Восточное Средиземноморье, остров Кипр, полис Солы, начало сентября 311 года до н. э.

Посвежевший попутный ветер наполняет паруса галеры и несет ее навстречу темнеющему на горизонте контуру далекого острова. Белые барашки волн хищно пенятся вдоль бортов, словно стая волков, преследующая жертву.

Эта ассоциация заставляет меня повернуться к Аристолеону.

— Ветер крепчает… — не продолжаю фразу, но мой озабоченный вид говорит о возможных рисках лучше всяких слов.

Мы вышли из Гераклеи три дня назад и, пользуясь устойчивым северо-западным ветром, этим утром достигли берегов Памфилии. Все то время, пока эскадра шла вдоль побережья, оно служило нам и ориентиром, и потенциальным убежищем на случай усиления ветра.

Сегодня с рассветом, когда по правую руку показался далекий контур Кипра, настало время менять курс и двигаться в открытое море по направлению к острову. Там, в бухте Солы (что на северо-восточном побережье), я намеревался высадить свою армию на берег. Эта бухта удобна тем, что закрывает практически со всех направлений, кроме северных и северо-западных. К сожалению, именно северо-западный ветер наполнял наши паруса все эти три дня. Теперь же, усилившись до штормового, он имел все шансы превратиться из доброго помощника в серьезную угрозу.

«Что будет, — спрашиваю я себя, — когда мы доберемся до бухты назначения, а она не сможет укрыть нас от штормовой волны?»

Весь мой морской опыт открыто восстает и указывает, что есть немалый риск того, что сильный северо-западный ветер не только не позволит армии высадиться, но и, попросту, размажет нас о скалистые берега Кипра.

Кто-то может спросить, чего я уперся в эти Солы? Уж коли северо-западный ветер усилится, то можно ведь обойти остров и высадиться на южном берегу. К примеру, в бухте Курион, Аматус или Китион: гавани этих городов как раз идеально защищены от всех ветров северных направлений.

Это так, и если бы географическо-погодные резоны были бы основополагающими, то я бы не мучился сейчас такой проблемой. К сожалению, мое решение о высадке в полисе Солы в первую очередь исходило из политической обстановки в регионе. И расклад тут был явно не в мою пользу. У Птолемея и раньше были на острове очень сильные позиции, а где-то две недели назад он еще больше укрепил их, прислав к острову свой флот.

Главный сторонник египетского сатрапа на острове, царь города Саламинос Никокреон немедля открыл египетской эскадре свою гавань, а вслед за ним и остальные одиннадцать кипрских городов-государств выказали полную лояльность Птолемею.

К сожалению для меня, последствия поражения Зенона под Газой дотянулись и до Кипра. Высадка Патрокла поначалу нейтрализовала негативный эффект, но последовавший затем поспешный уход еще больше усилил и без того немалое влияние Птолемея на местных царьков.

Конечно же, Птолемей не мог не воспользоваться моментом и послал флот на Кипр, дабы обрезать линию снабжения моей армии в Финикии. Сколько точно кораблей у птолемеевского наварха Поликлита, я не знаю и потому соваться в бой сходу, без разведки, посчитал неразумным.

Мне уже очевидно: война с Птолемеем и Селевком имеет все шансы превратиться в затяжную и потому требует дополнительных политических усилий. Для начала, еще из Гераклеи, я отправил ко всем киприотским царькам своих тайных посланников с весьма щедрыми предложениями. К моему разочарованию, широкого отклика мои посулы не вызвали. Из всех двенадцати городов откликнулся только царь Солы, Эвност.

Это может показаться странным, ведь у Эвноста причин не любить меня куда больше, чем у других. Все знают, что моя жена Эйрена когда-то была обещана именно ему и, говорят, он был настолько влюблен в нее, что даже пытался украсть во время стоянки свадебного посольства на Кипре.

Было такое действительно или нет, уже неважно, потому что нынешнее поведение Эвноста подтвердило мне старую истину: любовь приходит и уходит, а честолюбие и тщеславие остаются с человеком до могилы. В общем, непримиримая вражда с Никокреоном перевесила неприязнь ко мне, а мои щедрые обещания позволили забыть прошлые обиды. В итоге Эвност единственный, кто ответил и согласился радушно принять мою армию в своей бухте.

Все эти воспоминания успели промелькнуть в моей голове, пока Аристолеон всматривался в небо за кормой. Едва он повернулся, как я уже вижу, что мои опасения не нашли у него поддержки.

Что мне нравится в этом человеке, так это то, что он не боится мне возражать. И что еще более занятно, я знаю Аристолеона как очень осторожного и прагматичного человека. То есть могу с уверенностью сказать, что он хорошо осознает, насколько опасны такие возражения. Ведь все знают, что большие мальчики не любят, когда с ними не соглашаются, а я все-таки царь, самодур и все такое. И тем не менее он всегда отстаивает свою точку зрения, не оглядываясь на риски для своей карьеры. Такие качества дорого стоят, и я это ценю, хотя и не показываю внешне, ведь поощрять споры с царем тоже не следует.

Чуть склонив голову в знак почтения, архинаварх уже выдает свое мнение со спокойной уверенностью.

— Мой царь, сейчас наши паруса наполняют Борей и Зефир (северо-западный ветер), — вскинув голову, он еще раз оценил темнеющее позади небо, — но они всегда резвятся здесь вблизи берега, а как только мы отойдем дальше в море, то Зефир потеряет силу, а на смену Борею придет Нотос (юго-западный ветер). С этого же направления бухта Солы прикроет нас лучше всего.

Не отвечая, мрачно бормочу про себя.

«Дай-то бог, дай-то бог!» — Мнение Аристолеона для меня авторитетно, но и полной уверенности в его правоте у меня нет. Я ведь тоже капитан, и за плечами у меня почти сорок лет работы в море, правда, я все же продукт своего времени. Там, в двадцать первом веке, у меня всегда под рукой был точный прогноз погоды и факсимильная карта. Чтобы предсказать погоду, требовалось смотреть не на небо, а на приборы. Такова уж плата за прогресс: люди теряют связь с природой и все больше доверяются машинам.

Сомнения заставляют меня подумать: одна голова хорошо, а две лучше, и мой взгляд нацеливается на стоящего рядом наварха гвардейских галер Эратиона.

— А ты что скажешь? Может, все-таки лучше повернуть обратно к берегу и переждать надвигающуюся непогоду?

В ответ тот отрицательно мотнул головой.

— Нет, мой царь, я согласен с Аристолеоном, и мой опыт подтверждает его слова.

Совпадение мнений двух опытных «адмиралов» этого времени для меня веский аргумент, и я соглашаюсь.

— Хорошо! Тогда держите курс на Солы!

* * *

Почти сотня боевых кораблей лежат на песчаном пляже бухты Солы. Наполовину вытащенные на берег, они напоминают выбросившихся на песок доисторических гигантов. Их черные, просмолённые бока подставлены жаркому солнцу, а покорное море стелется у их могучих хвостов.

Мои навархи оказались правы, и ветер действительно сменил направление ближе к берегам Кипра. Зайдя с юго-запада и почти утихнув, он позволил нам подойти вплотную к песчаной косе на восточной стороне бухты.

Едва кили кораблей мягко ткнулись в песок, как пехота попрыгала в море и, по грудь в воде, потащила полегчавшие корабли к берегу. Вытащив их носами на песок, воины приступили к установке лагеря, а я послал гонца в город Солы. Его стены я вижу сейчас примерно в полутора километрах от строящегося укрепленного периметра.

Стоянка планируется более чем на одну ночь, и потому лагерь ставится в соответствии с уже давно введенным мною уставом. Ров, вал, четыре смотровые вышки по углам и еще две по обе стороны от главных ворот.

Мой шатер уже стоит, и в ожидании ответа от царя Эвноста я захожу вовнутрь. Тут немного прохладней, так что я с наслаждением плюхаюсь в походное плетеное кресло. Гуруш, счастливый от того, что под ногами вновь твердая земля, а не качающаяся палуба, уже поставил на столик серебряный кубок и наполнил его разбавленным вином.

Полог шатра поднят, и, пригубив вино, я смотрю на строящийся лагерь. Расчетливая суета бойцов невольно напоминает мне о событиях того памятного утра, что наступило после ночного мятежа. Тогда с рассветом я лично примчался к казармам гарнизона столицы, и мое появление мгновенно поменяло ситуацию. Как я и предвидел, большая часть взбунтовавшихся воинов даже не подозревала о том, что участвует в мятеже. Фокий и его сторонники, ничуть не стесняясь, попросту использовали их в темную. Потом уже выяснилось, что ветеранам так надули в уши, что большинство из них было уверено: они защищают престол от измены, вот только не смогли толком сказать, от кого именно они пытались спасти царя, штурмуя дворец.

В общем, после моей короткой речи внутри осажденных казарм началась разборка между своими. Закончилась она тем, что ветераны сложили оружие и выдали главных заводил, правда, по большей части уже мертвых. Тело Фокия тоже вынесли вперед ногами, так что плотно пообщаться с ним, к моему величайшему сожалению, не удалось. Долго искали Менелая, как среди мертвых, так и среди живых, но не нашли. Даже несмотря на то, что, как сказали бы в далеком будущем, в городе был объявлен «план перехват», и всю Гераклею прошерстили вдоль и поперек, задержать его так и не удалось.

Потом в столице начался постшоковый синдром и запоздалая борьба с заговором. Допросы, массовые аресты и снова допросы. Гераклея на неделю замерла в ужасе, потому как гребли всех, кто хоть как-то был связан с заговорщиками. То есть бредень заводили самым широким охватом, а потом уже, после допросов, отпускали мелочь, акцентируясь только на крупной рыбе.

Через десять дней я своим указом прекратил следствие, поскольку понимал, что разошедшаяся карательная машина сама не остановится и принесет мне больше вреда, чем пользы.

В результате этого, мягко говоря, недоразумения выход эскадры в море задержался почти на месяц. За это время десант Птолемея на Кипре укрепил свои позиции, а я потерял даже то немногое, что Патрокл успел тут завоевать.

Поэтому одно то, что мне удалось склонить царя Солы Эвноста хотя бы к переговорам, уже можно считать большой дипломатической победой. Ведь эта бухта — мой единственный плацдарм на острове, и от того, удастся ли мне сделать из Эвноста не просто нейтрального наблюдателя, а союзника, будет зависеть успех всей кампании.

Прошлая ночь была длинной и непростой, поэтому, несмотря на тяжелые мысли, глаза как-то сами закрылись, и из полудремы меня вырвало лишь касание Гуруша.

— Великий царь, посольство из города уже в лагере!

Резко просыпаюсь и, встряхнув головой, прогоняю сонливую усталость.

«Ну вот и наш друг Эвност пожаловал!» — иронично хмыкнув и похлопав себя по щекам для бодрости, поднимаюсь на ноги. В проем полога мне хорошо видны подходы к моему шатру, тогда как я сам остаюсь невидим. Спокойно жду, когда делегация подойдет поближе и остановится перед стражниками. Затем даю ситуации еще пару минут выстояться и выхожу навстречу только когда на лице Эвноста появляется слегка растерянное выражение.

Встречать лично какого-то захудалого царька мне, Великому повелителю бескрайней империи, не по чину, но сегодня я хочу показать Эвносту свое дружеское расположение. Правда, вначале все же даю ему возможность почувствовать, кто есть кто, дабы не думал себе лишнего.

Надев на лицо радушную улыбку, выхожу из шатра и дружески обнимаю слегка очумевшего гостя.

— Рад видеть тебя, мой друг Эвност, у себя в лагере! Хорошим гостям я всегда рад! — чуть приобняв его за плечи, подталкиваю ко входу в шатер. — Проходи, мой друг! Проходи! Сейчас выпьем хорошего фракийского вина, посидим, обсудим дела наши бренные.

В той же манере простецкого и радушного хозяина перевожу взгляд на застывшего у стены Гуруша.

— Открой-ка нам амфору того вина, что привезли мне из Маронии!

Тем временем свиту царя Солы, двинувшуюся было вслед за нами, охрана бесцеремонно отсекла, оставив стоять на солнце. Мое предложение потребует от Эвноста кардинального и весьма рискованного для него решения, а кто-то из его свиты, наверняка, будет от этого не в восторге. Поэтому первоначальный разговор я предпочел провести тет-а-тет, ставя на амбициозность и честолюбие молодого царя.

Вижу, как мой гость, поискав глазами традиционную для греков лежанку и не найдя ее, почти с опаской опустил свой объемистый зад в изящное плетеное кресло. Он все еще насторожен, а во взгляде его таится тревога и недоверие.

Оглянувшись назад, Эвност не увидел своих советников и уже было собрался спросить о них, но я опережаю его.

— Не волнуйся за своих людей! Пусть поучатся смирению и подождут своего царя, — мягко улыбнувшись, заговорщицки подмигиваю гостю, — иначе зачем они нам нужны?

По ответной улыбке вижу, что мысль Эвносту понравилась, и делаю вывод, что молодой царь не сильно жалует своих советников.

Гуруш уже ставит на стол два серебряных кубка, маслины, тонко нарезанный сыр, мед и виноград. Наливает из старой, почерневшей от времени амфоры вино и разбавляет его лишь слегка, только для вида.

Это мое указание, и не то чтобы я хочу споить гостя, просто немного авантюрного куража ему не помешает.

Поднимаю наполненный кубок и добавляю в голос радушной искренности

— За здоровье моего дорогого гостя и друга, царя Эвноста!

Делаю глоток и смотрю, как гость с удовольствием выпивает сразу полкубка. Вино действительно очень хорошее. Мягкое и терпкое на вкус, оно в то же время очень коварно и незаметно пьянит голову, буквально с первого же глотка.

Поставив свою чашу, вежливо интересуюсь здоровьем жены и детей гостя, удивляя знанием их имен. Потом мы выпиваем за покой души не так давно ушедшего в царство Аида отца Эвноста, предыдущего царя Солы, Пасикрата. Потом еще…

В общем, за какие-то полчаса я добиваюсь непринужденной и дружеской атмосферы за столом. Как результат, терпеливо выслушиваю жалобы гостя на городскую старшину, что не дает ему самостоятельно вздохнуть, на жену и ее родню, что присосались как пиявки, на царя полиса Саламинос, Никокреона, что, пользуясь расположением Птолемея, гребет все под себя.

Именно к этой жалобе я и вел дело, а как только она прозвучала, делаю свой ход.

— Ты нравишься мне, друг Эвност! Ты молод, умен и честолюбив! Ты достоин куда большего, и мне хочется тебе помочь! — Тут я делаю паузу, словно бы задумавшись, и неожиданно нахожу идеальное решение. — А знаешь, есть один вариант!

Уже изрядно захмелев, Эвност уставился на меня в ожидании.

— Какой?

Еще пара мгновений тишины заставляют моего гостя заерзать в кресле, и только тогда я выкладываю свое предложение.

— Сегодня, Эвност, у тебя счастливый день, ибо олимпийские боги посылают тебе возможность стать не просто царем маленького городка Солы, а царем всего Кипра.

Глаза моего гостя загорелись, но блеск их тут же потух.

— Род Пнитагора правил Кипром веками, и Никокреон со своими наследниками — прямой продолжатель этой линии. Мой же род из пришлых, на острове все это знают, и остальные города не примут меня на троне Кипра.

— Даже если в жилах твоих детей потечет кровь Аргеадов? — На моем лице появляется таинственная усмешка, и Эвност реагирует нетерпеливо и эмоционально.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да ничего! Просто я подумал, что раз уж траур Кадмеи по усопшему мужу уже истек, то почему бы моему другу Эвносту не жениться на ней.

— Кадмеи? — Эвност недоверчиво повторил имя моей двоюродной сестры, и я подтверждаю.

— Да, я говорю о племяннице Великого Александра, дочери Клеопатры и царя Эпира. Такая партия, пожалуй, поставила бы твоих детей повыше отпрысков Никокреона.

Вижу в глазах Эвноста разгорающийся мечтательный огонек, а тот, хлебнув еще вина, скосил в мою сторону осоловевший взгляд.

— И ты сделаешь это для меня?

— Конечно, ведь мы же друзья, — отвечаю ему с открытой широкой улыбкой, — а друзья всегда поддерживают друг друга! Тем более что мы уже почти родня!

Эвност ответил заискивающим смешком, и я вижу, что этот человек теперь мой со всеми потрохами.

Кто-то спросит, зачем я устроил этот спектакль перед каким-то недалеким царьком? И ответ тут только один. Он мне нужен! Кроме его бухты, где высаживается армия, мне нужны его воины, его корабли, а в первую очередь продовольствие для моей армии. А еще пример Солы будет хорошим стимулом для других соседних полисов на восточном побережье. Уверен, все они будут рассуждать примерно так: вон, Эвност перешел на сторону Геракла, и глянь, как сразу приподнялся! Этот Геракл совсем не такой суровый, как о нем говорят, и если уж он так щедро одарил лопуха Эвноста, то я-то смогу добиться у него куда большего!

Еще один немаловажный аргумент заключается в том, что если Солы будут снабжать мою армию добровольно, то войску не придется отбирать продовольствие силой. Тогда другие города увидят, что моя армия не несет острову разорения, и станут куда охотнее открывать мне ворота. А если же мне удастся сколотить союз из хотя бы нескольких полисов на востоке острова, то этого уже будет достаточно, чтобы начать осаду Саламиноса.