Восточное Средиземноморье, остров Кипр, полис Саламинос, середина октября 311 года до н. э.

Вражеский флот выстроился в четыре линии почти перпендикулярно береговой черте. В союзной египетско-кипрской армаде сто сорок восемь боевых кораблей, включая униремы и прочую мелочь. По нынешним временам, сила более чем значительная! Такая мощь придает уверенности и самонадеянности тем, кто ею обладает. Наверное, поэтому противник и решился принять мой вызов.

Наварх Поликлет, командующий объединённым флотом сатрапа автократора Египта Птолемея и царя Саламиноса Никокреона, решился-таки на генеральное сражение, и я искренне этому рад. Возможность покончить с Кипрской проблемой одним ударом греет мне душу куда больше, чем длительная осада Саламиноса.

«Не слишком ли ты самоуверен? — уже не раз спрашивал я сам себя. — Ведь у врага значительное численное преимущество. Против его почти ста пятидесяти кораблей у тебя всего сто двадцать пять, из которых двадцать четыре — это флот союзников».

Да, за прошедшие полтора месяца у меня тоже появились союзники на этом острове. Моя политика мягкого давления успела принести свои плоды. За это время царь Солы Эвност вместе с частью моего флота объехал все полисы на западном побережье Кипра. Там мои послы, рассыпаясь в обещаниях, выполняли роль «доброго слова», а стоящий под стенами флот напоминал тамошним архонтам о «пистолете». Словоохотливый Эвност тоже не зря ел свой хлеб и, не переставая, лил киприотам в уши рассказы о моих добрых намерениях. Всё это вместе в конце концов принесло свои плоды, и города Лапетос, Марион, Пафос, Курион и Аматус сделали-таки правильный выбор. А это ни много ни мало добрая половина киприотских полисов.

Слишком уж полагаться на этих союзничков не приходится, и я это прекрасно осознаю. Только ведь и у египтян проблемы те же, и союзники из того же теста. Из почти ста пятидесяти кораблей Поликлета флот Никокреона и прочих киприотов составляет почти треть, вот и получается, что основной ударный кулак у нас более-менее равен по силе — примерно девяносто кораблей разного класса. Поэтому моя жажда генерального сражения — это не какое-нибудь глупое рыцарство, а трезвая оценка ситуации и реальных возможностей, как моих, так и противника. Затягивание войны мне не выгодно по многим причинам, и дело тут даже не в том, что мой основной противник совсем не здесь.

Не скрою, желание побыстрей развязаться с Кипром и двинуться против Птолемея и Селевка у меня, конечно же, присутствует, но оно не главное. Главным является понимание, что война довольно скоро приведет к недовольству местного населения, а значит — к недостатку провианта и прочего снабжения. Далее союзники начнут вываливаться из обоймы, и их всё труднее и труднее будет удержать в узде.

К счастью, у моего противника проблемы точно такие же, и то, что он осознает их не хуже меня, говорит уже тот факт, что наместником Кипра Птолемей назначил своего брата Менелая.

Я могу сколько угодно огорчаться из-за того, что мне не удалось схватить его в Гераклее, но отрицать ум и изворотливость Менелая не собираюсь. Уже одно то, что он чуть не отправил меня на тот свет и умудрился сплести, буквально под носом, целую сеть заговора, говорит о немалых талантах этого человека.

Здесь, на острове, Менелай тоже времени зря не терял и активно готовился к столкновению. Подмяв под себя Никокреона и других царьков, он, фактически, стал автократором всего восточного Кипра. Руководство армией и флотом Птолемей также доверил брату, отдав под его начало и наварха Поликлета, и стратега Мирмидона. Этот ход, надо сказать, сильно помог влиянию Птолемея удержаться на Кипре, ибо его брат буквально в последний момент сцементировал вокруг себя уже начавшее распадаться сопротивление.

Слава непобедимого царя Геракла летит впереди меня, и нет уже в этом мире военачальников и царей, кто не испытывал бы мандража, встречаясь со мной на поле битвы. Как говорится, сначала мы работаем на репутацию, а потом она работает на нас!

Царь Никокреон и стратег Мирмидон не были исключением. Испытываемая ими робость и неуверенность в своих силах не преминула сказаться и на их действиях. Несмотря на то, что под их началом было почти на пять тысяч воинов больше, чем у моего стратега Леонида, они всячески уклонялись от генерального сражения. Войско же Леонида, наоборот, активно шло на столкновение, оттесняя птолемеевских союзников всё дальше и дальше на восток.

За последние полтора месяца союзная армия под командованием Мирмидона оставила большую часть острова. По факту, под властью Птолемея на сегодняшний день остались лишь три полиса: Саламинос, Китры и Китион.

С флотоводцем Птолемея случилась почти такая же история. Не решаясь поставить всё на исход одного сражения, он стянул все морские силы в гавани Саламиноса и Китиона, по сути, отдав мне на откуп всё остальное побережье.

Я вел свой флот вдоль южного берега, подчиняя один город за другим, и на прошлой неделе подошел к Китиону. Противник и там не решился на сражение, а оттянул свои корабли к Саламиносу, собирая там всю армаду в кулак.

Город Китион, правда, ворота мне не открыл. На мое предложение о сдаче птолемеевский гарнизон ответил отказом. Было очевидно, что город предпочел дождаться исхода намечающейся неизбежной схватки. Поэтому я не стал тратить время на осаду, а оставив там лишь дозоры, двинулся дальше, к Саламиносу.

Этот город и порт — последняя точка на востоке острова. Отступать дальше противнику попросту некуда. У Менелая и его полководцев оставалось лишь два решения: либо сесть в осаду, либо принять бой.

Скрываться за стенами города от армии, уступающей тебе в численности, было, наверное, совсем уж стыдно, и Менелай решился на сражение. Хотя, скорее всего, на его решение больше повлияли другие причины, такие как ненадежность союзников и полная неготовность Саламиноса к длительной осаде.

Сегодня с рассветом, когда мой флот огибал мыс Каргея (Гата), я еще не был на все сто процентов уверен в том, что Менелай решится на генеральное сражение, но уже к обеду, увидев сотни выстроенных к бою кораблей противника, выдохнул с облегчением.

Битва — это то, чего я хотел, и в тот момент, наверное, почувствовал то же, что и Ганнибал в день, когда консул Варрон вывел римские легионы на поле боя под Каннами. Чем бы ни закончился предстоящий бой, вариант с изматывающей осадой города и потерей времени для меня был всё равно хуже.

Солнце почти в зените и давит совсем не осенним жаром. Хорошо хоть легкий бриз с северо-востока накатывается освежающими волнами. Кстати, на этот бриз у меня большие планы, потому-то мы и подходим к Саламиносу не утром, не вечером, а именно к полудню, когда направление ветра с моря на берег.

На глаз флот противника находится сейчас в тридцати стадиях (около 6000 м) от нас, и это значит, что уже пора перестраиваться из походного строя в боевой порядок.

Повернувшись к Аристолеону, отдаю команду о начале маневра. В ответ тут же завертелись колесики отлаженной системы. Сигнальщик на мачте четко замахал флагами, а с ближайших галер ему тут же подтвердили прием и дальнейшую передачу команды по цепочке.

Сигнал пролетел по кораблям флота, и эскадра немедленно начала перестраиваться из растянувшегося кильватерного строя в такие же, как у противника, четыре линии. На всё про всё, на вскидку, ушло около получаса, и вот Аристолеон уже докладывает о готовности к бою:

— Мой царь, твои корабли готовы к сражению!

Удовлетворенно кивнув, смотрю на приближающуюся вражескую армаду. Сейчас до нее около пяти стадий (1000 м), и уже можно хорошо разглядеть вражеские порядки. В центре сразу бросаются в глаза две здоровенные пентеры. Высокий борт и мощный носовой таран выгодно выделяют их из общего ряда кораблей. Рядом с ними идут самые крупные триеры, и уже одно это однозначно указывает на то, что наварх Поликлет собирается сделать ставку.

Я уже привык к тому, что этот век не балует разнообразием тактики. Принцип нынешних стратегов один: зачем менять то, что веками приносило победу? Вот и сейчас египетский наварх выбрал самый очевидный путь. У него есть две пентеры и около семидесяти триер. Этим ударным кулаком он собирается взломать центр и разорвать мой строй на две части, а уж затем добить разрозненные половины.

Такая тактика вполне очевидна, и едва я получил данные разведки о составе вражеского флота, как у меня не осталось ни капли сомнения, что Менелай и Поликлет будут придерживаться устоявшегося порядка вещей.

Поэтому вчера, когда все мои навархи собрались на военный совет, я представил им диспозицию на предстоящее сражение.

— Фосий и Лисанд! — Найдя их глазами, я поставил два маленьких кораблика на карту. — Вы со своими триерами займете центр.

— Ты, Пириам! — Перешел я к наварху бирем. — Пять своих кораблей передашь под командование Леонидоса, а сам с остальными встанешь на правом фланге, позади галер Эратиона.

Затем мой взгляд упал на наварха москитного флота Леонидоса.

— Ты со своими малышами займешь левый фланг между центром и берегом. Вперед выставишь пять бирем, что получишь от Пириама, но в бой не лезь. Твоя задача — лишь демонстрировать активность и не дать противнику просочиться нам в тыл вдоль берега.

Едва я взял паузу, как моя диспозиция уже вызвала вопросы Аристолеона.

— Мой царь, у Фосия и Лисандра по двадцать три триеры, а у Поликлета не меньше семидесяти, да две пентеры еще… Что, если он-таки прорвет наш центр⁈ Или того хуже, вдруг Поликлет сосредоточит главный удар на своем левом фланге? Не лучше убрать галеры Эратиона с правого крыла и отвести их в резерв, дабы прикрыть ими возможный прорыв противника там, где бы он ни случился.

Помню, эти слова заставили меня нахмуриться. Новые галеры с их катапультами на сегодня — самые ударные силы моего флота, и желание Аристолеона спрятать их в резерве показало мне непонимание им новой тактики.

Учитывая ценность этих кораблей, он хотел приберечь их для финального аккорда, совершенно упуская из виду, что такое использование полностью нивелирует все преимущества новых галер. Быстрые, маневренные, с дальнобойными катапультами, они в первую очередь предназначены для боя на дистанции, а не для таранного удара в сутолоке ближнего боя. Это как микроскопом орехи колоть: дорого и нерезультативно.

В одном только мысли Аристолеона совпадали с моими — подставлять новые галеры под лобовой удар вражеских пентер нельзя ни в коем случае. Поэтому вчера я не стал прилюдно устраивать разборку своему архинаварху, а еще раз указал всем на карту.

— Взгляните! Численный перевес на стороне противника. У него больше триер, а также есть еще две большие пентеры. Бирем у него тоже больше, так что, думаю, он соберет мощный кулак в центре и усилит свой левый фланг, тем самым постарается не только прорвать наш строй, но и обойти с морского фланга. Численное превосходство вполне позволяет ему это сделать. — Подвинув на карте вражеские кораблики соответственно сказанному, я обвел взглядом собравшихся. — Кто-нибудь из вас, будучи на месте Поликлета, поступил бы по-другому?

Несколько мгновений задумчивости, и я вижу, что каждый из навархов мысленно согласился со мной. Ответил за всех, вновь, Аристолеон.

— Да, такая тактика очевидна, и, честно говоря, я не вижу, что мы можем ей противопоставить, кроме стойкости, дисциплины и выучки наших экипажей. Поэтому я настаиваю на том, что уже высказал ранее. Наши триеры и биремы будут драться как львы, и к тому моменту, когда ударят галеры, противник будет измотан до предела. — Он сложил руки к груди и возвел глаза к небу. — А дальше уже наша судьба и исход сражения будут в руках Олимпийских богов.

Я выслушал позицию архинаварха до конца, не перебивая, но его слова меня не убедили. Моя тактика по-прежнему казалась мне более предпочтительной. Поэтому я вновь привлек внимание навархов к карте.

— Про стойкость и дисциплину полностью согласен с Аристолеоном, вот только считаю, что мы должны более эффективно использовать наши сильные стороны. — Взяв кораблик, символизирующий новые галеры, я подвинул его вперед. — Сосредоточим весь «огонь» на триерах левого фланга и обездвижим их. Горящие триеры первой линии приведут к сумятице идущих за ними бирем, а мы будем продолжать обстрел, пока всю эту горящую массу дневной бриз не погонит на центр противника.

Подняв в тот момент взгляд на своих навархов, я увидел, что идея дошла до них и явно пришлась по вкусу. Поэтому добавил жестко, глядя только на командиров триер, которым предстояло выдержать всю тяжесть таранного удара врага:

— Главное, чтобы до этого момента вы не позволили кораблям Поликлета прорвать ваши линии!

Отбросив воспоминания, смотрю на приближающийся вражеский строй. Позади него, на самой линии горизонта, выделяются белые стены и башни береговых укреплений Саламиноса. На их фоне особенно хорошо видно, что вчера на совете я был абсолютно прав. В центре строя противника, вспенивая воду мощными таранами, идут две пентеры, ведя за собой грозные линии более низких триер. Эти два корабля, словно два громадных льва во главе стаи волков, нацелились на наш центр, и, скажу честно, они производят впечатление своей мощью.

Повернувшись к Аристолеону, киваю ему в сторону центра:

— Передай Фосию и Лисандру. Царь смотрит на них и верит в их стойкость. Да помогут нам Бессмертные Боги!

Мое послание тут же побежало по команде и, достигнув сигнальщика на марсе, вылилось в четкие взмахи красных флажков. С марсов командирских триер немедленно полетел ответ, и я читаю его, не дожидаясь приема и расшифровки:

— Преданность и доблесть ведут нас к победе! Великому царю Гераклу не придется краснеть за своих моряков!

Две армады кораблей, вытянувшись в линии от берега к морю, размеренно идут навстречу друг другу, экономя силы перед финальным рывком. Барабанщики выбивают неспешный ритм, не выпуская из виду командирскую палубу и ожидая команды к атаке.

Впившись взглядом во вражеские порядки, я смотрю на приближающиеся корабли врага и понимаю, что Поликлет в этот момент тоже оценивает наш строй и примеривает увиденное к своей диспозиции.

У него уже нет возможности хоть что-то изменить, но, думаю, ему и не надо. То, что он видит, его вполне устраивает, ведь именно на это он и рассчитывал. В центре против его шестидесяти триер и двух пентер у меня лишь сорок шесть трехрядных кораблей. Против его левого фланга с сорока пятью биремами и десятком триер он видит всего лишь двадцать три биремы врага и десяток новых галер. Последние, я уверен, не производят на него впечатления. Низкий борт, один ряд весел — наверняка, Поликлет оценивает их как длинные униремы, не способные доставить ему неприятностей. По сути, ни египетские, ни киприотские флотоводцы еще не встречались в бою с моими новыми кораблями и не в состоянии представить себе всю их грозную силу.

На правом фланге у Поликлета так же, как и у меня на левом, собрана вся оставшаяся мелочь. Без всякого сомнения, командир этого москитного флота получил ту же задачу, что и я ставил Леонидосу, — демонстрацией активности сковывать действия противника на этом краю.

Увиденное окончательно убеждает меня в том, что вчера я был абсолютно прав и замысел врага не отличается оригинальностью: навалиться всей силой на центр и наш правый фланг, опрокинуть, обездвижить, а разрозненные остатки обратить в бегство или выдавить на прибрежные скалы.

Прием не нов, но что поделать, если он неизменно приносит успех. Ему следовали многие флотоводцы в прошлом, и он еще сделает великими таких адмиралов, как Ушаков и Нельсон. У этой победной тактики есть только один изъян: она рассчитана на зеркальный противоход противника. То есть два мощных центра с флагманами во главе сшибаются, и побеждает тот, чья выучка экипажей выше, глаз точнее, а рука тверже. В других случаях, когда противник отвечает нестандартно, возможны осечки, к примеру как случилось у мыса Акциум, когда Антоний в одном сражении проиграл всё, что имел.

— Триста шагов! — Прерывая мои мысли, докладывают дистанцию с дальномера, и я даю отмашку к общему залпу.

Сигнал летит по всему флоту, и через пару мгновений эскадра отвечает почти синхронным залпом. Небо между сближающимися линиями кораблей расчерчивается черными следами летящих зарядов, и за несколько мгновений на строй противника обрушивается девяносто шесть дальнобойных полулитровых ядер.

Вижу, что непосредственно в корабли врага не попало ни одно, но на это расчета и не было. С такого расстояния, да по навесной траектории, попасть в движущуюся цель — это элемент удачи, а не точности «канониров». Зато повсюду, перед и между триерами врага, начали расцветать вспышки огня с черными дымящимися хвостами. Обходя очаги горящей воды кормчие налегли на рулевые весла, и это тут же нарушило стройный порядок вражеских боевых линии.