Столица Восточного царства Гераклея Великая, начало августа 311 года до н. э.

Стоя на корме галеры, смотрю на быстро приближающийся причал. Гребцы уже подняли весла, и корабль скользит по гладкой, как зеркало, воде по инерции. Скорость еще приличная, а до причала остается шагов двадцать-тридцать, не больше. Невольно бросаю взгляд на наварха Эратиона, но именно в этот момент его крик закладывает мне уши.

— Право на борт! Слева весла долой, справа табань!

Весла с левого борта тут же юркнули вовнутрь корабля, а с правого уперлись в вспенившуюся воду. Галера мгновенно потеряла ход и, развернувшись почти на девяносто градусов, продолжила медленное движение к причалу, но уже лагом.

Тут же раздался рык старшего по палубной команде, и в децибелах «боцман» не уступил своему наварху.

— Кранцы на левый борт! — заорал он так, будто его подчинённые не рядом с ним, а на другом краю света.

Матросы немедля вывесили за борт пару упитанных мешков с шерстью, и галера мягко, с едва ощутимым толчком, коснулась причала.

Кстати, кранцы в виде мешков с шерстью — тоже мое нововведение. Как это ни удивительно, ведь, казалось бы, такое очевидное решение, но оно почему-то не посещало головы наших предков. Думаю, во многом это потому, что и причалы они начали строить совсем недавно, а до этого предпочитали просто вытаскивать свои корабли на берег.

Сегодня в бухту Мармарис вошли только девять моих флагманских галер, а весь остальной флот отстал суток на двое-трое.

В первый же день по выходу с Амфиполя стало ясно, что подавляющее большинство кораблей эскадры не в состоянии удержать скорость новых галер. Главное же правило морского конвоя гласит: общая скорость движения определяется скоростью самого тихоходного корабля. Я с этим правилом хорошо знаком, но терять время было невыносимо, поэтому я принял компромиссное решение и передал командование флотом наварху Аристолеону. Он получил задание привести эскадру на рейд Гераклеи Великой с той скоростью, которую, не допуская критических отставаний, из нее можно было выжать, а я, во главе оставшихся девяти галер, двинулся на Гераклею полным ходом.

Это выигранное время я собирался потратить на решение накопившихся без меня дел, а также мою душу по-прежнему точил рассказ Гуруша о любимце моей жены — горбуне Сократесе.

Матросы уже начали заводить швартовы, а я пока рассматриваю пеструю толпу встречающих. С первого же взгляда вижу, что «мамочка» по своему обыкновению опаздывает, а партия моей жены сильно поредела. Рядом с ней — в основном только рабыни и слуги, а вот прокурор и другие уважаемые господа нынче предпочитают выдерживать безопасную дистанцию.

Глядя на это, не могу удержаться от иронии.

«Да уж, главное качество царедворца — умение держать нос по ветру!»

Несомненно, весть о том, что Птолемей нарушил договор, и не просто напал на царское войско, но еще и убил моего друга Зенона, уже дошла до столицы. Такой неожиданный поворот мгновенно поставил под сомнение статус Эйрены. С того момента каждый человек в столице неизменно стал задаваться вопросом: кто она теперь, по-прежнему царица или дочь мятежника, которую вот-вот запрут под замок? Такая двойственность сделала положение Эйрены крайне неустойчивым, ведь ответ на этот вопрос мог дать только я, а меня, по известным причинам, в Гераклее не было. В таких плохо прогнозируемых условиях каждый сановник посчитал для себя верхом неразумности держать сторону дочери изменника или по крайней мере демонстрировать это.

Вижу, что трап уже закрепили, и опускаю взгляд на стоящего рядом младшего «брата».

— Ну что, Александр, пошли! — кладу руку ему на плечо и слегка подталкиваю вперед.

За десять дней плавания мальчишка уже пообвыкся и даже слегка привязался ко мне. В прошлой жизни у меня было два сына, и как общаться с двенадцатилетними подростками, меня учить не надо. Если честно, то задача в короткий срок превратиться из чужого злого дядьки в старшего брата, защитника и опору — совсем нетрудная. Дети, к сожалению для них, слишком уж доверчивы и открыты для любого влияния.

Поэтому сейчас юный Александр жмется ко мне, ошарашенно встречая такой новый и яркий мир. Так вдвоем мы спускаемся с ютовой палубы вниз и идем мимо выстроенных в парадном строю аргирапидов.

На миг придерживаю пацана и поворачиваюсь к строю. Прохожусь взглядом по суровым застывшим лицам и чуть повышаю голос.

— Благодарю вас, друзья, за верную службу, а по случаю возвращения в столицу жалую каждого члена экипажа всех десяти гвардейских галер серебряной драхмой! — Чуть помолчав, добавляю уже с улыбкой. — Выпейте за здоровье царей Геракла и Александра!

Ответом мне служит радостный рев: слава царю Гераклу,** а я демонстративно выталкиваю вперед царственного пацана, мол — никого не забыли? Строй тут же понятливо исправляется:

— Слава царям Гераклу и Александру!

Осанка паренька под моей рукой как-то сразу выпрямилась, а на лице появилось восторженное выражение. Мысленно улыбнувшись этому, поворачиваю парня на выход и веду к трапу.

Кто-то может спросить: зачем я вожусь с этим мальчишкой, да еще поддерживаю в нем царские амбиции? Не приведет ли это к тому, что со временем он вырастет в опасного противника?

Всё может быть, но я готов рискнуть и взяться за воспитание пацана. Тут дело принципа! Ведь если я хочу построить устойчивое государство в будущем, то закладывать фундамент надо уже сейчас. Нельзя сегодня придушить малолетнего братца-соперника, а потом требовать от своих потомков верности принципам престолонаследия. Если на этом этапе вопрос наследования трона не будет решен мирно и по закону, то и в будущем не следует ждать соблюдения порядка. Всегда и во всем надо начинать с себя!

Так я не раз говорил самому себе и сам же упрекал себя в том, что заявлять красивые принципы легко, а вот сохранить неделимость государства, не нарушая их, куда труднее. Этот малец, что сейчас шагает рядом, — такой же сын Великого Александра, как и я, то бишь Геракл, а значит, имеет право на наследство. Где гарантия того, что когда-нибудь он сам или кто-нибудь из его потомков не взбрыкнет и не начнет добиваться своих прав вооруженным путем?

Гарантий, конечно же, нет, но есть мой жизненный опыт и некоторые исторические знания. Почему, к примеру, в этом времени вооруженная борьба за престол велась практически в каждом поколении? В Средние века — то же самое, а вот к девятнадцатому веку, во всяком случае в Европе, ситуация коренным образом изменилась. Что, народ стал пожиже, амбиции обмельчали? Думаю, нет! Просто появилось несколько сдерживающих факторов, таких как: правильное воспитание в духе единой империи, отсутствие собственных вооруженных сил и, наконец, четкое понимание того, что такие шаги не найдут поддержки ни в армии, ни в обществе.

Над вторым и третьим пунктами я уже работаю: это разделение ветвей власти на местах и неразделимое сплетение безопасности отдельных сатрапий и всего царства в целом. Такая работа уже идет, успешно или нет — пока говорить рано, а вот с воспитанием царственных родственников я только начал. Цель, которой надо достичь, проста: мальчишка должен выбросить из головы принцип «лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе» и до глубин сознания уверовать в то, что он — часть Великого царства и его миссия на земле — служение этому Царству, его благополучию и расширению. То есть несколько сместить угол зрения на собственную личность. Ведь ныне каждый царственный отпрыск считает, что жизнь, власть и царство даются ему только для достижения личной славы, богатства и подвигов, а надо, чтобы он четко осознавал обратное: его слава, богатство и подвиги свершаются только ради могущества и процветания Великого Царства.

Такие, вбитые в башку принципы, плюс твердые и понятные законы престолонаследия должны заставить «любящих родственничков» с царской кровью в венах мирно уживаться между собой и уступать трон тому, кто имеет на это большее право. Не убивать друг друга, не обескровливать страну бесконечными войнами, а строго следовать закону престолонаследия. Устойчивая же система государственного управления вместе с твердыми убеждениями всех слоев общества должна стоять на страже этого порядка. Таков план, а как там получится на самом деле, знают только Олимпийские боги, но я буду его придерживаться, чего бы мне это ни стоило.

Если же никаких неожиданностей не случится и все пойдет по задуманному сценарию, если-таки удастся добить последних диадохов и объединить все земли под единой системой административного и судебного управления, то титул Македонского царя ничем не сможет мне помешать. В рамках общего государства, под контролем единых законов империи, не имея собственных вооруженных сил, да ради бога, пусть Александр будет называться царем, мне не жалко! Уверен, что он предпочтет жить в столице, а не в зачуханной Пелле, и будет служить Великому Царству, как какой-нибудь Великий князь во времена Российской империи. А имением его, то бишь Македонией, будут управлять назначенные из центра «менеджеры».

Правда, если уж быть совсем честным, то кроме всего уже перечисленного в моем отношении к «единокровному брату» есть еще и некий мистический аспект. Мне не дает покоя мысль, что согласно той Истории, которую я учил в школе, в ближайшие два года от руки убийцы должны погибнуть и Геракл, и Александр. Тяга Судьбы свернуть на проторенную дорожку и сгладить возникшие из-за моего вторжения несоответствия мне хорошо известна. Как повернется история на этот раз? Предсказать не возьмусь! Что, если я погибну, а Александр останется в живых? Почему бы и нет? Ведь Кассандр мертв, а я не собираюсь его убивать. Тогда Великое царство может достаться ему, и это еще один подспудный повод побыстрее начать закладывать в его голову правильные принципы.

С такими мыслями в голове схожу по трапу, и сразу же у борта меня встречает Эйрена. Целую ее в подставленные губы, с умилением любуюсь ее необъятным животом, а затем показываю на Александра:

— Вот принимай пополнение!

Жена с любопытным недоумением смотрит на мальчишку, еще не понимая, кто это, собственно, такой. Парень же церемониально, со сдержанным почтением, приветствует Эйрену, а я поясняю:

— Мой единокровный брат и царь Македонии Александр IV.

Я намеренно опускаю Грецию и Фракию из титула брата, хотя, согласно договору о разделе, они отошли под его руку. На сегодняшний день де-факто эти области ни мне, ни, тем более, ему не подчиняются, а стало быть, могут и не упоминаться. Еще будучи в Пелле, я дал указание изъять все оригиналы и копии договора из доставшейся нам канцелярии Кассандра, дабы потом, когда я-таки покончу с Лисимахом, Деметрием и прочими, вопрос о статусе этих земель уже не поднимался. В моих планах братцу хватит и одного титула.

После моего пояснения во взгляде Эйрены прорезалась явная неприязнь, а ее правая рука автоматически легла на живот, будто она почувствовала незримую угрозу от неожиданного родственничка. Тяжело вздохнув, она ответила Александру легким кивком, не став утруждать себя излишней вежливостью.

В этот момент мой взгляд уперся в стоящего за спиной жены горбуна. Тот скалится мне в ответ счастливой улыбкой идиота, а у меня в голове вновь всплывает рассказ Гуруша о необычайной силе и хладнокровии этого шута.

Под влиянием этого воспоминания непроизвольно киваю на горбуна.

— Зачем он тебе? — Мой взгляд быстро перескакивает на лицо Эйрены, пытаясь уловить хоть какой-нибудь признак тревоги, но жена лишь равнодушно пожимает плечами.

— Сократес?!. — Ее глаза прошлись по лыбящемуся лицу шута, не отразив ни единой эмоции. — Да незачем, просто привыкла. Он со мной с детства, и порой бывает забавным.

В ответ горбун запрыгал с ноги на ногу и счастливо затараторил, как попугай:

— Сократес забавный, забавный!

В этот момент расступившаяся толпа встречающих пропустила на причал позолоченные носилки с балдахином из дорогущей багряной ткани. Шестеро запыхавшихся рабов аккуратно поставили их на мраморные плиты, и оттуда выпорхнула Барсина. На ходу поправив тяжелую прическу и платье, она поспешила ко мне навстречу. Словно не замечая ненавистную невестку, она едва уловимым движением оттерла ее в сторону и протянула ко мне руки:

— Сынок! Как я счастлива тебя видеть! Дай же мне обнять тебя!

Краем глаза отмечаю, как, зло прищурившись, Эйрена все же уступила место свекрови и, чуть склонив голову, позволила Барсине повиснуть у меня на шее.

Потискав меня в объятиях, та вдруг отстраняется и восклицает так, чтобы слышали все собравшиеся:

— Герой! Настоящий герой! Я всегда знала, что в славе ты превзойдешь своего отца!

В этот момент она заметила спрятавшегося у меня за спиной Александра и подняла на меня вопросительный взгляд.

— А это еще кто?

С легкой улыбкой подталкиваю мальчишку вперед:

— Прошу любить и жаловать: царь Македонии Александр IV!

— Сын Роксаны⁈ — С почти мистическим ужасом Барсина отшатнулась от паренька, как от исчадия ада.

Награждаю «мамочку» осуждающим взглядом, но та все равно не считает нужным сдерживаться.

— Я вижу, Геракл, у тебя просто нездоровая тяга собирать в своем доме всяких ядовитых гадов. Сначала Птолемеевскую гадюку пригрел, теперь крысеныша Роксаны в дом притащил.

Она бросила презрительно-брезгливый взгляд на мальчика, и тот вновь испуганно прижался к моей ноге. Я же, нагнувшись к самому «мамочкиному» уху, шепчу ей с улыбкой:

— Всегда обожал образность и живость твоих выражений, но ты все-таки поосторожней, ведь царя оскорбляешь. А вдруг запомнит⁈

— Да пусть помнит! — Барсина отмахнулась как от неважного, а затем, нагнувшись к мальчишке, состроила ему страшную гримаску. — А если забудешь, то я тебе обязательно напомню, кто я есть и почему меня стоит бояться!

Очень довольная собой «мамочка» выпрямилась, а я смотрю на сжавшуюся фигуру парня, на его полные слез глаза и думаю:

«Да уж, не боец! И в кого он такой? Точно не в отца!»

На этом решаю свернуть семейную часть встречи и веду мальчишку к ждущим нас лошадям. Уже издали, узнав меня, Софос радостно заржал и порывисто затоптался на месте. Стремянной чуть ли не повис на узде, пытаясь его сдержать, но я останавливаю его:

— Да погодь ты! Дай ему друга встретить!

Тот ослабил поводья, и Софос сразу же ткнулся мордой мне в лицо, словно бы ощупывая своими теплыми губами. Удовлетворившись самым детальным обследованием, он довольно всхрапнул и ткнул меня в плечо: мол, а где гостинцы?

— Не боись! Будет тебе угощение! — Наглаживая большую лошадиную голову, протягиваю руку назад, и Феодот вкладывает мне в ладонь заранее подготовленное яблоко.

С недавних пор он — новый глава моей охраны. За последние месяцы я как-то уже привык к этому уверенному и по-солдатски педантичному человеку, но назначил его главным телохранителем не из-за этого. Просто подумал, что моей охране нужна новая кровь. Арета в тюрьме, а охраняют меня по-прежнему ее подчиненные. Это неправильно! Тут либо ее возвращать, либо подчиненных расформировывать. Поэтому я решил так: пусть Феодот посмотрит на них своим суровым взглядом синтагматарха и решит, кого оставить, а кого гнать взашей.

Пока Софос жует, я оборачиваюсь назад, и мои глаза вновь упираются в горбуна. Его сияющая глуповатым довольством рожа невольно рождает у меня здравую мысль.

«Времени в обрез, так что затягивать с допросом нельзя, — взгляд на автомате перескакивает с шута на огромный живот Эйрены, и у предыдущей мысли появляется дополнение: — но так, чтобы жена не узнала и не истерила раньше времени».

Бросаю взгляд на Феодота и вижу, что от него не укрылась моя озабоченность. Он вслед за мной посмотрел в сторону скачущего вокруг Эйрены шута, а я, перед тем как сесть на коня, склоняюсь к самому его уху:

— Сегодня ночью доставь ко мне этого горбуна, но так, чтобы ни одна живая душа об этом не проведала.