Столица Македония, город Пелла, конец июля 311 года до н. э.

Стоя у арочного проема, смотрю на готовящийся к отплытию флот. Большая часть этой армады уже готова к отплытию и стоит на рейде, а на оставшиеся корабли полным ходом идет погрузка.

Мой взгляд переходит с забитой судами бухты к причалам порта. Там тоже тесно от ошвартованных кораблей и человеческой сутолоки. Здоровенные полуголые мужики катят по дощатым трапам бочки с водой, тащат мешки с сухарями и тюки с вяленой рыбой. Подгоняя их, зычно кричат старшины, и обратно грузчики возвращаются едва ли не бегом. Тут же хватают новый мешок и вновь спешат на корабль, превращая погрузку в непрерывную круговерть.

Видно, что все торопятся поскорее закончить, и не удивительно: ведь выход назначен уже на завтра. С рассветом почти сотня боевых кораблей с восемью тысячами воинов на борту должна взять курс на Гераклею, а дальше — на Кипр и Финикию.

Такая бешеная гонка идет всю последнюю неделю, с того самого момента, как было получено известие о гибели Зенона. Именно в тот миг я принял решение прекратить Балканский поход и возвращаться обратно в Пеллу. Затем последовал стремительный марш из-под Пидны в столицу с одновременной попыткой одолеть несметное количество до сих пор нерешенных проблем.

По сути, я принял решение покинуть только что завоеванную страну, не успев организовать в ней хоть сколько-нибудь устойчивую администрацию. Поэтому до отплытия, кровь из носу, необходимо было назначить на все ключевые посты если не верных, то хотя бы лояльных людей. Так же срочно требовалось решить задачу продовольствия и его своевременной доставки в порт Пеллы. Тут одних только писем я разослал не меньше сотни.

В общем, я уже не раз пожалел, что не взял с собой своего «кризисного менеджера» Ишкур Хадада. В прошедшую неделю он бы мне очень пригодился, а так пришлось все тащить самому. Правда, сильно помог Эней и, к моему удивлению, новый секретарь Демосфен. Его знания по части вопросов — кто и откуда может привести провизию — пришлись весьма кстати, а колкие замечания по поводу местных чиновников помогли мне решить непростую задачу: кого из них можно оставить на своих постах, а кого следует непременно заменить.

Сам же я в основном сосредоточился на письмах к сатрапам и стратегам пограничных провинций, и самое первое послание было отправлено Эвмену в Гандару с указанием немедленно собрать ударный корпус и с максимальной быстротой отправить его в Вавилон. Почти такой же приказ пошел и Патроклу на Кипр, где я указывал ему оставить остров и срочно переправляться обратно на материк, с высадкой в финикийском городке Рамита (Латакия) и дальнейшим маршем на Сидон и Тир. Особо указывал, чтобы в генеральное сражение с войском Птолемея он не вступал и ждал моего прибытия.

Я настаивал на этом совсем не потому, что не доверяю своему полководцу. Скорее наоборот: я уверен, что старая лиса Патрокл никогда не полезет в драку без стопроцентной уверенности в своей победе. В его крайней осторожности и осмотрительности я неоднократно убеждался за прошлые годы, и всё-таки… Как говорится, обжегшись на молоке, дуют на воду. Еще одна ошибка грозила настоящей катастрофой, а такого я допустить не мог. Мне хватило гибели Зенона и фактической потери трех лучших кавалерийских гиппархий.

Голос Энея отвлек меня от размышлений.

— Может, ты всё-таки передумаешь и возьмешь меня с собой? — нахмуренный взгляд грека говорит о том, что он уже слышал мой ответ на этот вопрос.

Да, Эней пробует уже не первый раз, но я непреклонен. Он остается в Македонии вместе с Леонидом и практически со всей армией, что пришла с ним из Малой Азии. Из нее я забираю лишь пять конных гиппархий Борея. Остальная часть войска, что пойдет со мной на Восток, состоит из пехоты, доставшейся в наследство от врага после победы при Пидне. Я хочу доставить четыре таксиса этих пехотинцев морем, а конницу Борея отправить по суше своим ходом — вновь через Фракию и Геллеспонт, на Фригию, Киликию и Сирию.

Почему я беру с собой воинов, еще вчера сражавшихся на стороне врага, а не тех, кто проверен в бою и доказал свою преданность? Ведь ясно же: впереди ждут тяжелые бои и непростые задачи. Не слишком ли легкомысленно такое решение?

Согласен, опасения высоки, но… С одной стороны, действительно есть риск столкнуться с бунтом и неподчинением там, в Сирии, а с другой — я ведь забираю с балканского театра самые ненадежные подразделения, тем самым исключая мятеж и удар в спину здесь, в Македонии. Тех, кто легко перешел на мою сторону, могут так же легко переманить вновь; а еще здешние подразделения могут попросту разбежаться по домам, благо тут все рядом. А вот где-нибудь в Сирии, в войне против Птолемея, проделать такой финт будет куда труднее.

«Там будут совсем другие риски, — мысленно отвечаю своим же мыслям, — захотят ли эти воины так же отважно и самоотверженно сражаться за меня, как когда-то против?»

В этом аспекте я надеюсь на соединение с армией Патрокла: у того в строю только проверенные и преданные войска. При объединении наших армий они непременно сцементируют и новоприбывшие части.

В общем, предварительный план кампании у меня уже есть, дело осталось за малым: в сжатые сроки преодолеть каких-нибудь две тысячи километров. На сегодняшний день, как и во все будущие времена, самый быстрый способ перебросить восемь тысяч пехоты из Македонии в Сирию — это морем. Подобная операция — дело непростое, но первая проба пера у меня уже была, когда удалось высадить полторы тысячи десанта в Амфиполе. Теперь следовало лишь масштабировать полученный ранее опыт.

У меня под рукой чуть больше сотни боевых кораблей, и этого более чем достаточно для задуманного. Если этой ночью не произойдет ничего сверхъестественного, то завтра мой флот выйдет в Стримонский залив и уже через неделю может быть в Гераклее, а еще через пару недель — так и в Рамите. Если, конечно, нас не застигнет в море шторм и моя армия не пойдет на дно врагам на радость. Ведь прогноз погоды тут еще менее надежен, чем в том далеком будущем, где я когда-то бороздил моря и океаны. Вернее будет сказать: тут его совсем нет.

Опытные моряки, такие как наварх Аристолеон, могут, прищурясь, посмотреть на небо и глубокомысленно изречь: «скоро задует» — и, возможно, будут правы. Вот только заблаговременность такого прогноза в Эгейском море — всего два-три часа, а за такое время при нынешних скоростях можно и не успеть добраться до укрытия. Поэтому я решил не рисковать зря и вести флот не так, как мы шли сюда, напрямик, через центр Эгейского моря, а по старинке, вдоль восточного берега. На несколько дней дольше, зато в любой момент есть возможность укрыться от непогоды на берегу или за островами.

За конницу у меня меньше опасений. Путь Бореем уже проторен, так что особых трудностей возникнуть не должно. Хотя нет: одна проблема пока еще точно не решена, и имя ей — Лисимах.

Для того чтобы добраться до Геллеспонта, нужно пересечь Фракию, где все еще безраздельно правит этот человек. Де-юре — сатрап моего юного братца Александра IV, а де-факто — полновластный правитель со своей армией и флотом. К нему, как и ко всем прочим властителям на Балканах, был отправлен гонец с известием о нашей победе, гибели Кассандра и объявлением Деметрия вне закона. В этом же письме я извещал Лисимаха, что царь Александр по-прежнему считает его своим верным сатрапом и надеется, что и тот в полной мере выполнит свои обязательства. В конце послания я также указывал, что моя конница пройдет через его земли, и просил оказать ей содействие продовольствием и помощью при переправе через пролив. В реалиях же содействия от него я не ждал, а таким образом уведомлял о проходе войск через его земли и настоятельно советовал не мешать.

Ответа от Лисимаха до сих пор нет, и это меня немного нервирует, но не сильно. Правила соблюдены, уважение высказано, и повода взбрыкнуть у Лисимаха нет. Насколько я знаю, он человек осторожный и прагматичный, так что вряд ли решится встать на пути пяти тысяч конницы, особенно сейчас, после разгрома Кассандра и Деметрия.

Зациклившись на собственных мыслях, я было решил, что мое недвусмысленное молчание убедило Энея не настаивать, но нет.

Тот вновь вернулся к прежней теме.

— Ты Великий царь, Геракл! — Эней склонил голову. — Я преклоняюсь перед твоей мудростью, но сейчас ты делаешь ошибку. В такую тяжелую годину я должен быть рядом с тобой!

В ответ я лишь изображаю грустную улыбку.

— Да, я бы с радостью взял тебя с собой, мой друг, но кого я оставлю здесь, в этом змеином гнезде?

— А Леонид⁈ — не унимался Эней. — Он македонянин, ему эту лямку и тянуть.

Грек намекает на то, что наместником Македонии и главой регентского совета до совершеннолетия Александра IV я назначил Леонида, а Энея приставил к нему архиграматевсом (главой канцелярии — премьер-министром). Сделано это было не потому, что я больше доверяю Леониду или считаю, что он лучше справится с постом наместника, а, скорее, наоборот. Леонид — военный до мозга костей, как таксиарх — лучший, но управлять страной — это не его. Поэтому к нему я и приставил Энея. Грек тоже университетов не заканчивал, но у него чутье и опыт. За последние годы он сильно поднаторел на стезе государственного управления, вот только оставить наместником Македонии безродного грека я не могу. Это сродни плевку в лицо местной аристократии. Такое назначение однозначно будет воспринято как оскорбление со всеми вытекающими… Поэтому выбор пал на Леонида: тот из старинной македонской семьи, хоть и не шибко знатной, но доброго аристократического рода. К его кандидатуре претензий точно быть не должно.

Все это я уже растолковывал Энею и сейчас не хочу повторяться. Жестко взглянув другу в глаза, добавляю металла в голос:

— Эту лямку вы будете тянуть вдвоем! Он на виду, ты в тени, но вместе — как единый кулак. — Для убедительности повторяю: — Ты меня понял⁈

— Да понял я! — помрачнев, Эней отвел взгляд, и я сразу почувствовал, что чутка перегнул.

Смягчаю тон и захожу с другой стороны.

— А знаешь что? Может, ты и прав! Раз уж ты считаешь, что Леонид со всем справится, то давай собирайся. — Ловлю в глазах Энея недоверчивое удивление и дожимаю: — Коли ты думаешь, что местная свора лизоблюдов и аристократических прихлебателей не обведет вокруг пальца нашего прожженного политикана Леонида, то поехали со мной. Раз уж нет никакой опасности, что моя хитрожопая тетушка Клеопатра женит на себе нашего друга и будет вертеть политикой Македонии, как…

Помрачнев еще больше, Эней потупил глаза.

— Всё, всё, достаточно! Понял я! Ты, как всегда, прав! Присмотрю за всем тут, можешь не волноваться.

Улыбнувшись, хлопаю друга по плечу.

— Вот и отлично! А за меня можешь не переживать. Коли пошлют нам Боги удачу, так быстро разберемся с Птолемеем и вновь займемся Македонией. — Лицо Энея понемногу разгладилось, и я еще раз впечатываю свою ладонь в его богатырское плечо.

— А ты давай, держи тут фронт до моего возвращения!

* * *

Солнце еще не село за линию горизонта, но скорое наступление ночи уже ощущается в чуть посвежевшем воздухе. Пелла — городок небольшой, с трех сторон окруженный болотистой поймой реки Лудий и Термейского залива. Поэтому запах здесь, мягко говоря, на любителя. К середине лета этот мелкий залив затягивается ряской и прочей вонючей тиной, а воздух пропитывается миазмами гниющих водорослей и моллюсков. Я даже не говорю про комаров: этих кровососов тут просто несметные полчища! Вот уж никогда не думал, что буду страдать от них в древней Греции.

Отвернувшись от арочного проема, возвращаю взгляд к стоящей посреди зала троице. Тучный мужчина с лысой головой и завитой черной бородой, женщина, по которой еще можно сказать, что когда-то она была красива той ярко-контрастной, восточной красотой, и мальчик, прячущийся за широким подолом женского платья.

Этот испуганный двенадцатилетний мальчишка и есть тот, ради кого все и было затеяно, — Его Величество царь Македонии, Греции и Фракии Александр IV, а рядом с ним его мать Роксана и дед Оксиарт.

Я смотрю на двенадцатилетнего мальчишку, что вцепился в материнское платье и размазывает по щекам текущие слезы, и мне даже немножечко его жаль. Расставаться с любимой мамочкой вообще нелегко, а если тебя к тому же отдают в руки чужому злому дядьке, то еще и страшно.

Я могу понять его горе, даже могу посочувствовать, но вот помочь — нет. Его мать должна навсегда исчезнуть из его жизни ради его же безопасности, потому как Роксана ни за что не позволит своему сыну вырасти в покладистого и лояльного младшего брата. Уверен, она будет подначивать его и взращивать в нем царские амбиции, пока дело не дойдет до открытого противостояния, где мне придется его убить. Тогда уж лучше это сделать прямо сейчас, пока малец еще не наворотил дел.

Нет никаких сомнений: так сделали бы десять из десяти нынешних царей. Это обычная практика этих времен — устранить конкурента до того, как он попытается устранить тебя. Я же собираюсь идти другой дорогой, той, где младший родственник не посягает на жизнь старшего не потому, что не хватает силенок, а потому, что считает такой порядок священным и неприкасаемым.

Согласен, дорога эта терниста и непредсказуема. Получится или нет — покажет лишь время, а пока воспитание принципов престолонаследия и неприятия пролития царской крови приходится начинать не с родни, не с детей своих, а с самого себя.

Мои тяжелые мысли трансформируются в слишком уж жесткий взгляд, который Оксиарт принимает на свой счет. Он тут же падает на колени и тыкается лбом в мраморный пол.

— Великий царь, молю тебя, не отрывай чадо от матери! Дозволь дочери моей быть при сыне. Она будет смиренно…

Глядя на распростертого на полу сановника и слушая его завывания, я думаю о странностях людской психологии.

«Вот правильно говорят: чем меньше ты требуешь от других, тем больше они хотят получить с тебя, — мысленно не сдерживаю злой иронии. — Ему бы радоваться, что внучок его живой и здоровый, ан нет! Он еще молит меня, мол, дозволь оставить рядом с мальчонкой злую ведьму, что воспитает из него твоего непримиримого врага».

Оксиарт мне в Пелле больше не нужен: в новый регентский совет при малолетнем царе Александре IV он уже не войдет. Туда я включил троих: Энея, Леонида и Клеопатру. Последнюю — лишь для того, чтобы злые языки не трепали, будто рядом с царем нет родной крови. Оксиарта можно было бы просто спровадить на заслуженный отдых в родную Согдиану, но я сделанное добро не забываю и, помня о своих обещаниях, возвращаю ему его прежнюю должность сатрапа Паропамисад. Дочь Роксана едет с ним, и это тоже большая милость с моей стороны, учитывая, что когда-то она пыталась убить меня и мою «мать». А вот внучок Александр с ними не едет: он плывет со мной в Гераклею.

Этого мальчугана сейчас нужно держать под рукой, дабы не случилось чего непредвиденного. В дальнейшем же посмотрим, но уж точно его воспитанием займется не Роксана, а другие люди. Я и первого учителя ему уже присмотрел — это тот самый философ и географ из Милета, что помогал мне создавать карту Балкан. Он приверженец философского течения о божественном происхождении царской власти и незыблемости устоев монархического управления, что как раз то, что нужно. Думаю, ему удастся направить развитие мальчика в правильном направлении, а там будет видно.

Всё это вторым планом прокручивается у меня в голове, пока я слушаю завывания Оксиарта. Наконец, тот замолкает, и я даю ему знак подняться. Сейчас можно было бы спокойно ответить ему: «заткнись и радуйся тому, что имеешь», — но я считаю, что без нужды жестко давить на людей не нужно. Иногда куда выгоднее проявить терпимость и уважение.

Делаю шаг навстречу и вкладываю в голос дружелюбную мягкость.

— Подойди, мой друг Оксиарт! — По-дружески приобнимаю поднявшегося сановника. — Ты просишь меня о милости, и в знак твоих высоких заслуг я готов ее тебе оказать.

На лице Оксиарта появляется нескрываемое удивление, говорящее мне, что матерый царедворец просто отбывал номер и даже не надеялся на положительный ответ.

«Видать, он здесь только ради того, чтобы любимая дочь не проела ему мозг, — иронично хмыкаю про себя, — мол, я сделал, как ты просила, а уж коли царь не внял моей просьбе, то что поделаешь!»

От моего поворота Оксиарт даже на мгновение потерял дар речи, но я успокаиваю его, давая возможность отыграть назад.

— Если ты просишь, чтобы Роксана осталась в Пелле, то это можно устроить. — Тут я склоняюсь к его уху и делаю вид, что шепчу лишь для него. — Только ведь тут такое дело: я отправляю Роксану с тобой ради ее же безопасности. Поверь, Барсина ничего не забыла и не простила. Тут твоей дочери грозит смертельная опасность, и если она тебе дорога, то тебе не следует оставлять ее в Македонии. Возьми ее с собой: только так ты сможешь уберечь свою дочь от беды.

Мой шепот слышал не только Оксиарт, но и стоящая совсем рядом Роксана. Я вижу, как на лице женщины проявились следы замешательства, а вот ее отец среагировал куда быстрее.

— Я все понял, Великий царь, и безмерно благодарен тебе за твою милостивую заботу. — Он бросил быстрый взгляд на дочь и тут же вновь склонился в поклоне. — Твоя мудрость, Великий царь, безгранична, и я преклоняюсь перед ней и твоим великодушием. Конечно же, Роксана поедет со мной, и я уверен, что царь Александр IV под твоей милостивой заботой будет всегда и везде в полной безопасности.