Столица Восточного царства Гераклея Великая, начало августа 311 года до н. э.

Вхожу в комнату и в желтом свете четырех свечей вижу лежащего на полу человека с мешком на голове.

Недоуменно оборачиваюсь к Феодоту.

— Мешок-то зачем?

Тот пожимает плечами.

— Да так, на всякий случай! Ты сказал, чтобы ни одна живая душа не узнала, а этот хоть и карла, но все ж тоже тварь божья.

Такой буквоедский педантизм Феодота мне по душе, но про себя я не сдерживаю иронии.

«Ну, это-то, пожалуй, лишнее!» — усмехнувшись, киваю ему на пленника.

— Сними!

Пока Феодот стаскивает с головы Сократеса мешок, я беру табурет и ставлю его рядом. Сев, закидываю ногу на ногу и в упор рассматриваю горбуна. Тот ошарашенно крутит головой, стараясь понять, что происходит и где он сейчас, но в его движениях я не нахожу дерганой суеты того, кто в глубине души осознает за собой вину.

«Одно из двух, — мысленно ставлю диагноз, — либо он чист как ангел и совсем не чувствует за собой никакого греха, либо у него железные нервы».

Горбун тем временем уже совсем очухался.

— Какого демона⁈ Да вы знаете кого… — посыпалась было ругань, но тут его взгляд уперся в меня, и голос разом осекся.

— Великий царь? — с неподдельным изумлением процедил он и тут же бухнулся на колени.

— Да простит Господин мой невежество рабу своему Сократесу! — затараторил он живо. — Ведь не узнал со слепу! Глазами-то я слаб совсем стал. Да простит мне…

Поморщившись, обрываю его на полуслове.

— Не вопи! — И тут же встречаю уставившийся на меня напряженный взгляд. — Сейчас я задам тебе один вопрос, и если твой ответ меня устроит, то ты выйдешь отсюда живым и невредимым. А ежели нет…

Не заканчиваю предложение, поскольку вижу, что горбун отлично понял: его жизнь в этот момент повисла на волоске. Он съежился, не спуская с меня глаз, — мол, я весь во внимании, спрашивай.

Держу его в напряжении еще пару мгновений, а затем произношу тихо, но с ледяной ноткой в голосе:

— Кто приказал тебе убить Далину?

— Кого⁈ — Лицо горбуна искривилось в искреннем непонимании. — Да простит меня Великий царь…

Вновь жестко обрываю его и давлю, повышая голос:

— Полтора года назад в поместье Римала ты убил дочь Антигона! Кто приказал тебе сделать это? Отвечай!

Глядя мне прямо в глаза, Сократес отчаянно захлопал ресницами, пытаясь вникнуть в суть того, что ему предъявляют, и вдруг его лицо искривилось радостной гримасой:

— Я вспомнил! Я вспомнил, о чем говорит Великий царь! Точно, помню тот день: весь двор целую неделю стоял на ушах, все только и говорили, что кто-то убил царскую наложницу.

Молча упираюсь в него ледяным взглядом, но морщинистое лицо горбуна продолжает светиться от счастья:

— Я почему запомнил! — радостно затараторил он. — Ведь за день до того моей госпоже, Великой царице Эйрене, принесли целую корзину персиков, а госпожа чувствовала себя неважно и отдала ее мне. Потому что знает, что я этот фрукт страсть как люблю.

— Короче! — рявкаю на разговорившегося пленника, но тот, словно не слыша, все так же бормочет с блаженным выражением лица.

— Вот уже не думал я тогда, страдая на горшке, что сии мучения жизнь мне спасут когда-нибудь. — В тот же миг, увидев мои грозно сдвинутые брови, он опомнился: — Я же и говорю: сожрал я эти персики как раз в вечер до того дня, а следующий рассвет встретил уже сидючи на горшке, и весь день из меня вытекали те фрукты вместе с жизненными соками. Чуть не сдох! Хвала Олимпийским Богам, что позволили еще пожить…

Сократес закатил глаза к небесам, но я не даю ему отвлечься.

— Кто-то может подтвердить твою байку? — вкладываю в вопрос жесткое недоверие, но в душе уже не сомневаюсь — горбун не врет.

— Дак кого хошь спросите! — Сократес совсем расслабился. — Хоть госпожу царицу, хоть служанок ее или рабынь. Меня весь день звали — и к госпоже, и еще много куда, и все кричали про убитую наложницу. Я потому и день тот запомнил, ведь я так от горшка отойти и не смог.

Мрачно смотрю на шута, потому как уже очевидно, что моя надежда выйти на заказчика убийства Далины пошла прахом. Сказать, что я разочарован, — это ничего не сказать. Хочется вскочить и заорать во все горло, а лучше схватить меч и рубить, рубить, рубить!

Видимо, взгляд у меня в этот момент такой, что горбун отшатнулся и испуганно прикрылся руками.

— Я ж ничего худого… Помилуй, Великий царь!

Сжавшись, Сократес замер в ожидании удара, но поскольку ничего такого не последовало, то через пару мгновений он настороженно приоткрыл один глаз. Увидев меня по-прежнему сидящим, а грозного Феодота — стоящим у дверей, он приободрился, и на его лице вновь появилось привычное выражение блаженного идиота.

Я уже понял, что маску придурковатого дурачка горбун цепляет на себя как профессиональный костюм шута, а на деле и с памятью у него все в порядке, и с мозгами. Пользы от этого знания мне никакой, поскольку шут, явно, говорит правду, хоть проверить, конечно же, стоит.

Обдумав все, оборачиваюсь к Феодоту и киваю на пленника:

— Развяжи его и пусть убирается.

— Да, мой царь! — Феодот шагнул к горбуну, и тот, еще не веря в свое счастливое освобождение, настороженно протянул ему свои связанные руки.

Повозившись пару мгновений, Феодот развязал узел и смотал веревку. Сократес тут же начал разминать затекшие кисти, а я все еще сижу, думая о том, что расследование вновь зашло в тупик.

В этот момент, словно вдруг вспомнив о чем-то, горбун прекратил мять руки и озадаченно почесал свой патлатый затылок.

— Возможно, я еще пожалею о том, что сейчас скажу, — он уставился на меня напряженно-выжидательным взглядом, — но Великий царь был так добр к несчастному калеке…

Замолчав, Сократес отвел взгляд и склонил голову, давая понять, что не прочь был бы получить гарантии того, что излишняя болтливость не пойдет ему же во вред. Это еще раз подтверждает мне, что горбун не так прост, как хочет казаться.

В наступившей тишине бросаю прямо в прищуренные глаза горбуна:

— Говори, не бойся! Что бы я ни узнал, тебя не тронут.

На это тот склонился еще ниже:

— Не знаю, будет ли это интересно Великому царю или нет, но незадолго до того злосчастного утра я, вроде бы, уже слышал имя дочери Антигона.

— Где⁈

Слетает у меня излишне эмоционально, а Сократес уже начал говорить более раскованно:

— Как-то за день или за два до того перебрал я лишнего в шинке у сирийца Дустара. Госпожа царица милостью своей одарила меня драхмой, ну так я и спустил ее в тот же вечер. В питии, признаюсь честно, я несдержан, да и деньги шальные, можно сказать, с неба упали. В общем, был я щедр и поил в тот вечер всех подряд, кто готов был разделить вино и хлеб с таким уродом, как я.

Я терпеливо жду, когда Сократес перейдет к сути, и не перебиваю, а тот продолжает:

— В какой-то момент в шинок вошел парень… — Горбун задумчиво потискал свой широкий подбородок. — Видно было сразу, что не из бедных. Синий гиматий из дорогой финикийской шерсти, кожаные сандалии, ну и вообще ухоженный такой. Я бы и не заметил: вошел и вошел, мало ли кто у Дустара бывает, только вот один из тех, кто сидел рядом со мной, глянул на него и зло так прошипел: «А этому-то что здесь надо?»

— Уж не помню почему, — горбун озабоченно наморщил лоб, — но мне вдруг стало любопытно, и я возьми да спроси: «Кому?» А тот пропойца голову поднял и пальцем в вошедшего-то и тыкнул: «Да вон этому, Акретиону!»

Тут горбун шмыгнул своим большим мясистым носом и утер его тыльной стороной ладони.

— Мужик тот разговорчивым оказался, его прям не унять было. Мне-то без разницы, но коли уж я сдуру полюбопытствовал, то пришлось слушать, а тот нежданному интересу обрадовался и давай втирать мне про свою жизнь. Слушал я так, вполуха, но вот сейчас вспомнил, что тот говорил, будто служил когда-то конюхом у Антигона, а этот Акретион был в лучших друзьях у сына его Деметрия.

Видимо, в этот момент мой взгляд напомнил Сократесу, что терпение царя не безгранично, и тот затараторил быстрее:

— Я к чему все это говорю… Ведь тогда-то я и услышал имя Далины. Мол, этот Акретион, будучи вхож в дом Антигона, влюбился в нее и просил друга Деметрия замолвить за него слово перед отцом.

Тут горбун бросил опасливый взгляд на меня, и, поняв его правильно, я подтверждаю еще раз:

— Говори все как есть, не бойся!

— Так этот пропойца сказывал, что между дочкой Антигоновской и этим Акретионом такая любовь вспыхнула, прям пожар. — Горбун было сально осклабился, но, глянув на мое мрачное лицо, тут же посерьезнел. — В общем, Деметрий попросил у отца за друга, а тот разгневался — и на сына, и на дочь: мол, не в свое дело они лезут. За кого Далина пойдет — это лишь ему, Антигону, решать. В общем, всем досталось, а бедолагу Акретиона выгнали со двора взашей: мол, не на тот каравай ты рот раззявил, едва собак на него не спустили.

Сократес замолчал, вновь схватившись за свой нос, а я сижу и жду продолжения, не веря, что горбун потратил мое время лишь ради этой шекспировской истории.

Молчание затягивается, и я решаю подстегнуть Сократеса:

— Ну, так и что дальше?

— Так ничего! — Горбун развел своими длинными руками. — Дочь свою Антигон запер в доме, дабы глупостей не наделала, а Акретиону пришлось бежать из Келен. Ибо все знали: Антигон ничего не забывает и препон на своем пути не терпит. Да и вообще скор на расправу, так что и заступничество сына могло не помочь.

Даже с таким, не связанным напрямую с убийством, завершением рассказ горбуна наводит на мысль, что список подозреваемых следует расширить.

«Хотя зачем влюбленному юноше убивать свою избранницу? — мрачно пытаюсь понять, как услышанное может помочь в поиске убийцы. — Вот если бы Далина пропала, тогда да, ответ был бы очевиден — сбежала с любовником».

Как бы там ни было, пользы от услышанной истории немного. Где сейчас искать этого Акретиона — трудно даже представить, а если он действительно причастен к убийству, то и подавно.

Прикинув все это, я молча развязал кошель и вытащил оттуда серебряную драхму.

— Вот держи! — Щелчком отправив серебряный кругляш в воздух, я улыбнулся. — Награда тебе за хорошую память.

Длинная рука горбуна в мгновение ока схватила монету, а в его глазах блеснуло радостное предвкушение, без всяких сомнений говорящее, на что это серебро будет потрачено.

Поднявшись на ноги, поворачиваюсь к Феодоту:

— Отведи этого бедолагу на половину царицы. — Сказав, тут же вновь бросаю жесткий взгляд на горбуна. — Надеюсь, тебя не надо предупреждать, что о нашей беседе рассказывать никому не следует.

Сократес согласно закивал, мол, само собой, и тут же озадачил меня по новой:

— Я ведь к чему про этого Акретиона сказывал-то, — начал он, держа на мне хитрый прищуренный взгляд, — да потому как шел я третьего дня по рыбным рядам, что на рынке с самым рассветом уже торговать начинают, и, клянусь Зевсом Вседержателем, видел там этого парня.

Он вновь помял свой мясистый нос:

— Ну, этого Акретиона, о ком я говорил.

Застываю на месте как вкопанный — такой поворот все меняет на корню.

«Так! — в голове стремительно закрутились самые противоречивые мысли. — Этого героя-любовника кровь из носу надо найти! Но у меня до отплытия есть неделя, дней десять максимум, а отыскать ныне человека в Гераклее непросто. Чай, столица! К тому же крупнейший рынок в Азии, плюс стройка — в общем, самого разномастного народу тьма-тьмущая».

На этом умозаключении мой взгляд вновь возвращается к горбуну.

«А может, этот головастый уродец все придумал, дабы отвести от себя подозрения?» — прощупываю глазами морщинистое лицо шута и не нахожу в нем подтверждения своему подозрению. — Трудно поверить, что он все это придумал сходу, валяясь тут с мешком на голове. Да и алиби его я все равно прикажу проверить'.

Мне уже ясно, что надо делать. Осталось только решить как и кому это поручить. Взгляд невольно останавливается на Феодоте.

«Нет, у него и так полно дел, — сходу отметаю его кандидатуру, — да и опыта сыска у него нет совсем».

Прокурору, стратегу столичного гарнизона или какому другому чиновнику из моей администрации тоже поручать такое дело не хочется. Дело уж больно деликатное, и вновь выставлять свою личную жизнь на пересуды многотысячного города у меня нет никакого желания. За прошедшие полтора года так внезапно вспыхнувшая страсть к Далине уже поутихла. Осталось лишь грызущее душу неутоленное желание поквитаться с теми, кто так бесцеремонно влез в мою жизнь и забрал действительно дорогого мне человека. Это не государственное дело, а моя личная вендетта, поэтому я и хочу добраться до убийцы и покарать причастных без лишнего шума. И без того сплетни об убитой царской наложнице не утихали больше года. Кого только народная молва не обвиняла в убийстве Далины, но больше всех, конечно же, доставалось Эйрене. Ее почему-то народ невзлюбил изначально.

«А может, это шептуны и „мамочкины“ доброхоты постарались!» — усмехнувшись, думаю о том, что в любом случае подстегивать новый всплеск нездорового народного интереса к этому делу мне не к чему.

Сейчас вокруг меня не осталось никого из старых, проверенных временем соратников, на кого бы я мог повесить такое дело с полной уверенностью, что тот справится. Мысленно перебираю имена тех, кому можно было бы поручить поиск, но всякий раз недовольно морщусь, понимая, что не справится. И тут мне приходит в голову, что есть у меня человек не только способный отыскать скрывающегося в толпе незнакомца, но и кровно заинтересованный в этом.

«Арета! — мысленно произношу имя подруги. — Доказанная вина Акретиона снимет с нее подозрение в убийстве».

Все эти мысли пронеслись в моей голове буквально за мгновение, и взгляд вновь вернулся к Сократесу:

— Пожалуй, тебе придется еще подзадержаться.

В выпуклых глазах горбуна блеснула искра затаенного страха, но я успокаиваю его:

— Еще десять драхм наброшу, если поможешь мне найти этого Акретиона. — Тут же вновь поворачиваюсь к Феодоту: — Приведи ко мне Арету. Прямо сейчас!

* * *

В пляшущем свете свечей Арета выглядит исхудавшей. Осунувшееся лицо и синие круги под глазами говорят о том, что тюрьма никому не идет на пользу.

Девушка в сопровождении двух стражников застыла у дверей, и, пройдясь по ней взглядом, перевожу его на Феодота.

— Все, можете идти.

Тот в сомнении смотрит на развязанные руки девушки, потом на меня и уже хочет высказать свои сомнения, но я опережаю:

— Иди, иди! — Взмахом руки подтверждаю сказанное. — Уж как-нибудь справлюсь!

Неохотно и постоянно оглядываясь, Феодот выходит последним, а я показываю рукой на кресло:

— Садись, Арета! У нас с тобой есть о чем поговорить.

Придержав рукой подол длинной рубахи из добротной беленой ткани, Арета присела на край, настороженно поглядывая на расположившегося прямо на полу Сократеса. Тот ответил ей быстрым прощупывающим взглядом, но, не заинтересовавшись, тут же вернулся к лежащему перед ним листу бумаги.

Глядя на девушку, я испытываю не то чтобы чувство вины, но неловкость, точно. Ведь получается, она по моей воле просидела почти три месяца в тюрьме безвинно. Сейчас, когда она сидит вот так рядом, я вспоминаю, сколько мы всего пережили вместе за эти годы, и ощущаю в душе почти родственную связь с этой настрадавшейся по моей вине девушкой.

«Ну хватит этого слюнтяйства! — мысленно отметаю нахлынувшую волну сентиментальности. — Все мы виновны в своих бедах! Если бы она была честна со мной, то не пришлось бы и сажать ее в тюрьму».

Отбросив возникшее на миг желание извиниться, сразу перехожу к делу:

— У тебя, Арета, появился шанс не просто вернуть мое доверие, но и полностью очистить свое имя от подозрений.

Мои слова заставили девушку встрепенуться, а в ее глазах настороженность мгновенно сменилась жаждой действия:

— Только прикажи, мой царь! Ради тебя я жизнь готова отдать в любой миг! Прикажи и…

Подняв руку, останавливаю поток ее слов:

— Твоя жизнь еще понадобится, а пока мне нужны лишь твои таланты.

На этом я перевожу взгляд на Сократеса:

— Ну что, ты закончил?

Поднявшись, тот без слов протянул мне лист, на котором он углем набросал портрет человека.

«Да у него явный талант! — мысленно оцениваю набросок, четко отображающий характерные черты нарисованного человека: вытянутое узкое лицо, прямой аристократический нос и в целом какое-то нервное возбуждение в каждой запечатленной черте. — Бесспорно, талант! Надо будет пристроить его к делу, пусть творит!»

Беру лист и показываю его Арете:

— Вот этот человек, возможно, сейчас где-то в городе, и его надо найти.

Всмотревшись в нарисованное лицо, девушка не задумываясь произнесла:

— Где бы он ни был, я найду его, мой царь!

Мне нравится ее уверенность и та жажда жизни, что вспыхнула в глазах Ареты в этот момент.

«Значит, не сломали ее опала и тюремное сидение!» — с удовлетворением отмечаю про себя, а вслух же говорю коротко и жестко:

— У тебя на все про все неделя!