Восточное Средиземноморье, остров Кипр, полис Саламинос, середина октября 311 года до н. э.

До противника остается не больше ста пятидесяти шагов, и все катапульты заряжены тяжелыми трехлитровыми зарядами. Команда «стрелять по готовности» уже прошла по флоту, и под грохот отбойников корабли один за другим выплевывают тонкостенные медные шары, наполненные низкооктановым бензином.

Опыта новоиспеченным «канонирам» моих триер не хватает, и по большей части их выстрелы идут в «молоко», но даже от такой неточной стрельбы польза налицо. Почти сплошная полоса огня и черного дыма растеклась перед фронтом вражеских кораблей. Она — как огненное кольцо перед дрессированным тигром в цирке. Единственный шанс получить награду и аплодисменты — это прыгнуть сквозь пламя, но не у каждого хватает на это духу. Пытаясь уйти от огня, кое-кто из вражеских кормчих закладывает крутой вираж, и это неизбежно приводит к столкновению с соседними и идущими позади кораблями.

Под оглушающий треск дерева огромная пентера навалилась на разогнавшуюся слева триеру, обломав ей все весла и проломив борт. Оба судна, мгновенно потеряв ход, завертелись волчком, вовлекая в свой катастрофический хаос и следующие за ними корабли.

У экипажей новых галер навыков стрельбы куда больше, и на правом фланге залп тяжелыми зарядами выполнен почти синхронно. На каждом из кораблей кормовая катапульта заранее перенесена в носовую часть, и потому сразу двадцать два медных шара вылетели в сторону противника. Прочертив в воздухе черные дымные следы, они разорвались прямо над вражескими триерами первой линии. Просмоленные борта шести трехрядных кораблей из десяти запылали почти мгновенно, превращая атакующий боевой порядок врага в панический хаос.

Едва отзвучал удар последнего отбойника, как на флагманской «Тольмирос» взвился сигнальный флаг, означающий «следуй за мной, поворот вправо все вдруг». Этот маневр на всех новых галерах отработан до автоматизма, а вчера на совете момент его начала, как и дальнейшие действия, были доведены до каждого навкрария (капитан корабля).

Команда пролетела по линии галер, и все одиннадцать, одновременно заложив крутой вираж, сменили курс почти на девяносто градусов. Атакующая шеренга сходу перестроилась в строй кильватера и вслед за флагманской галерой пошла в обход застопорившегося в сутолоке вражеского флота.

Требовать от Пириама и его недавно набранных экипажей исполнения подобного маневра было бы неразумно. Идеальной отточенности и слаженности действий на гвардейских галерах добивались годами тренировок, а с экипажами бирем провели лишь одно учение. Без доведенной до абсолютного автоматизма и синхронности действий такая резкая смена курса рисковала превратить строй кораблей в банальную свалку с катастрофическими последствиями. Поэтому вчера на совете Пириаму и его навкрариям было приказано держать дистанцию с галерами, дабы не столкнуться с ними после их внезапного маневра, потом же не следовать за галерами, а идти прежним курсом и самостоятельно атаковать потерявшего строй противника.

Сейчас, стоя на корме «Тольмирос», я смотрю, как галеры, выстроившись цепочкой, двинулись по дуге, обходя левый фланг Поликлета. Биремы же Пириама, по-прежнему держа строй в три линии, устремились на те корабли врага, что просочились между горящих триер или смогли обойти их мористее. Видно, что и те и другие стараются держаться подальше от горящих судов, и это разрывает схватку на отдельные фрагменты, сбивая атакующий темп вражеских кораблей и нивелируя их численное превосходство.

В центре сложилась почти такая же картина. Языки пламени по курсу и столкновение одной из пентер со своей же триерой скомкало единую линию вражеского удара. Вторая пентера под флагом самого Поликлета оторвалась от общего строя и вклинилась в глубину наших порядков, как боевой слон в строй пехоты. Используя набранную скорость, она прошла по борту первой встречной триеры, сокрушив ей выносную палубу транитов (третья палуба гребцов) и обломав весла. Этот маневр ей удался, но вот отлепиться от поверженного врага уже не получилось. В палубу пентеры вонзился клюв упавшего «ворона», сцепив намертво оба корабля. Влекомый инерцией пентеры, этот тандем протаранил еще одну триеру, но на этом полностью потерял ход, и вражеский флагман уже окончательно завяз в абордажном бою.

Очаги огня к этому времени начали затухать, давая возможность подтянуться к бою второй вражеской линии. Правда, набрать максимальную скорость той уже не удалось, и потому мощного удара не получилось. Наш центр прогнулся, но выстоял, а вонзившийся клин сразу же подвергся атаке с трех сторон.

Противнику насущно требовалось развернуть фронт пошире, дабы подтянуть в бой третью и четвертую линии, но горящие на левом фланге триеры не позволяли им этого сделать. Навкрарии врага старательно держались подальше от пламени, и в результате сложились два отдельных сражения: одно в центре, другое на нашем правом фланге.

Сейчас мне хорошо видно, что из-за жуткой тесноты бой в центре стал больше похож на сухопутное сражение. Местами до десятка кораблей сплелись в один ожесточенный клубок, а на их палубах началась яростная абордажная сеча.

Нехватка пространства не позволяла принять участие в этой резне всем кораблям противника, что на короткий промежуток времени уравнивало наши силы. Мои сорок шесть кораблей практически полностью влились в бой, а вот у противника образовался невольный резерв. Почти тридцать триер из третьих и четвертых линий, потеряв стройность, столпились позади своих сражающихся товарищей, не имея пространства и возможности войти в бой и помочь своим.

На нашем правом фланге образовалась почти похожая ситуация. Разорвавшийся строй врага и отсутствие общего оперативного командования привели к тому, что часть бирем из задних линий тоже выпали из боя. Это в основном корабли Никокреона и других киприотских союзников Птолемея. Их нежелание лезть в гущу свалки понятно: паны дерутся, у холопов чубы трещат!

Невольная остановка и выключение из боя дало им возможность задуматься о том, что для них куда важнее победы сохранить свои корабли и воинов для будущих разборок за место под благословенным кипрским солнцем. Флагманская пентера с навархом Поликлетом сейчас в самой гуще схватки, а значит, никто не пришлет приказ, не даст бодрящего пинка и не предъявит потом обвинений. Раз так, то зачем лезть на рожон? Не лучше ли подождать и ударить тогда, когда корабли Поликлета уже вынесут на себе всю тяжесть битвы?

Подобное отсутствие оперативного командования по ходу боя, далеко не новость. Это, что называется, ахиллесова пята всех нынешних сражений. Сегодняшние битвы, впрочем как и прошлые и будущие, ведутся так, что практически с первым же сигналом к атаке никакие маневры и изменения в расстановке войск уже невозможны. Нет связи, нет должной выучки и понимания, а любой маневр может принести куда больше вреда, чем пользы. Поэтому и влияние командующего на ход битвы минимально. Все, что в его силах, — это бросить в бой резервы, если они у него есть. В целом же после своего начала любое нынешнее сражение почти сразу превращается в неуправляемую резню, где побеждают более стойкие, обученные и лучше вооруженные.

В этой простой формуле, кстати, и кроется секрет побед древнего Рима. В его армиях главную роль играли не консулы и полководцы, а выучка легионеров и опыт центурионов. Последние не только цементировали боевой порядок римских когорт, но и, по сути, руководили сражением. Именно поэтому сорокалетний Гай Юлий Цезарь до начала кампании в Галлии, ни разу не командовавший войсками, смог вот так вдруг раскрыть свои таланты «великого полководца». Это было возможно потому, что боевая римская машина работала на поле боя как швейцарские часы, а главный талант полководца заключался лишь в одном — не делать глупостей и не ставить свою армию в совершенно невыгодные условия.

Вот и получалось, что раз уж управлять боем всё равно невозможно, то царю или полководцу торчать в задних рядах нет никакого смысла. Уж коли исход сражения решает не тактическая хитрость, а напор и стойкость, то знамя царя в гуще схватки — лучший мотиватор для воинов. По этой причине античные цари и средневековые короли всегда первыми бросались в бой, ведь кроме личной доблести и отваги ничем иным повлиять на результат битвы они не могли.

Сегодняшнее морское сражение — исключение из правил! Я не веду своих воинов в бой и не рублюсь в общей свалке на палубах триер, потому как в этот раз я решил сделать ставку на тактику и маневр. Пока, как я вижу, всё идет по задуманному плану, и это наполняет меня уверенностью в победе.

Стоя на корме «Тольмирос», я вижу, как одиннадцать галер обошли завязавшуюся на правом фланге схватку и устремились к застывшим без движения кораблям киприотов. Оттуда заметили угрозу и начали разворачивать носы своих бирем в нашу сторону.

Сказывается отсутствие общего командования, и киприоты не торопятся атаковать, хотя их в полтора раза больше. Они неспешно перестраиваются в две линии, готовясь встретить нашу таранную атаку. Вот только идти в ближний бой я не собираюсь.

На вскидку, до противника уже метров триста, и я оборачиваюсь к Аристолеону: мол, пора, но тот и сам всё видит. Ровно в этот же момент звучит его команда, и галера начинает табанить всеми веслами сразу. На марсе сигнальщик выдает команду «делай как я», и остальные галеры останавливаются вслед за «Тольмирос».

Теперь строй из одиннадцати галер застыл прямо напротив скопления из семнадцати бирем, и едва гребцы застопорили движение, как следует первый залп средними однолитровыми зарядами.

Катапульты одна за другой выкидывают медные шары в воздух, и тлеющие черным дымом фитили чертят по небу траектории их полета. Корабли противника еще не успели растянуться в линию, и залп ложится довольно кучно. Вспыхивают сразу не меньше семи бирем, и их экипажи, побросав весла, кидаются на тушение пожара. Смоленные корпуса плюс бензин составляют такую пожароопасную смесь, с которой справиться, ох как непросто. Остальные киприотские биремы вместо помощи шарахаются от своих горящих товарищей, как от чумных. Они все еще бестолково суетятся и не торопятся атаковать, не осознавая, что их единственное спасение — это стремительный бросок вперед и абордажный клинч.

Опытные «канониры» моих галер взводят катапульты с максимальной быстротой, и ко времени второго залпа противник только-только решается на атаку. Теперь строй вражеских бирем более разряжен, и шары с черными хвостами накрывают только три из них, но и этого хватает. Оставшиеся целыми корабли противника решают больше не искушать судьбу и, развернувшись на север, устремляются к спасительному аванпорту Саламиноса.

Я не даю команды их преследовать, пусть бегут. Моя цель сейчас — довершить начатое, и третий залп обрушивается на уже горящие корабли. Это ставит точку в борьбе их экипажей с пожаром, и те просто прыгают в воду, спасаясь от огня.

На дистанции стрельбы больше никого не осталось, и Аристолеон останавливает на мне вопросительный взгляд: мол, что дальше? Отвечаю ему ироничной усмешкой:

— А ничего! Просто подождем.

Тот недоуменно щурится, но я и не думаю разъяснять. Буквально через несколько мгновений опытному флотоводцу всё становится понятно самому. Чуть усилившийся дневной бриз медленно, но неуклонно гонит горящие корабли прямо на тот резерв противника, что еще не вступал в бой.

Проходит, на вскидку, еще минут десять-пятнадцать, и опасное сближение с огнем замечают и на триерах врага. Это мгновенно вызывает там паническую суету, и тогда я командую Аристолеону:

— Заходи им в тыл, но не торопись. Важно оставить «нашим друзьям» лазейку для «почетного» отступления.

Через пару минут все одиннадцать галер медленно тронулись вслед за дрейфующими кострами из кораблей противника, одновременно забирая к северу и обходя пылающее скопление.

Мой взгляд напряженно следит за происходящим, не теряя из виду того, что происходит в центре и у нас позади. Там по-прежнему идет яростная свалка, в кровавом пылу которой никто даже не заметил произошедшего. Центр и наш правый фланг рубится в абордажном бою с примерно равным по численности противником, а весь вражеский резерв, что уже должен был прийти на подмогу, теперь занят совсем другим. Там куда больше озабочены дрейфующим на них огнем, чем организацией атаки.

Что они думают, глядя на надвигающуюся опасность, мне примерно ясно. Их головы сейчас заняты только одним вопросом: в какую сторону уходить от огня? Позади свой москитный флот и берег. Туда уходить нельзя, да и плавучий костер движется именно в этом направлении. Направо вообще уходить некуда: там почти сразу же упрешься в мясорубку из своих и чужих кораблей. Остается только налево, на север! Там полно открытого пространства, а если что, то и защитные стены порта Саламинос совсем недалеко.

Правда, есть одна незадача — это будет считаться бегством с «поля боя» еще не проигранного сражения. У Союзного флота по-прежнему есть численное превосходство, и даже более того, ударный кулак их кораблей во главе с флагманской пентерой имеет успех и постепенно продавливает наш центр.

Традиционно в подобных сражениях с участием большого количества кораблей капитану каждого из них просто устанавливали место в общем строю, и этого бывает достаточно. Организация и тактика просты: построились, навалились изо всех сил и погнали врага. Пока корабль в общем строю, выбор у капитана невелик: держи линию и сражайся. А вот когда противник повержен и строй распался, то тогда уже каждый капитан сам определяет, что и когда ему предпринять. На это я и делаю ставку. Мой расчет держится на отсутствии у вражеского резерва общего командования и потери строя.

«Как только мы обойдем горящие дрейфующие корабли, — мысленно убеждаю самого себя, — то нас увидят с триер противника. Увидят не где-нибудь, а у себя в тылу! Первая реакция в таких случаях какая? Правильно: обошли — полундра! Без единого жесткого командования у кого-нибудь из капитанов нервы обязательно не выдержат, и он бросится уносить ноги».

Я понимаю: если хоть один из кораблей дрогнет, то общее бегство будет уже не остановить. Поэтому, едва черные корпуса вражеских триер показались из-за пелены дыма, я напряженно вглядываюсь в это скопище кораблей, пытаясь разглядеть потенциальную червоточину.

До противника сейчас не больше семи-восьми стадий (около полутора километров), и, несмотря на то, что мы движемся средним темпом, через десять-пятнадцать минут никакого иного выбора, кроме как принять бой, у вражеских капитанов уже не останется. Я это понимаю, моряки напротив тоже это понимают, и напряженное ожидание на той стороне, думаю, не меньше, чем у меня.

Я ставлю не на свою внезапную атаку, а на панику и бегство врага еще и потому, что у него около тридцати кораблей, а у меня только одиннадцать. Пусть что-то мы сожжем до столкновения, но все равно численное преимущество врага слишком велико, а значит, потери у нас будут немалые.

Я хочу минимизировать потери, поскольку понимаю: это сражение лишь прелюдия, а основная схватка еще впереди. Вот только нельзя допустить, чтобы противник даже заподозрил о таких мыслях, и потому мы уверенно идем на сближение. Пусть видят, что мы намерены взять их в кольцо и уничтожить. Наглость и уверенность играют нам в плюс, так же как и черный дым, застилающий полгоризонта. Он не дает врагу с полной уверенностью разглядеть нашу малочисленность и заставляет мандражировать: а вдруг там, в дыму, за нами идут еще корабли и скоро шанса спастись уже не будет?

Пять стадий до таранов первой вражеской линии. Все катапульты уже заряжены и ждут только команды. «Ворон» на каждой галере поднят в готовности вонзиться своим острым клювом во вражескую палубу. Стрелки уже натянули тетиву на луки, а абордажные команды выстроились для решительного броска. Все замерли в безмолвном ожидании, и только грохот барабанов выдает размеренный темп, а скрип уключин и всплеск весел эхом отвечают ему в унисон.

Триеры противника шустро перестраиваются у меня на глазах. Им надо поторапливаться, потому что дрейфующие в языках пламени корабли уже в какой-нибудь сотне шагов, и жар от бушующего огня уже чувствуется на лицах.

Для выбора, как уходить из-под надвигающейся опасности, у противника остаются считанные мгновения, а вариантов по-прежнему всего два: либо атака, либо бегство!

Вижу, как носы ближних к нам триер всё-таки начали разворачиваться в нашу сторону, и я ору во весь голос:

— К бою!

«Всё! Твой план не сработал! — щёлкает в моей голове. — Несмотря на опасность сгореть заживо, враг предпочёл схватку!»

Сигнальщики на марсах уже передают команду на другие галеры, барабаны учащают ритм, и весла все яростней и яростней вгрызаются в морскую пену. Не отрывая взгляда от кораблей противника, одеваю шлем, и пальцы на автомате затягивают ремень под подбородком.

Всё, я готов к рукопашной схватке! Рука легла на рукоять махайры, и тут я вижу, как из общего строя противника, откуда-то с задних линий, вырвался корабль. Наращивая темп гребков и резко набирая скорость, он устремился в направлении, строго перпендикулярном линии атаки, — туда, где в неверном мареве дневного солнца белеют крепостные стены Саламиноса.

— Уф! — выдыхаю с изрядной долей облегчения. — Кажется, Олимпийские боги не оставили нас своей милостью! Первый камушек покатился с горы!

И действительно, не прошло и пары мгновений, как за первым беглецом последовал второй, затем третий, и вот уже вся задняя линия противника развернулась на девяносто градусов и устремилась в сторону далекого города.

В первой линии врага не сразу поняли, что произошло, и еще несколько мгновений идут нам навстречу. Но вот я вижу, как заполошно засуетились на их палубах, — видимо, дошло, что их осталось уже половина и та тает прямо на глазах.

Повернувшись к Аристолеону, говорю негромко, но четко:

— Пусть барабанщики выдадут максимальный темп!

— Да, мой царь! — отчеканив мне, архинаварх уже орет так, что его рев заглушает шум моря. — Наддать темп!

Бум, бум, бум! Частота ударов возросла вдвое, и кажется, что и громкость их тоже увеличилась. В такт заданному ритму быстрее замелькали весла, и галеры рванулись в завершающем рывке.

До противника не больше двух стадий, и наш рывок не остался незамеченным. Головы на вражеских триерах завертелись на сто восемьдесят градусов: с картины своих убегающих товарищей на набирающего ход противника и обратно. Страх остаться в одиночестве разгоняет панику, и число желающих принять бой становится всё меньше и меньше.

Последний десяток кораблей отвернул уже всем скопом, торопясь уйти в последний момент с линии нашей атаки. Они явно запоздали с маневром, и при желании я мог легко утопить как минимум половину из них, но эти корабли сейчас меня не интересуют.

— Пусть бегут! — говорю вслух, потому что в молчании стоящего рядом Аристолеона чувствую разгорающийся азарт.

Я не собираюсь преследовать бегущих — не в этом была цель маневра. Замысел был как раз в обратном: дать им возможность сбежать, дабы сражающиеся корабли врага остались без прикрытия с тыла.

Цель достигнута: почти тридцать вражеских триер оставили «поле битвы» без боя, и теперь весь оставшийся флот Поликлета оказался в полном окружении. И пусть ему почти удалось прорвать наш центр — это уже неважно!

Мой взгляд останавливается на ударной группе египетского наварха, что всеми силами рвется взломать наш центр. Во главе с флагманской пентерой, она глубоким клином вонзилась в порядки наших триер, и для полного прорыва ей осталось совсем чуть-чуть. В азарте битвы Поликлет еще не видит того, что произошло у него в тылу, и уже считает себя победителем. Прозрение придет к нему буквально через несколько мгновений, когда из ниоткуда на палубы его кораблей посыпятся огненные заряды, а тараны моих галер ударят в незащищенные кормы его триер.