Столица Восточного царства Гераклея Великая, начало августа 311 года до н. э.

Гуруш чуть приподнял связанного Фарнабаза и, оттащив на пару шагов, припер спиной к стене. Тот не сопротивляется и, хотя в полном сознании, ведет себя как безвольный мешок дерьма. Он прекрасно понимает, что его ждет в ближайшем будущем, и оттого в полном ступоре.

Овладевший разумом ужас написан на лице моего единокровного братца, хоть он и пытается его скрыть. Оно и понятно: в подобных ситуациях, в эти темные века, сентиментальничать не принято. Тут уж история знает немало разных вариантов: изменников рубили, сжигали и даже варили живьем. Иначе говоря, расстаться с жизнью просто и без мучений не давали. Для Фарнабаза такой подход не далекий экскурс в историю, а живая реальность, и потому ужас грядущего терзает его душу.

Я же, напротив, уже полностью отошел от стресса, и мой аналитический склад ума самостоятельно включился в работу. Все, что я знаю о брате, говорит мне, что он не годится на роль организатора заговора. На роль исполнителя да, а вот на роль главаря никак не тянет. Слабоват как мозгами, так и духом!

«Скорее всего, его просто использовали, — делаю однозначный вывод, — а значит, первоочередная задача выяснить кто? Отставить злость, жажду мщения и акцентироваться только на главном».

Решив так, впиваюсь ледяным взглядом в лицо Фарнабаза.

— Вижу, ты уже догадываешься, что тебя ждет… — Замолчав, даю ему еще пару мгновений пожить в грядущей жуткой реальности, а потом добавляю в голос немного мягкости. — Палач, пытки, огонь и кровь — ты все это, несомненно, заслужил, но у нас все-таки одна мать, и лишь из уважения к ней я хочу дать тебе шанс остаться в живых.

Фарнабаз вскинул на меня затравленный взгляд, и я приоткрываю ему лазейку.

— Назови мне имена тех, кто толкнул тебя на измену, и я обещаю тебе жизнь.

Вижу в заметавшихся глазах брата сомнения и продолжаю давить.

— Ты ведь знаешь: раскаленные щипцы заставят говорить любого, но я не хочу калечить брата. Мне невыносимо смотреть на слезы нашей матери, да и сама мысль о том, что ты будешь вопить от боли на дыбе, а те, кто подтолкнул тебя к преступлению, уйдут от наказания, претит мне.

Присаживаюсь на корточки, так чтобы мои глаза были на уровне глаз брата.

— Так не должно быть! Ты не должен расплачиваться за главных виновников. Назови мне их имена, и, обещаю, ты будешь жить. Не влачить жалкое существование в темной каменной клетке, а жить! Пусть под охраной, но достойно твоего положения.

Убираю из глаз безжалостный лед и демонстрирую понимание.

— У меня нет сомнений, как они подцепили тебя на крючок. Игра! Сколько ты проиграл?

Вопрос задевает за живое, и Фарнабаз не сдерживается.

— Семьдесят пять талантов золотом!

— Немало! — В моем голосе нет ни капли иронии, только констатация факта, хотя сумма действительно впечатляет. Это годовой бюджет не самых маленьких полисов античного мира.

Быстро пытаюсь осмыслить услышанное.

«У Фарнабаза столько наличности никогда не было, значит, чтобы проиграть такую прорву денег, он должен был играть в долг. А в долг обычно играть не дают, во всяком случае, не с такими суммами. Значит, его специально затягивали в долговую капкан, и игорный дом был в деле».

Выпалив сумму, Фарнабаз вновь угрюмо замолчал, и я делаю еще одну попытку разговорить его.

— Что они пообещали тебе? Списать прежние долги, открыть новый кредит на игру… Что еще?

— Место председателя в регентском совете при Эйрене и ее будущем ребенке.

— Не слишком щедро! — скептически кривлю рот. — Думаю, это не все?

— Да, — чуть замявшись, все же выдавливает Фарнабаз, — еще пост главнокомандующего армией Великого царства.

— Вот это уже ближе, — меняю скепсис на мягкую иронию, — и кто же у нас такой щедрый, что раздает посты командующих?

— Фокий. — Начав, Фарнабаз уже по инерции произносит имя и тут же замолкает, понимая, что проговорился.

— Фокий! — повторяю за ним, дабы до братца дошло, что таиться уже незачем. — Чем же я не угодил стратегу столицы?

После этого Фарнабаза прорвало, и он начал лихорадочно рассказывать.

— Фокий знаком с Птолемеем с детства. Они вместе росли. Что ему предложили, не знаю, но, думаю, немало. А может, Птолемею было чем другим зацепить старого дружка, я не вдавался в их дела. В общем, Фокий выкупил мой долг у игорного дома Гермесия и потребовал возврата, грозя судом и полным уничтожением репутации.

— И ты нашел наилучший выход из положения! — не могу удержаться от сарказма, но Фарнабаз его даже не замечает.

Он продолжает в какой-то отрешенной прострации.

— Я не мог этого допустить! Мать, Шираз — они бы навсегда отвернулись от меня и прокляли на веки вечные! А ты изгнал бы из столицы! У меня не было выхода. Вы все загнали меня в угол своими требованиями, своей моралью! Никто из вас не пришел мне на помощь!

«Спасение утопающих — дело рук самих утопающих!» — бурчу про себя, вспоминая вдруг незабвенных классиков сатиры, а вслух же даю братцу жесткую отповедь.

— Очнись! Твоя жалость к себе уже привела тебя к попытке убийства царя и брата, а ты все продолжаешь нудеть, что никто тебя не любит и не ценит. Только твоя слабость, твоя гнилая страсть к игре сделали тебя убийцей, и никто другой. Только ты сам виноват в том, что топор палача уже завис над твоей шеей!

Последние слова заставили Фарнабаза отшатнуться и вскрикнуть:

— Ты же обещал!

— Обещал, если ты сдашь мне всех заговорщиков, но ты только скулишь и ничего не рассказываешь! — Мой ледяной взгляд стеганул по лицу брата, и тот, словно решившись окончательно, заговорил быстро и нервно.

— Я знаю только Фокия и прокурора Пармениона. Слышал, что их поддерживает несколько военачальников и часть гарнизона столицы.

Фарнабаз замолчал, и несколько мгновений я просто перевариваю услышанное. Честно говоря, масштаб меня потряс. У меня прямо под носом разгорелась не просто дворцовая интрижка, а настоящий пожар мятежа, а я ни сном ни духом.

«Военачальники, часть гарнизона, — пораженно повторяю про себя, — это уже серьезная сила!»

Внешне никак не показывая вспыхнувших эмоций, задаю следующий вопрос.

— Какова конечная цель заговорщиков?

На это Фарнабаз неуверенно пожал плечами.

— Понятия не имею! — Его встревоженный взгляд зыркнул из-под насупленных бровей, словно бы подтверждая: я действительно ничего не знаю и не скрываю.

Понимаю, что в целом с Фарнабазом могли и не делиться планами, но в какие-то частности его точно должны были посвящать. Сделав про себя такую поправку, просто перефразирую вопрос и фрагментирую на части.

— Ладно, давай по-другому! Представим, что ты убил меня. Что дальше? Кому ты должен сообщить об этом?

— Аааа! — понятливо протянул Фарнабаз. — Вот ты о чем! Так это, Фокий ждет меня в дежурке дворцовой стражи. Я должен…

Подняв вверх указательный палец, обрываю его на полуслове. Мне нужна минута тишины, потому что внезапно в моей голове вспыхнули слова охранника Акретиона.

«…этой ночью наше сидение в Гераклее закончится…»

Связываю их с только что услышанным, и у меня в голове вдруг ясно прорисовывается вся картина целиком.

«Акретион со своими приходит к воротам дворца, — мысленно делю все по этапам для абсолютного понимания. — Фокий запускает его вовнутрь, а когда Фарнабаз докладывает, что дело сделано, доверенные стражники убивают Акретиона и его людей. Потом же вообще все просто! Тревога, вопли слуг, и весь дворец становится очевидцем несчастья. Группа негодяев прокралась во дворец и убила царя. За что? Да за то, что не поделили любовницу Далину. Ревнивец Акретион отомстил за ее смерть, а верная стража, чуточку опоздав, но все-таки смогла покарать злодеев».

Мне уже очевидно, что на дурачка Акретиона хотели свалить убийство царя. Тогда никакого разбирательства, никакой смуты, а власть законно переходит к Эйрене и ее будущему ребенку.

«Уж больно закручено, — мысленно реагирую на свою же версию, — насколько я знаю Фокия, такая многоходовка не по его мозгам!»

Вижу, что Фарнабаз все еще напряженно смотрит на мой поднятый палец, и, опустив руку, позволяю ему продолжить.

— Ты докладываешь Фокию, и что дальше?

— Дальше…? — Фарнабаз тяжело вздохнул. — Фокий со мной не советовался, но я бы на его месте немедленно поднял гарнизон и взял город под контроль. Потом остановил выход эскадры и выгрузил пехоту обратно на берег — она еще может пригодиться в том случае, если Патрокл и Эвмен не примут переворота в столице.

Я уже не слушаю брата, поскольку план мятежников для меня очевиден. Эйрена становится царицей-регентом будущего ребенка и, естественно, останавливает войну с отцом. Птолемею будет нетрудно договориться с дочерью о разделе царства и получить обратно Финикию с Иудеей. Вавилон, наверняка, отойдет Селевку, и все медленно, но неизменно возвратится на круги той Истории, которую я когда-то знал.

За чередой успехов я как-то успел подзабыть, что Судьба неуклонно стремится избавиться от следов моего вмешательства, и за это она только что хорошенечко ткнула меня носом. Вот так вот, ненавязчиво, напомнила о себе, показав, что стоит мне хоть на чуточку расслабиться, как все мигом вернется на круги своя, к тому варианту, который уже кем-то, когда-то был написан там, на небесах.

Теперь мне все ясно, как и то, что попусту терять время в такой ситуации — непозволительная роскошь. Поднявшись, подбираю валяющийся на полу кинжал, и в этот момент мой взгляд непроизвольно возвращается к Фарнабазу.

Столкнувшись с ним, тот испуганно вздрагивает.

— Ты обещал сохранить мне жизнь!

В его голосе слышится страх и предельный надрыв, но я его успокаиваю.

— Не бойся! Я свое слово держу!

Сказав, перевожу взгляд на Гуруша.

— Быстро верни сюда Феодота и Арету!

* * *

Из окна дворца мне хорошо видны причалы порта и ошвартованные там корабли. С каждого из них непрерывным потоком выгружается пехота. Здесь же, в порту, командиры строят войска в колонны по два лохоса, и те немедленно выдвигаются дальше в город, сразу же пропадая с глаз на узких улочках припортового квартала.

Я знаю, что все они сейчас спешат к казармам гарнизона. Там еще держатся остатки мятежников во главе со стратегом Фокием.

Этой ночью, едва Феодот и Арета вновь вошли в мой кабинет, как я отдал им приказ немедленно задержать стратега Фокия и прокурора столицы Пармениона. Но прежде всего, без лишнего шума, я отправил гонца к наварху Аристолеону с приказом немедленно заводить корабли обратно в порт и выгружать войска. В преданности наварха я не сомневался и потому поручил именно ему взять под контроль улицы Гераклеи и, в первую очередь, заблокировать в казармах столичный гарнизон.

Гарнизон столицы состоял из почти двух тысяч воинов, и какая его часть встала на сторону мятежников, мне было неизвестно. Я исходил из худшего варианта, а в этом случае для подавления мятежа двух сотен моей личной охраны было явно недостаточно.

Сегодняшний рассвет показал, что я оказался абсолютно прав. Арете удалось взять Пармениона, а вот старая лиса Фокий почуял неладное и успел ускользнуть из дворца. Он укрылся в казармах гарнизона и успел поднять своих сторонников. Идущий за ним по пятам отряд Феодота чуть опоздал и напоролся на вооруженное сопротивление. Потеряв с десяток бойцов, Феодот отступил, а окрыленные успехом мятежники устремились за ним к дворцу. Пользуясь начавшейся неразберихой, Фокий попытался исправить то, что не удалось ночью Фарнабазу, но я был готов. Дворец изначально строился так, чтобы, изящно-монументальный с виду, на деле он представлял удобную для обороны малыми силами крепость. Поэтому отряды Фокия завязли почти сразу на первой же линии обороны, тогда как в тылу у них уже начала выгрузку пехота Аристолеона.

Едва слух об этом дошел до мятежников, как исход ночного сражения был предрешен. Воины Фокия стали разбегаться, а его самых верных сторонников вместе с самим бывшим стратегом оттеснили к казармам, где и заблокировали в ожидании подхода подкреплений. Когда Аристолеон доложил мне об этом, я приказал без меня штурма не начинать.

Мне не хотелось зря терять людей, ведь очевидно, что у воинов гарнизона не было никакой видимой причины для бунта. Поэтому теперь, когда нервная ночная суета спала, а основная угроза миновала, я решил разобраться лично, дабы минимизировать потери.

По составу гарнизон состоял из ветеранов армии, заслуживших несколько спокойных лет перед пенсионом. Мне не верилось, что таких людей легко подбить на мятеж, зато их, как и того же Акретиона, могли использовать втемную. В ночи, как известно, все кошки серые, а наутро легко могло оказаться, что это был и не мятеж вовсе, а защита дворца от нападения цареубийц. Немного опоздали с царем, бывает, но зато спасли царицу и будущего наследника.

Так мне виделась стратегия заговорщиков: развести всех, напустить туману и обмануть целый город, а в результате привести к власти Эйрену, которая спокойно спала в эту ночь, даже не подозревая о бушующей на улицах города схватке. Так это или нет, мне пока доподлинно неизвестно, и пролить свет на истинную картину заговора могут только главари мятежа. Потому сейчас я с нетерпением жду, когда ко мне приведут одного из них.

Повернувшись на звук открываемой двери, вижу усталое и посеревшее лицо Гуруша. Он, как и я, не спал всю эту ночь.

— Великий царь! Привели изменника Пармениона!

Гуруш с особым злорадным удовлетворением надавил на слово «изменника», что даже заставило меня улыбнуться.

«Вот уж не думал, что мой старый друг Гуруш такой кровожадный!» — усмехнувшись, прихожу к ироничному выводу, что пережитый страх кого угодно сделает мстительно-кровожадным.

Вслух же коротко бросаю:

— Пусть заводят!

Через пару мгновений два стражника вводят бывшего прокурора столицы. Его руки и ноги в цепях, из одежды на нем только нижний хитон, и тот в пятнах грязи. Вспоминаю, что, по словам Ареты, люди прокурора оказали сопротивление, а сам он пытался бежать. О той короткой схватке сейчас напоминает большой кровоподтек на правой стороне лица бывшего прокурора и синяки на его руках.

Едва переступив порог, Парменион упал на колени и, слезливо завывая, пополз ко мне:

— Великий царь! Это все поклеп! Не верь! Слуга твой, Парменион, всегда служил тебе верой и правдой!

Не слушая его вопли, поднимаю строгий взгляд на стражу: мол, почему вы допускаете такую вольность? Те реагируют мгновенно, и удар тыльной стороны копья в спину жестко припечатывает вчерашнего прокурора к полу.

Вытянувшись на мраморных плитах и не позволяя себе даже стона, тот замер, а я подхожу на шаг ближе.

— Парменион, объясни мне, как же так⁈ Я вытащил тебя из дерьма, поднял из грязи, сделал могущественным человеком, а ты… Чем ты ответил на царское доверие и доброту?

— Я никогда…! Это все навет, не верь, Великий царь!

— Заткнись! — со злостью обрываю его вопли. — Я не желаю слушать твое вранье, но даю тебе последний шанс. Либо ты рассказываешь мне всю правду, с самого начала, и тогда я обещаю тебе легкую смерть, а твоим детям — возможность наследовать все, что ты скопил делами неправедными. Либо ты упираешься во лжи, и тогда умираешь в муках на пыточной дыбе, а семью твою продают в рабство. Выбирай!

Несколько мгновений мой ледяной взгляд держит прокурора в оцепенении, но дольше он не выдерживает и срывается на отчаянный крик.

— Прости! Прости дурака, Великий царь! Это все Фокий, змея подколодная! Это все он затеял и меня, слабого человечишку, сбил с пути истинного!

Жестко прерываю его стенания.

— Рассказывай! С самого начала и по порядку. Но знай: я не верю, что это Фокий все придумал и организовал, у него мозгов для этого маловато!

Этого хватило, чтобы Парменион затих, а потом, враз изменившись лицом, начал говорить, мрачно цедя слово за словом.

— Полгода назад, когда я неожиданно вышел на след Акретиона, меня вдруг пригласили на ужин к стратегу Фокию. Я удивился, ведь раньше тот дружеских чувств ко мне не выказывал. Удивился, но приглашение принял. На ужине Фокий завел разговор о слабостях человеческого тела и духа, а потом дал мне понять, что знает о тех случаях, когда и мое решение определялось не столько виной подследственного, сколько ценностью полученных даров. Я возмутился и хотел было уйти, но тут появился еще один человек. Этот тип попросил меня остаться и вручил письмо от старшего сына, которого я считал погибшим во время боев под Газой. Оказалось, что он жив и в плену у Селевка. Едва я пробежался глазами по первым строкам и понял, что оно действительно написано сыном, он предложил мне выбор: либо, как он выразился, я время от времени выполняю их небольшие просьбы, и тогда мой сын возвращается домой, а я при всех политических изменениях остаюсь на посту прокурора столицы; либо моего сына казнят, а царь вдруг узнает и о моих делишках, и о совсем не героическом поведении сына. Он так и сказал: «Как долго ты останешься на своем посту, прокурор, если царь Геракл узнает, что твой сын переметнулся на сторону врага?»

Словно ища моего понимания, Парменион рассказывает долго, со множеством мелочей и душевных переживаний. Мне его терзания малоинтересны, но я проявляю терпение и выслушиваю всю исповедь до конца. Уже на середине рассказа убеждаюсь, что моя версия была абсолютно верной и Акретиона действительно вели как барана на жертвенный алтарь. Для этого заговорщикам и нужна была лояльность прокурора столицы, поскольку ни при какой конспирации Акретион со своей командой не смог бы укрыться от бдительного ока Пармениона.

Во всем рассказе прокурора наибольший интерес для меня вызывает таинственная фигура главного организатора заговора, ибо я не могу не признать, что провести столь хитроумную многоходовку под силу лишь настоящему гению. У меня хватает честности признать, что только роковая случайность вывела меня на заговор. Не будь Гуруш так подозрителен, или не обрати я внимания на его рассказ про удар горбуна, и все! Пиши пропало! Я был бы уже трупом, а заплаканная совершенно искренними слезами вдова уже хоронила бы не только меня, но и все мои достижения.

Парменион замолчал, но я так и не услышал имени главного заговорщика. Такой расклад меня не устраивает, о чем я прямо и говорю.

— Все, что ты рассказал, мне уже известно, и пока тебе не удалось убедить меня не отдавать тебя в руки палачу. Дай мне имя того человека, кто все это организовал. Кто он?

Бывший прокурор отчаянно стрельнул в меня глазами.

— Я не знаю! Все дела с ним вел Фокий, а я виделся с ним лишь однажды. Тогда Фокий ни разу не упомянул его имени.

Мой ледяной взгляд застывает на лице Пармениона.

— Вижу, ты не понимаешь намеков. Тогда скажу прямо: либо ты скажешь мне его имя сейчас, либо на дыбе. Выбирай!

Еще вчера грозный прокурор, а сегодня уже просто маленький испуганный человечек с редкими перьями волос на голове, отчаянно всплеснул руками.

— О боги, но я действительно не знаю! Я могу лишь высказать свою догадку… — Его взгляд выжидательно устремился ко мне, и я кивком головы даю понять: выкладывай!

— Это лишь мое предположение, — неуверенно начал Парменион, — и я ни за что не поручусь за его истинность, но по тем отрывкам разговора между Фокием и незнакомцем, что я услышал, мне показалось, это был Менелай.

— Тот, что родной брат Птолемея? — уточняю я и получаю утвердительный ответ.

— Да, именно он!