнины.

«Да уж, — иронично бурчу про себя, — земля обетованная выглядит не такой уж и обетованной».

Софос, потянувшийся было к пучку сухой травы, недовольно фыркнул и, словно бы соглашаясь со мной, отвернулся от колючей растительности. Ласково похлопав своего друга по шее, пытаюсь его утешить:

— Ничего, скоро тебя покормят и напоят. Потерпи!

Подняв голову, провожу взглядом по растянувшейся армейской колонне. Выстроенные в шеренгу по три шагают синтагмы фалангитов. Скрипя осями и поднимая облака пыли, за ними плывут тяжелые двухколесные арбы. Натужное мычание быков сливается с топотом тысяч и тысяч ног.

«И это шагает всего-навсего десять тысяч человек! — пытаясь спастись от стоящей в воздухе пылевой взвеси, прячу нос в намотанный на шею платок. Щурясь от слепящего солнца, перевожу взгляд к далекой линии холмов и вижу там еще одну пыльную тучу — это конница Борея. Ему приказано двигаться восточнее пешей колонны, дабы не делать жизнь пехоты совсем уж невыносимой».

Я могу позволить себе такие растянутые коммуникации, потому как конные разъезды Борея висят на хвосте у отступающей армии Птолемея и доносят мне о каждом его шаге. Впрочем, на сегодняшний день ситуация такова, что и без разведки я могу предсказать каждый следующий шаг врага. Намерение Птолемея очевидно, и он его ничуть не скрывает. Его армия спешно отходит к крепости Пелузий, намереваясь встретить меня на историческом рубеже самого восточного из рукавов в дельте великой реки Нил. По всему, сатрап-автократор Египта собирается повторить то, что ему уже удалось провернуть с Пердиккой: разгромить врага на переправе через реку. Надо сказать, что этот шаг Птолемея вынужденный, но абсолютно верный. Я бы на его месте поступил точно так же.

Еще в начале года, когда подошедшая конница Борея плотно обложила лагерь Птолемея под Тиром, стало ясно: в такой ситуации надо либо идти на лобовое столкновение, либо отступать. Птолемей тянул с решением до последнего, но обстоятельства вынуждали его к действиям. Против пяти тысяч всадников Борея у Птолемея набиралось едва ли пара тысяч, да и те против нашей кавалерии никуда не годились. Без стремян и седел, зачастую лишь с одними копьями в руках, эта легкая конница не могла на равных соперничать с конными стрелками Борея. В столкновениях дело не доходило даже до рукопашной. Бездоспешных египетских всадников просто расстреливали с дистанции, как живые мишени.

Пользуясь своим тотальным превосходством над кавалерией противника, наши конные тетрархии (полусотни) полностью заблокировали подвоз продовольствия с суши. Корабли Неарха сделали то же самое с моря, и осада Тира с каждым днем стала все больше и больше превращаться в капкан для самого Птолемея.

Думаю, последней каплей стало бегство Селевка от стен Вавилона. Как я и предполагал, движение Патрокла к городку Тасу ан-Нахрейн сильно взбудоражило человеческий улей под названием армия Селевка. С востока надвигалась конная армада Экзарма, а на западе закрывалась последняя дорога к отступлению. От таких новостей может дрогнуть и воинство покрепче, чем тот сброд, что собрался под знаменами Селевка. Дезертирство из его лагеря потекло рекой, и к середине января Селевк был вынужден окончательно снять осаду с Вавилона.

К тому времени караванная дорога на Египет была уже перекрыта армией Патрокла, и Селевку с остатками своей армии пришлось двинуться через пустыню. Этот марш выкосил отступающее войско почище самой кровопролитной битвы, а Птолемей, получивший известие о случившемся, понял: тянуть дольше нельзя, иначе можно и самому оказаться в таком же положении.

Дальше события потекли уже совсем скоротечно и по понятному сценарию. Враг повсеместно отступал, а мы шли по его пятам. Города Финикии и Иудеи открывали ворота перед моей армией, принимая власть и милость Великого царя Геракла. Газа тоже сдалась без боя: остатки египетского гарнизона сбежали перед нашим подходом. Дорога на Пелузий была открыта, но торопиться я не собирался. Последний удар должен быть выверенным и неотразимым, ибо все знают: загнанный в угол зверь вдвойне опасен.

Перед рывком через Синай я собирался сделать остановку в Газе. Здесь, в последнем крупном городе на пороге безводной пустыни, планировалось дождаться армии Экзарма и Патрокла. Здесь же требовалось выработать и окончательную генеральную стратегию по вторжению в Египет.

Подумав об этом, поворачиваю голову в сторону невидимого отсюда моря и смотрю на белеющие вдали стены древнего города Газа. Этот вид вдруг напомнил мне о другом, не менее легендарном городе. Почему-то вспомнился день, когда моя армия входила в недавно оставленный Птолемеем Тир. Вспомнилось, как я ехал по заполненным народом улицам и тысячи глаз провожали меня настороженным молчанием. По мощеным улицам цокали копыта тяжелой конницы, а во взглядах встречающих меня финикийцев я не находил радости, а видел лишь затаенный страх и отчаянную надежду.

Для жителей Тира я мало чем отличался от Птолемея. Для них все мы греко-македонцы, люди Запада, однажды уже разрушившие их город до основания. Думаю, многие из них вообще плохо понимали, чем я отличаюсь от Птолемея и почему от одного надо было защищаться, а второму можно открыть ворота. Они просто верили своим лидерам и надеялись, что те знают, что делают.

Правда, в этом они ошибались. Финикийская аристократия тоже плохо понимала, на что она купилась. Мое обещание дать городам Тиру и Сидону статус вольного города ни к чему меня не обязывало, поскольку никто толком не знал, что же это значит в реальности. Ну, не было еще таких прецедентов в истории. Были независимые города-государства, были союзы независимых полисов, а вот вольных городов в составе какого-либо царства — такого до сих пор не бывало.

Что такое статус вольного города и с чем его едят, никто из финикийцев толком не знал, но само словосочетание «вольный город» пьянило аристократическую молодежь, напоминая им о давно забытых временах, когда все финикийские города были свободными и независимыми.

В своем послании к финикийской знати я не давал конкретного толкования своему предложению. В нем было больше общих слов и обещаний, чем четких, обязывающих меня пунктов. Пока я был на Кипре, а на территории Финикии шла война, устранить недопонимание и поставить все точки над «и» не представлялось возможным. Пару раз из Сидона приезжали послы и пытались получить от меня хоть какую-то конкретику, но я отделывался лишь отговорками: мол, вот снимем осаду с Тира, выгоним Птолемея из Финикии, а потом сядем все вместе и обсудим. Финикийцы — опытные торгаши и, конечно же, понимали, что их водят за нос и я что-то темню, но обещанная вольность манила их как пустынный мираж измотанного путника и, вопреки всем посулам Птолемея, все-таки удержала от перехода на его сторону.

Почему я тянул время и недоговаривал? Да потому, что понимал: мое представление о статусе вольного города и представление финикийцев расходятся диаметрально. Я подразумевал что-то вроде немецких вольных городов в составе Римской империи германской нации, а неуемная фантазия финикийской элиты рисовала себе независимое государство Финикия. Никакой независимости давать им я не собирался и потому раньше времени открывать финикийцам глаза посчитал неразумным. Глубокое разочарование, знаете ли, зачастую приводит к поступкам эмоциональным и непросчитанным. Легко ведь могли взбрыкнуть и открыть Птолемею ворота Тира. А мне это зачем? Ни к чему, совершенно!

Кто-то скажет, что это нечестно и цинично, и я соглашусь с ним, но в свое оправдание скажу лишь одно: политика вообще баба циничная, а про честность и говорить не приходится. У каждого, как известно, своя правда.

В общем, въезжая в тот день в Тир, я направлялся во дворец клана Кадма, который выбрал для своей резиденции на время стоянки в Тире. Нынешний его владелец, Баркид Кадма, старейшина одной из самых богатых и влиятельных семей не только в Тире, но и во всей Финикии, с радостью предоставил мне свой дом. Он являлся моим активным сторонником, и потому именно его я одарил милостью принимать Великого царя. Ему же я и поручил собрать на совет всех глав крупнейших торговых домов и верховных священнослужителей.

В тот день, медленно двигаясь по узким улочкам Тира, я знал, что в приемном зале дворца Кадма меня уже ждут представители финикийской верхушки. Я сам выбрал этот день для встречи, и потому именно в этот день две сотни тяжелых катафрактов и таксис аргираспидов входили в город. Пришло время спустить финикийских мечтателей на грешную землю, и демонстрация бронированной конницы вместе с лучшей в мире пехотой были не лишним аргументом в предстоящем непростом разговоре.

Когда вслед за охраной я вошел в зал, он был уже полон. Не менее полусотни лучших людей Финикии, обвешанные золотыми цепями и потеющие в дорогущих халатах, вперились в меня напряженными взглядами. Охрана выстроилась в линию, отделяя меня бронированной стеной от стоящей толпы, а я степенно опустился в приготовленное кресло.

Проведя взглядом по раскрасневшимся лицам, я кивнул хозяину дома Баркиду: мол, начинай! Тот сразу же выступил вперед и произнес необходимое в таких случаях, но невероятно длиннющее вступительное слово. Суть его сводилась к тому, что он верный слуга Великого царя, вместе со всеми присутствующими в его доме такими же верными и преданными слугами приветствуют своего повелителя и желают ему бла, бла, бла…!

Я терпеливо и до конца выслушал все свои титулы и бесконечные пожелания и лишь затем, также не жалея пышных слов, поприветствовал всех собравшихся и хозяина дома в отдельности. После этого, когда со всеми церемониальными тонкостями было покончено, я вновь дал слово Баркиду.

Его речь потекла абсолютно в духе всего предыдущего, загоняя меня в сон своей витиеватостью и многословием. Однако когда дело дошло до сути, я мгновенно напрягся.

— Можем ли мы надеяться, — произнес Баркид мягким и заискивающим тоном, — что отныне, как ты и обещал, Великий царь, лучшие люди Финикии будут самостоятельно, но под твоим мудрым началом управлять этой страной, а финикийские купцы смогут беспошлинно торговать по всей земле твоего царства?

Хитрожопость финикийцев никогда не была для меня секретом, но в тот раз им удалось меня удивить.

«Это ж надо, — я аж крякнул с оторопи, поскольку наглость этих людей превзошла все мои ожидания, — и независимость им, и беспошлинную торговлю… А не подавитесь?»

Безмерная жадность финикийских богатеев мгновенно развеяла последние сомнения в некорректности моих прошлых поступков. Не показывая своего возмущения, я уставился на хозяина дома своим ледяным взглядом.

— Ты вот скажи мне, Баркид, мыслимо ли, чтобы чужое государство на твоей земле торговало беспошлинно?

Тот, явно, ожидал чего угодно, но только не вопросов, и потому не сразу сообразил, куда я клоню. Глазки финикийца тревожно забегали, а я, не давая ему ответить, продолжил:

— Мыслимо ли, чтобы ты предоставлял чужим купцам защиту и кров, дороги и причалы, а они получали бы все задаром и ничего не платили тебе за твою заботу?

После моих слов в зале повисла гробовая тишина, но долго раздумывать Баркиду я не позволил. Мой жесткий взгляд требовал ответа, и тот вынужден был признать:

— Я не припомню, чтобы такое когда-либо случалось, Великий царь. — Как-то весь сжавшись, в предчувствии грозы, он все же постарался не сказать лишнего. Однако ему это не помогло, и я добавил в голос грозные гневные нотки:

— Тогда почему же вы просите у меня невозможного⁈

В тот миг я сразу осознал, что своей жадностью финикийцы дали мне прекрасный повод разыграть вспышку гнева и лишить их всех милостей, а потом, все же, снизойти и дать им то, что и планировал изначально.

«Только это уже будет не предметом торга и их уступок, — усмехнулся я про себя, — а моя божественная милость. Награда вместо кары, исключительно ради их прошлых заслуг».

Взяв эту мысль на вооружение, я обвел гневным взглядом всех собравшихся:

— Вы что же, посчитали Великого царя глупее себя⁈ — Гневные нотки в моем голосе взлетели до степени ярости. — В гордыне своей захотели унизить повелителя Ойкумены! Да знаете ли вы, какие кары вас ждут за оскорбление царя!

Последняя фраза послужила сигналом для Феодота, и еще один отряд аргираспидов, гремя железом, вошел в зал. Финикийцы, шарахнувшись от воинов, сгрудились в центре зала, а Баркид, подавая всем пример, бухнулся на колени.

— Прости нас, неразумных, Великий царь! Не со зла, а от глупости своей слова наши были!

Под синхронный шорох копья аргираспидов нацелились на финикийцев, и те уже дружно вслед за хозяином дома повалились на колени. Сам же Баркид, вскинув на меня побагровевшее от страха лицо, запричитал еще громче:

— Ни о чем мы не просим боле, как о милости и прощении царя нашего и повелителя мира Геракла!

«Ну вот, это другое дело! — Не снимая с лица разгневанной маски, сыронизировал я тогда. — Теперь можно и серьезно поговорить».

Моя рука поднялась, останавливая охрану, а в голосе появилась смягчающая нотка:

— Кого другого за подобную дерзость я отправил бы на казнь не раздумывая, но финикийский народ доказал мне свою верность, и только в память об этом смягчается мое сердце.

Нацеленные на гостей копья по-прежнему не давали никому поднять голову, и, выждав еще пару томительных для замерших гостей мгновений, я добавил:

— Я умею ценить преданность и потому смиряю гнев свой. В минувшей войне города Тир и Сидон доказали свою верность престолу, и потому я награждаю их своей милостью. Отныне в пределах городских стен этих городов царские чиновники не будут взимать таможенных пошлин с товара, покуда он не покинет пределы городов сих.

Сейчас, глядя на стены Газы и вспоминая тот день, я не скажу, что вышло все уж слишком удачно, но ведь всегда всё хорошо и не бывает.

«Главное, я сделал то, что хотел, — мысленно позволяю себе ироничную усмешку, — быстро и без рассусоливаний решил проблему. Прям как „папаша“… Можно сказать, разрубил гордиев узел!»

Да, в целом я доволен результатом. Такие зоны свободной торговли, как столица Гераклея, финикийские города, а далее Вавилон и Сузы, в моем глобальном плане должны стать опорными столбами большого торгового пути Восток — Запад, что когда-нибудь свяжет Балканы и Переднюю Азию с Индией и Китаем.

Задумавшись, ухожу в себя, и голос Феодота возвращает меня в реальность:

— Кажись, Борей гостей везет. — Вытянутая рука моего главного охранника указала на группу всадников, показавшуюся на горизонте.

Перевожу туда взгляд и нахожу среди группы конных троих пеших. В длинных серых хламидах они шагают среди лошадиных крупов, пряча лица в глубине широких капюшонов. Я знаю, кто это, и, надо признаться, с большим интересом жду их прибытия.

Еще покидая Гераклею, я отправил в Египет бывшего жреца «расстригу» Нимлота. С тех пор как он помог мне с посольством Птолемея, я позволил ему остаться при дворцовом храме Зевса. У меня были планы на его старые связи среди жрецов Амона в Мемфисе и Фивах, и с началом войны пришло время их использовать.

Отправив Нимлота с купеческим судном в Александрию, я поставил ему задачу — донести до высшего жреческого сословия Египта одну простую мысль: мой приход не несет им угрозы. В случае же взаимопонимания ему поручалось передать мои слова о том, что я в любое время готов выслушать все их просьбы и пожелания.

Недавно купец из Египта доставил мне послание от Нимлота, в котором тот писал, что группа влиятельных людей хотела бы получить от меня личные гарантии. На это я отправил в Египет еще одного тайного посланника с указанием, что моя ставка находится в Газе, где я гарантирую безопасность и конфиденциальность доверенным посланникам этих таинственных влиятельных людей.

Вчера из Газы, занятой передовым отрядом гиппарха Эофана, пришло занятное известие. Один из стукачей Феодота доносил, что к Эофану пришел некто Нимлот, прибывший с группой паломников из Александрии, и потребовал от коменданта Газы ни много ни мало, а аж доставить его к царю. Такая наглость разгневала гиппарха, и тот приказал повесить прощелыгу. К счастью для Нимлота, в царящей в городе бестолковой суете исполнение наказания сначала отложили, а потом и вовсе про него забыли. Получалось, что мой посланник, которого я с нетерпением жду, сидит в моей же тюрьме, а посланцы египетских жрецов так и вообще неизвестно где.

Как только Феодот рассказал мне о случившемся, я тут же вызвал к себе командующего конницей Борея и, мягко говоря, тот выслушал массу лестных слов про себя и своих подчиненных. Мой гнев произвел впечатление, и Борей сам помчался в Газу, дабы Эофан не выкинул еще какую-нибудь непростительную глупость.

Раз я сейчас вижу среди троицы в капюшонах сутулую фигуру Нимлота, то, очевидно, Борей успел вовремя, и суровая длань военного правосудия не успела дотянуться до шеи моего посланца. Это, конечно, хорошо, но меня больше интересует не сам Нимлот, а двое других, что бредут рядом с ним в пыли и смирении, как и положено слугам Божьим.