Царство Македония, долина у крепости Пидна, середина июля 311 года до н. э.

Выйдя из шатра, смотрю на еще недавнее поле боя и непроизвольно хмурюсь. Всё пространство от южного склона холма до реки Эсон завалено трупами людей и животных. Несмотря на скоротечность, битва была злой, и большие потери не только у противника.

«Почему, когда дерутся свои, ожесточение просто зашкаливает? — мысленно задаю себе вопрос, хотя прекрасно знаю ответ. — Агрессию чужака проще понять: он чужой, а вот своего, того, кто всегда считался другом, но вдруг превратился во врага, простить невозможно».

Битва закончилась несколько часов назад, и похоронные команды только-только приступили к работе. До этого всё внимание отдавалось раненым, коих тоже великое множество.

Глядя на эту мрачную картину, в голове непроизвольно всплывает совсем другая: закрывшийся щитами строй, нацеленные в меня острия копий и мой крик прямо в насупленные, почерневшие от усталости лица:

— Доблестные сыны Эллады, Кассандр и Деметрий обманули вас! Это говорю вам я, Великий царь Геракл! Кассандр — цареубийца и изменник, это он отравил моего отца, Великого Александра, а теперь, вместе с другим изменником Деметрием, захотел убить и его сына. Разве вы, герои Эллады, хотите стать цареубийцами, хотите ответить перед Фемидой за царскую кровь на своих руках⁈

Да уж, в тот миг я не особо заморачивался, разбрасываясь обвинениями. Травил ли Кассандр или его братья Александра — меня вообще не волновало, главное было прекратить бойню, а всё остальное второстепенно. Поэтому закончил я тем, чего от меня ждали тысячи нацеленных глаз.

— Я не виню тех, кого обманом привели на это поле и ложью заставили поднять оружие против своего царя. Я виню тех, кто действительно несёт ответственность за кровь, пролитую на этом поле, а это Кассандр и Деметрий. Если они ещё живы, то их обоих ждёт казнь, в какую бы нору они ни забились, скрываясь от моего правосудия. Вам же, воины Эллады, я говорю: царь Александр прощает вас и предлагает вам шанс исправить свою невинную оплошность и перейти на службу к истинному царю.

Дав замершим воинам пару секунд на осмысление, я выкрикнул решающую фразу:

— Каждый, кто сейчас присягнёт на верность царю Александру, будет прощён и принят на службу со своим оружием и броней.

Последние слова были крайне важны, ибо ценность оружия в этом мире чрезвычайно высока, и моё обещание никого не разоружать сыграло ключевую роль. Почти сразу же, в ответ на мою речь, из рядов пехоты вылетел выкрик:

— Мы сыновьям Александра не враги! Говори, когда присягать!

Тогда, глядя, как чуть разгладились суровые складки на лицах воинов, я не смог сдержать горькой иронии.

«И за что мы все здесь только что резались насмерть, да ещё с таким ожесточением⁈»

Вслух же я выкрикнул другое:

— Да, прямо здесь и сейчас! — Ткнув пальцем под копыта своего скакуна, я обвел взглядом стоящие передо мной шеренги. — Пусть каждая синтагма построится отдельно, а командиры принесут клятву от имени всех своих подчинённых.

Даже в таком коллективном исполнении процедура присяги затянулась на несколько часов, и, несмотря на усталость, я простоял всё это время на поле. Честно скажу, было нелегко. Высочайший нервный накал, что позволял не замечать синяки, порезы, растяжение мышц и прочие «милые» мелочи, начал отходить, а вместо него навалилась усталость, боль во всём теле и тяжесть навешенного железа.

Писарь моей канцелярии читал заготовленный текст присяги, а лохаги, синтагматархи и прочие командиры построенных подразделений повторяли за ним, не особо напрягаясь от того, что все они давали клятву верности не просто царю Александру IV, а единому и неделимому союзу двух братьев — Геракла и Александра.

Конечно, я понимал, что большинству всё равно, что они там говорят и кому клянутся. Сменись ситуация, и это войско присягнет другому победителю с той же лёгкостью, что и мне. Дело было не в этом. Просто ещё один, стоящий рядом со мной писарь тщательно записывал имена всех командиров и названия подразделений, а потом подавал эти листы каждому присягнувшему на подпись.

Для сегодняшнего дня вся эта бюрократия не имела смысла, но я уверен: когда-нибудь эти списки и подписи мне очень пригодятся для законного обоснования своей власти на Балканах.

Пока тянулась канитель с присягой, я постарался не тратить время совсем уж впустую и вызвал всех своих командиров с докладом. К тому моменту я всё еще ничего не знал о судьбе Кассандра и Деметрия. Погибли они в бою, попали в плен или им удалось бежать? От того, каким будет ответ на этот вопрос, зависело дальнейшее развитие моего Балканского предприятия.

Первым примчался Эней, но по интересующему меня вопросу он ничего сказать не мог. Леонид, появившийся буквально следом, тоже не прояснил ситуацию. Порадовал лишь командир третьей гиппархии Фарсалла: именно он возглавлял удар во фланг агеме Кассандра.

Едва слетев с коня, гиппарх ощерился довольной улыбкой:

— Нашли-таки! — выпалил он, опережая мой вопрос. — Нашли мы его!

Оказалось, в кровавой сутолоке боя он сам и его бойцы потеряли Кассандра, а поскольку отдельным гетайрам всё-таки удалось ускользнуть, то гиппарху не хотелось даже гипотетически предполагать, что тот мог быть среди них. Ехать ко мне на доклад без чёткого ответа на вопрос: жив Кассандр или мёртв, Фарсалл не мог, а место разгрома агемы гетайров было просто завалено трупами лошадей и людей. Найти там кого-то определённого было непросто, к тому же поиск затрудняло ещё и то, что никто из воинов Фарсалла не знал Кассандра в лицо. В общем, найди то, не знаю что! Бедолага совсем было отчаялся, но тут на помощь ему пришёл кто-то из бывших противников. В вытащенном из-под завала теле тот уверенно опознал своего полководца.

Не перебивая, я терпеливо выслушал все подробности этих поисков — новость того стоила. Смерть Кассандра снимала половину головной боли, а вот со второй половиной так не повезло. Борей вернулся лишь к концу затянувшейся присяги с хмурым, посеревшим лицом. Его понурый вид лучше всяких слов говорил, что Деметрий вновь ускользнул.

— Виноват, Великий царь! — Борей склонил голову, уткнувшись глазами в землю. — Не выполнил волю твою, упустил гада этого, Деметрия!

«Как⁈ — захотелось мне заорать. — Как ты мог упустить его, ведь у тебя было вдвое больше бойцов? Плюс пехота по фронту!»

Очень хотелось проораться и сбросить накопившееся напряжение, но я сдержался. Искренний, виновато-понурый вид Борея говорил, что тот старался как мог. Разочарованный, я даже не стал интересоваться подробностями, но мой молчаливый упрёк всё-таки вынудил Борея оправдаться.

— Я ж впереди своих был. Мы как врезались в их строй, так я аж с другой стороны от Деметрия оказался. Поначалу упёрлись было, но как стали одолевать, так начал к нему пробиваться, а тот, видать, понял, к чему дело идёт, собрал вокруг себя тетрархию и — прямо в стык между нами и пехотой. Там, сознаюсь, моя вина: жидковато было, вот он и прорвался. А как вырвался из кольца, так прямиком на запад помчался. Мы за ним! Гнали аж до самых гор, а там у него заводные кони ждали. Наши-то уже в пене, так куда…? В общем, ушёл, гад! — Борей ещё раз тяжело вздохнул. — Моя вина, признаю и пощады не прошу!

Я не стал ни орать на него, ни наказывать, а просто махнул зло рукой, мол, сгинь, видеть тебя не хочу.

Борей попытался было ещё что-то сказать, но Эней не дал и буквально оттащил того в сторону. Грек лучше всех меня знает и понимает: в такие минуты ко мне лучше не соваться — виноват не виноват, а под горячую руку могу наказать так, что мало не покажется.

Все эти ещё такие свежие воспоминания за мгновение промчались в моём сознании, и, с силой зажмурившись, я прогоняю прошлые видения.

«Надо жить настоящим, — усмехнувшись, говорю самому себе, — а настоящее требует немедленных действий».

Раз Деметрий сбежал, то надо как можно быстрее обрезать ему все возможные пути отступления. Сделать так, чтобы он нигде не смог отсидеться и накопить «жирка». Сделать его для всех персоной токсичной и опасной, дабы никто не отважился оказать ему поддержку. Для этого я написал грозную проформу письма, а писари быстро размножили её, дописывая лишь имена и титулы. Первый гонец уже умчался в Эпир к царю Алкету II, а следующие поскачут в Афины, в Этолийский союз, к Полиперхону и к свободным городам Пелопоннеса.

— У тебя земля будет гореть под ногами! — Глядя на краснеющий горизонт, произношу это так, будто Деметрий может меня услышать.

Быстро развернувшись, захожу в шатёр, но долетевший до меня топот копыт заставляет остановиться на пороге. По звуку всадник, явно, несётся через лагерь во весь опор, а такое может позволить себе только сам царь или срочный царский гонец.

Заинтересовавшись, останавливаюсь на полушаге и через мгновение вижу, как со взмыленной лошади соскакивает всадник. Охрана тут же берёт его в кольцо, но я приказываю им пропустить.

Ещё не знаю, какие новости он привёз, но предчувствие уже тревожно сдавило сердце. Ощущение беды крепко вцепилось в душу, и мне приходится приложить усилие, чтобы окружающие этого не заметили.

Держа на лице жёсткое бесстрастное выражение, встречаю подскочившего гонца.

— Откуда?

— Из Гераклеи, мой царь! От архиграматевса Геласия.

Склонив голову, гонец подал мне кожаный тубус с посланием, и я резко срываю с него крышку. Тут же подумав, что не стоит демонстрировать свою нервозность, останавливаю движение. Вскинув голову, обвожу всех спокойным уверенным взглядом, а затем неспеша захожу в шатёр.

Едва за моей спиной упал тяжёлый полог шатра, как я вытряхиваю из тубуса свиток.

Геласий, как глава правительства, оставлен в столице за старшего, и все новости идут через него. Ни Эвмен, ни Зенон, ни кто-либо из сатрапов не знают, что я сейчас в Македонии, поэтому шлют гонцов в Гераклею, а уж оттуда Геласий пересылает их мне.

Выдохнув, прохожусь глазами по строкам письма:

«Великий царь Геракл, пишет тебе твой верный слуга и архиграматевс Геласий. Пишу, преисполненный скорби, ибо полученная весть полна печали. Сегодня, последнего дня месяца Скирофорион, следующего года со сто семнадцатой Олимпиады (30 июня 311 года до н. э.), прибыл корабль из иудейского города Азотос (Ашдот), с которым пришло срочное послание от тетрарха Феофила. Сей доблестный воин сообщил прискорбную весть о том, что стратег Зенон, командующий твоей армией в Сирии и Иудее, погиб в бою. Дабы не пересказывать все подробности этой потрясшей нас трагедии, я прилагаю к моему письму послание оного тетрарха Феофила».

«Зенон погиб! — всё ещё не могу осознать прочитанное. — Как такое могло случиться⁈»

Нервно вытряхиваю из кожаного футляра ещё один, застрявший внутри свиток. Едва не разорвав, разворачиваю скатанный лист бумаги и читаю корявые пляшущие буквы.

«Великому царю Гераклу от верного слуги его, тетрарха третьей парфянской гиппархии, Феофила. Писано девятнадцатого дня месяца Скирофорион, следующего года со сто семнадцатой Олимпиады (19 июня 311 года до н. э.). Со скорбью сообщаю тебе, Великий царь, что господин мой и твой верный слуга Зенон героически пал в бою, прикрывая отход прорывающихся из западни воинов. Случилось сие горестное событие три дня назад, а началось всё с известия, пришедшего в начале месяца. Я точно не знаю, от кого была весть, но стратег Зенон на совете объявил нам, что по данным дозоров Селевк покинул Газу и двинулся со своим отрядом по дороге на Вавилон. На этом совете было принято решение выступить на перехват и перекрыть Селевку путь к Вавилону. Следующим же днём все три гиппархии выступили в поход. Через два дня мы нагнали в пустыне колонну Селевка и немедленно атаковали его. Воины врага успели перестроиться в фалангу, и тогда стратег Зенон принял решение взять её в кольцо и вынудить к сдаче обстрелом с дистанции. Наши гиппархии растянулись по фронту, беря фалангу в обхват, и начали обстрел. Воины Селевка падали, поражённые нашими стрелами, и дело уже шло к победе, но в этот момент неожиданно из-за ближайших холмов появилась многочисленная пехота и конница. Они набросились на наше левое крыло и обратили его в бегство. Растянутость наших порядков не позволила нам быстро собраться для отражения сей внезапной атаки, и враг воспользовался этим сполна. Охваченные паникой наши воины побежали, а конница врага бросилась в преследование. Стратег Зенон с несколькими тетрархиями встал у преследователей на пути, и ценой своей жизни эти герои не позволили истребить врагу всех нас. Те, кто спасся, вернулись было обратно в город Азотос, но филистимляне закрыли перед нами ворота. Тогда воины собрали совет, ибо выяснилось, что никого из старших гиппархов не осталось в живых. На этом совете воины выбрали стратегом меня. Я всего лишь тетрарх и никогда не командовал отрядом более полусотни, но соратники поставили меня, твоего верного слугу, потому как посчитали самым достойным. На этом же совете было принято решение немедля отправить тебе послание и двигаться на север в сторону иудейской Яффы, откуда и был отправлен корабль с посланием тебе, Великий царь.»

Почитав, отрываю взгляд, и в первое мгновение у меня нет никаких мыслей, кроме отчаянного безмолвного вопля.

«Как?!. Зенон, как ты мог так подставиться⁈»

Мне уже ясно, что моего командующего армией в Финикии и Сирии развели, как лопоухого пацана. Ему подсунули отряд Селевка как приманку, тогда как вокруг скрывалась вся армия Птолемея.

«Они знали, что Зенон горяч и обязательно клюнет. — С горечью понимаю, что это в первую очередь моя вина и моя ошибка. — Ты знал, что Зенон ещё не готов к самостоятельному плаванию, что ему не хватает опыта, и всё равно поставил его главнокомандующим!»

Зенон для меня, можно сказать, друг детства, и все его сильные и слабые стороны мне давно известны. Да, он прекрасный кавалерист, отчаянный и бесстрашный рубака, но слишком порывист и склонен к авантюрным решениям. Как гиппарх, он безусловно лучший, но командование армией на большом театре военных действий требует совсем других качеств, которых Зенону, явно, не хватало. Я всё это знал и тем не менее, отзывая Патрокла для операции на Кипре, доверил Зенону командование всей армией в Сирии и Финикии.

Я сделал ставку на личную преданность, думая, что она заменит компетентность и профессионализм, и вот пожинаю плоды. Думал, что верность поможет избежать подковёрных интриг и удара в спину, поможет удержать под контролем эту часть Сирии до начала большой войны, и вот — потерял не только беззаветно преданного друга, но и всю южную часть Иудеи, а может, и куда больше.

Смерть Зенона потрясла меня и совершенно выбила из колеи. Все мысли закрутились вокруг потери друга и моей вины в этом. Умом я понимаю, что сейчас не время предаваться скорби и печали. Наоборот, нужно отбросить эмоции и действовать быстро и решительно, ведь время играет не на моей стороне. Теперь каждая упущенная минута ухудшает моё, и без того непростое, положение. Всё это я понимаю, но ничего не могу с собой поделать. На душе только горькая пустота, и впервые за всё время, что я здесь, остро захотелось напиться.

В какой-то миг в моей памяти вдруг всплывает страница той Истории, которую я знаю, и напоминает мне, что в ней Селевк, почти в подобной ситуации, не просто захватил власть в Вавилоне, но и смог её удержать и расширить до огромной империи Селевкидов.

«Захвата Вавилона допустить нельзя!» — вспыхивает в моей голове, и это позволяет мне вновь собраться. Загоняю тоску и боль в самые глубины души и, обернувшись, нахожу взглядом застывшего на пороге Гуруша.

— Энея и Леонида ко мне, живо!

Гуруш мгновенно исчезает, а я пытаюсь сосредоточиться. Мне уже ясно, что Птолемей не стал дожидаться, когда за ним придут, и решил нанести упреждающий удар.

«Первый ход, надо отметить, у него получился удачным, — морщусь с досады, но признаю очевидную реальность, — но что дальше? Пойдёт на север? Скорее всего! Тогда у него на пути встанут хорошо укреплённые города: Яффа, финикийский Тир, Сидон. Во всех стоят мои гарнизоны, но они невелики, и крепость обороны в большей степени будет зависеть от поддержки местного населения. А оно поддержит?»

Задумавшись, пытаюсь просчитать ситуацию и прихожу к неутешительным выводам.

«Все эти города ещё совсем недавно были под Птолемеем и хорошо его помнят. Наверняка у него там осталось немало доброхотов, кто по сей день кормится с его руки. Они будут сеять смуту, а Птолемей попытается купить и тех, кто поначалу решит не лезть в чужую разборку».

Я уже вижу, что самым оптимальным для меня был бы вариант, где до момента, как я смогу перебросить в Финикию свои войска, армия Птолемея безуспешно бы осаждала один из этих городов. Осталось только решить, как это сделать, как не позволить финикийской и иудейской аристократии снова продаться Птолемею.

То, что денег у сатрапа Египта хватает, мне понятно, но ведь и я не беден. Могу предложить не меньше, вот только надо ли?

«В ответ на золото Птолемея предлагать своё — аргумент слабый, — решаю однозначно, — нужно придумать что-то другое, посерьёзней. Что-то такое, чего Птолемей предложить им не сможет».

В пику этой мысли опять возвращаюсь к Селевку и Вавилону. Там ситуация похожая: если верхушка города решит, что Селевк для них меньшее зло, чем я, то моему сатрапу в одиночку город не удержать.

«Сатрапом в Вавилоне Клит, — углубляясь в детали, всё ещё пытаюсь нащупать спасительную идею, — он парень толковый, недаром разведкой командовал. Сходу Селевку город точно не взять, но если дело затянется и в ход пойдут золото и обещания, то всякое может случиться».

Ещё больше помрачнев от безрадостной перспективы, я вдруг замираю, боясь упустить сверкнувшую на миг мысль. Ещё пара мгновений, и она трансформируется в понимание того, что такого эксклюзивного я могу предложить как Вавилону, так и главному на сегодняшний день финикийскому городу Сидону.

Окрылённый идеей, быстро подхожу к столу и, схватив перо, начинаю писать.

«Мой дорогой друг Клит! Обстоятельства складываются так, что когда до тебя дойдёт это письмо, скорее всего, войска Селевка уже будут осаждать Вавилон. Я не сомневаюсь, что ты сумеешь организовать достойную оборону, но мы оба знаем: под твоим началом недостаточно воинов для долговременного удержания такого огромного города, как Вавилон. Во многом успешная оборона будет зависеть от верности местных властей, и Селевк — хитрая бестия — не преминет этим воспользоваться. Он постарается перекупить вавилонскую аристократию и банкиров, и ты должен этому помешать, но не казнями и ловлей шпионов, а встречным предложением. Дай понять всем вавилонским толстосумам, что в составе Великого царства они получат то, чего никогда не даст им ни Селевк, ни Птолемей. В отличие от них я могу предоставить Вавилону статус вольного города. Так и скажи им: ежели Вавилон устоит до подхода царской армии, то город получит право на собственную администрацию, суд, самостоятельный сбор налогов и освобождение от торговых пошлин».

Подняв перо, на миг задумываюсь: может, ещё что-то добавить, и решаю — пожалуй, хватит!

— А то губа у вавилонских банкиров треснет! — Проворчав вслух, быстро заканчиваю письмо и кричу писцам в занавешенный проём смежного шатра. Там у меня канцелярия и приемная одновременно.

На мой зов в проёме тут же появляется взлохмаченная голова секретаря Демосфена.

Этого не очень опрятного, но знающего своё дело человека, как и ещё двух писцов, я забрал из администрации Амфиполя. Вся моя канцелярия осталась в Гераклее, а всевозможные документы валятся на меня таким потоком, что одному никак не потянуть. Демосфен же оказался человеком расторопным и грамотным; единственный его недостаток, как и у его знаменитого тезки, — излишняя болтливость. Эта неумеренность в языке и привела его из центра культуры и искусства (так он называет свой родной город Афины) в забытый богами городишко на краю мира, чем, по его мнению, является Амфиполь. На родине его ждёт то ли приговор суда, то ли кинжал наёмного убийцы от обиженного богача — я не вдавался, но с лёгкостью могу поверить и в то, и в другое. Мой нынешний секретарь не из тех, кто следит за своими словами.

Высунувшись наполовину, Демосфен вытер испачканные чернилами руки о свой и без того не белоснежный хитон.

— Звал, Великий царь?

Вместо ответа жестом подзываю его к себе и подаю скатанный трубочкой лист.

— В Вавилон, срочно! — Чуть подумав, поднимаю указательный палец вверх, мол, постой, и добавляю:

— Готовь сразу двух гонцов. Одного в Вавилон, другого в Сидон.

Я уже понял, что данное предложение универсально и может сработать не только в Вавилоне.

«Да, надо срочно написать такое же письмо и фрурарху (наместнику) в Сидоне Селенису. — Мои губы непроизвольно растягиваются в довольной усмешке. — Пусть пообещает финикийским банкирам те же привилегии, что и Вавилону, при условии, что ни один из финикийских городов не откроет ворота Птолемею».

Мою заминку Демосфен расценил по-своему.

— Финикийцы — народ жадный и лживый, им верить нельзя! — Произнёс он с неторопливой растяжкой. — У нас так про них говорят: поздоровался с финикийцем — пересчитай пальцы.

Очень довольный своей метафорой, Демосфен расплылся в широкой улыбке, явно не торопясь исполнять мой приказ. На это я обжигаю его таким взглядом, что дополнительных слов не требуется.

Схватив свиток, тот попятился к открытому пологу, а я немедля сел за послание Селенису.