Царство Македония, долина у крепости Пидна, середина июля 311 года до н. э.

Конь подо мной идет шагом, изредка недовольно всхрапывая и востря ушами. Умное животное предчувствует приближающуюся смертельную опасность, но лишь нервно фырчит и повинуется воле всадника. Жеребец неплохой и руку мою успел почувствовать, но с Атиллой ему все равно не сравниться. Тот — настоящий демон войны, без страха и сомнений. Сам рвется в самую жаркую сечу, и всаднику остается лишь соответствовать его бешеной натуре. Этот не такой: он подчиняется воле хозяина, но явно не одобряет безумной человеческой страсти истреблять себе подобных.

Солнце уже жарит вовсю, но предстартовый озноб не дает почувствовать всю силу раскаленного светила. Железо кольчуги холодит плечи, одетый поверх ее пластинчатый панцирь и наплечники давят своей тяжестью. Левая рука сжимает рукоять треугольного щита, а в прорези кованого шлема видится далекая линия вражеского войска.

Десяток телохранителей держатся по бокам, позади скачут гиппархи и знаменосцы. Багровое знамя с золотым двуглавым орлом развивается над гребнями блестящих шлемов, а в ушах стоит дрожь земли от тысяч и тысяч копыт.

Весь фронт моего войска медленно спускается по пологому склону холма, и до противника остается еще чуть больше тысячи шагов. Сейчас самое время коннице переходить на рысь и начинать разгон, но я поднимаю руку вверх, и вновь взвывает труба, а барабаны учащают дробь, разнося команду: всем стоять!

Вся линия моей армии замирает на месте, а в это время конница Кассандра уже входит в реку. Речонка Эсон в середине лета — это даже не река, а так, ручей с бурлящим между валунами течением. Македонские и фессалийские кони идут, едва замочив бабки, а пехоте вода не доходит и до середины голени.

Вражеское войско выходит на левый берег и тоже останавливается. Сейчас особенно заметно превосходство противника в численности. Его чуть растянувшийся при движении фронт чуть ли не на треть длиннее нашего.

«Ну что ж ты медлишь-то, дорогой, — мысленно подначиваю Кассандра, — разве ты не видишь, что враг твой в смятении? Давай уж, покажи удаль молодецкую!»

Маленькие фигурки всадников прямо напротив продолжают стоять, а вот с противоположного фланга вдруг понеслось.

Алалалала! Задрожал воздух от крика сотен луженых глоток, и, дернув туда взгляд, я вижу покатившуюся в атаку агему Деметрия.

«Ага, — удовлетворенно хмыкаю про себя. — Вот значит, кто у нас самый жадный и самый нетерпеливый!»

Несколько мгновений длится заминка, говорящая о том, что атака левого фланга — это не часть проработанного плана, а чисто инициатива Деметрия. Я прям чувствую, как Кассандр в этот миг раздраженно смотрит в ту сторону. Его партнер не оставил ему выбора. Не поддержать свой левый фланг он не может, даже если у него и остались сомнения.

Кассандр все еще медлит с атакой, давая мне время увидеть, как навстречу гетайрам Деметрия выдвигается конница Талесия. С одобрением оцениваю то, что Талесий не спешит, давая гетайрам возможность хорошенько оторваться от своей пехоты.

Тяжелая конница Деметрия уже прошла половину дистанции, и только тогда навстречу двинулась моя кавалерия. Сначала рысью, а с трехсот пятидесяти шагов переходя в галоп и максимально разгоняясь для лобовой сшибки.

Кавалерия противника идет плотным строем, образуя из десяти тетрархий один общий клин, устремленный на прорыв строя. Развернувшаяся же навстречу ему лава Талесия, наоборот, максимально растянулась, словно бы намереваясь охватить противника с двух сторон.

Вижу, как на трехстах шагах мои всадники сделали первый залп, и до столкновения еще два раза такая же лавина стрел успела обрушиться на блестящие ряды гетайров.

«Три выстрела на полном ходу за пятнадцать секунд. Неплохо! — на автомате отмечаю выучку своих стрелков. — Надо будет вынести благодарность Борею и Талесию. Если, конечно, живыми останемся».

Последнее добавляю на всякий случай, дабы не дразнить судьбу, и, не отрываясь, слежу за схваткой на противоположном фланге. Там бронированный кулак Деметрия как нож сквозь масло прошел через разряженный строй всадников Талесия и по инерции, не снижая хода, помчался на вторую линию из плотных шеренг гипаспистов.

В этот момент на моем краю у противника вновь дико завыла труба, и мое внимание мгновенно вернулось на свой фланг. Бросаю взгляд на выстроенную напротив линию войск и сразу же вижу начавшееся движение. Это значит, что Кассандр-таки решился.

«Видать, — растягиваю рот в ироничной усмешке, — испугался, что приятель отберет у него всю славу разгрома Геракла!»

Очевидно, прорыв строя моей конницы Кассандр воспринял как успех Деметрия, и это позволило ему отбросить последние сомнения. Под рев трубы его панцирная агема двинулась вперед, увлекая за собой и полторы тысячи фессалийцев.

Обернувшись, нахожу глазами лица своих гиппархов. Все слова уже ранее сказаны, задача каждому поставлена, так что без лишней высокопарности произношу то, что в этом мире действительно важно для каждого воина:

— Да не устыдятся отцы наши детей своих! — Принимаю из рук телохранителя копье и, вскинув его над головой, поднимаю коня на дыбы.

— За мнооой! — ору, не жалея голосовых связок, и бросаю коня с места в галоп, потому как до летящего во весь опор противника осталось уже шагов пятьсот, не больше.

Первая гиппархия срывается вслед за мной, сразу рассыпаясь широкой лавой. Я хочу провернуть тот же финт, что проделал Талесий на противоположном фланге, то есть пропустить сквозь свои ряды тяжелую агему Кассандра и отсечь ее от легкой фессалийской конницы.

Бешено колотится в груди сердце, разгоняя адреналин по жилам, а линия вражеских всадников стремительно растет в размерах. Шррррр! Сквозь топот копыт пробивается звук тысячи одновременно вылетевших стрел, и буквально следом еще раз. Шррррр! Пошел второй залп, и через несколько мгновений — третий. Одна за другой три смертоносных потока стрел обрушиваются на гетайров, прорежая их ряды.

Наш обстрел остается без ответа, потому как идущие впереди гетайры и сами луков не носят, и фессалийцам линию «огня» перекрывают. Те видят перед собой свою тяжелую конницу и опасаются ее накрыть. Понять их можно: на полном скаку стрелки из фессалийцев неважнецкие, ведь до сих пор без седел и стремян воюют.

Земля летит под копытами коня, с оскаленной морды срываются клоки пены, а в прорези моего шлема шеренга вражеской конницы сузилась до одного всадника. Высокий гребень над шлемом, круглый блин щита и нацеленное мне в грудь острие копья.

Колени пружинят удар, разворот щита переводит прямой удар вражеского острия в скользящий, а мое копье с треском пробивает чужой щит. Ладонь тут же разжимается, и промчавшийся мимо всадник уносит с собой застрявшее в нем копье.

Убил я его или нет — сейчас неважно! Правая рука уже дернула из ножен махайру, и буквально с разворота я всаживаю ее уже в другой щит. Тот съезжает куда-то вбок, а я принимаю на свой щит удар с другой стороны. Окованный железом, тот держит, но прилетело мне, что называется, от всей души: левая рука буквально онемела и повисла безвольной плетью.

Щит что есть, что его нет — рука не в силах его поднять, и вражеский клинок проходится по левому боку, оставляя вмятину на пластинах панциря. Теперь, кроме руки, онемела еще и вся левая половина тела, но жалеть себя некогда. Встав в стременах, всаживаю махайру в вынырнувшего откуда-то всадника, и удар сверху вниз сносит того с седла.

Краем глаза вижу, что упавший уже не из гетайров. Расколовшаяся надвое каска не похожа на добротный шлем, а защита — на формованный панцирь.

«Ага, — отмечает подсознание, — значит, гетайры пролетели за спину, а это уже фессалийцы».

Я не вижу, что творится позади меня, но надеюсь, что все идет по плану. А план был такой. Три сотни панцирной конницы Кассандра пролетают сквозь разряженную лаву первой гиппархии и упираются в плотный строй второй. Третья же заходит им в левый фланг, и бронированная агема попадает в окружение. Две тысячи против трехсот: при таком соотношении гетайры продержатся минут десять — пятнадцать, не больше, и это время я с первой гиппархией должен держать фессалийцев, дабы они не смогли прорваться к Кассандру.

Поэтому, не оборачиваясь, крушу направо и налево подвернувшиеся щиты. Легкие фессалийские всадники стараются не лезть вплотную, а достать копьем издали, но рядом уже мои телохранители. Их щиты принимают на себя львиную долю причитающихся мне ударов и позволяют, не опасаясь, рваться вперед, пробивая широкий коридор в рядах противника.

В это время вслед за флангами пошла вперед и вражеская фаланга. Рассыпавшиеся впереди нее иллирийские пращники и лучники довольно бодро потрусили навстречу моим стрелкам, но прицельный обстрел моих арбалетчиков сходу выкосил несколько их вождей, и энтузиазм быстро угас. Цепочка вражеских стрелков предпочла держать дистанцию и не отрываться далеко от своей фаланги, а едва появилась возможность — скрылась за копьями и щитами фалангитов.

Задача моему центру была поставлена только одна: держать позицию и не двигаться ни вперед, ни назад. Поэтому, опустив сарисы на уровень глаз и уплотнив ряды, фаланга осталась на месте, спокойно ожидая врага. Таксиархи противника тоже в бой особо не спешат и ведут свою фалангу аккуратно, старательно держа строй и не допуская разрывов.

Получилось, что фланги Кассандра и Деметрия намного опередили свой собственный центр, и в то время, когда агема Кассандра уже рубилась в окружении, обе фаланги еще даже не вступили в бой.

Сейчас фалангиты с обеих сторон видят лишь кипящую мясорубку на обоих флангах, не понимая толком, что там происходит. Я тоже уже давно не вижу, что творится у нас на правом крыле, но, в отличие от простых воинов, понимаю смысл происходящего и очень надеюсь, что Талесий и Борей сумели выполнить задуманное.

Я повел свой фланг в атаку, когда агема Деметрия прошила порядки гиппархии Талесия и напоролась на копья пехоты второй линии. Что произошло дальше, я уже не видел, но судьба сражения решилась именно в этот момент. Едва копья гипаспистов остановили тяжелых гетайров, как пошла в атаку скрытая на северном склоне конница. Первая гиппархия под командой самого Борея ударила во фланг тяжелой конницы, а две других понеслись в обхват пехотных соединений, что шли в наступление второй волной.

Обширное открытое пространство вокруг позволяло коннице, не вступая в бой с панцирной пехотой Деметрия, зайти ей в тыл и накрыть перекрестным обстрелом с трех сторон. Теперь вместе со всадниками Талесия целых три гиппархии (3000 всадников) закружились вокруг трех тысяч атакующей пехоты. Двигаться под многократно усилившимся потоком стрел стало невозможно, и тогда, сжавшись в плотный прямоугольник и закрывшись щитами, пехота попыталась переждать обстрел. Перегруппировка немного помогла, но обстрел не прекращался и очень скоро начал сказываться в первую очередь на порядках легких гипаспистов. Безнаказанный обстрел и серьезные потери тут же сказались на боевом духе. Трудно сохранять хладнокровие, когда у тебя в тылу и на флангах вражеская конница. Такое выведет из равновесия даже самые дисциплинированные войска. Поэтому вместо поддержки оторвавшимся гетайрам Деметрия пехота начала пятиться назад. Сначала держа строй и отступая в боевом порядке, но обстрел все не кончался и не кончался, и тогда нервы у воинов не выдержали. Первыми в повальное бегство обратились легкие гипасписты, а затем уж и оказавшиеся в одиночестве этолийские гоплиты.

Бегство левого фланга оголило тылы только-только вступившей в бой вражеской фаланги, но та это заметила не сразу, а лишь когда в спину фалангитам полетели первые стрелы.

Всего этого я, естественно, не вижу и руководствуюсь только своей задачей — опрокинуть противостоящую конницу и замкнуть кольцо вокруг вражеского центра. Фессалийские всадники — одни из лучших в этом мире, если, конечно, их использовать по назначению. На низкорослых лошадках, без брони, вооруженные короткими мечами и копьями, они прекрасные разведчики, застрельщики и, вообще, легкая конница, а вот с моей кавалерией в ближнем бою им точно не тягаться. У моих и лошади крупнее, и седла, и стремена, не говоря уже про мягкий доспех, добротные кованые шлемы и длинные махайры. При таком соотношении вооружения, даже имея полуторакратное превосходство в численности, в лобовой сече фессалийцы продержались недолго.

В запале со своим ударным кулаком из телохранителей я пробил их строй насквозь и понял это лишь вырвавшись на оперативный простор. В другой ситуации такой безбашенный прорыв мог стоить мне больших неприятностей, но, к счастью, фессалийцы уже дрогнули и повернули коней.

Поток бегущих всадников устремился в обратном направлении, и на миг мой остановившийся десяток вновь оказался окруженным врагом. Правда, теперь основная масса не бросается на нас, а, наоборот, старательно обтекает, желая лишь побыстрее вырваться из схватки.

Это так странно, что весь десяток вместе со мной стоит и в растерянности смотрит на несущихся мимо фессалийцев. Все это длится буквально несколько мгновений, и как только за последними беглецами показываются наши всадники, я прихожу в себя.

Дернув узду, разворачиваю коня и бросаю его в погоню за бегущими. Теперь я уже не рвусь вперед как раньше: рубить отступающие спины и без меня желающих предостаточно.

Подняв голову, окидываю взглядом своих. На вскидку, вокруг меня уже не одна, а не меньше двух гиппархий.

«Значит, — на автомате делаю очевидный вывод, — с гетайрами Кассандра уже разобрались».

Впереди за спинами своих и чужих вижу выстроенные ряды пехоты. Поднятые щиты, опущенные острия копий! Пехота явно готовится встретить летящую на нее конницу.

Понимаю, что это вторая линия Кассандра и прикрывающие правое крыло фаланги гипасписты. Свою кавалерию я бы на эти копья не бросил, но впереди нас бегущие фессалийцы, и мне интересно, как они поступят.

Пришпорив коня, вырываюсь в первую шеренгу, дабы идущие следом всадники ориентировались на моего знаменосца. До копий пехоты шагов двести, не больше, и я вижу, как несущийся впереди вал фессалийцев резко меняет направление, пытаясь обойти свои же пехотные порядки.

Поднимаю правую руку вверх для привлечения внимания и тыкаю пятками коня. Тот наддает, и мы с ним вырываемся вперед еще на пару шагов. Взмахом руки показываю телохранителям и знаменосцу — сворачиваем, а затем резко бросаю коня вслед за удирающими фессалийцами. Охрана и знаменосец следуют за мной, а за нами и вся двухтысячная конная лава.

Если бы кто-нибудь в этот момент взглянул на картину боя с высоты птичьего полета, то увидел бы, как конный поток обтекает стоящую пехоту, словно бурная река — каменную скалу. А обойдя преграду, он раздваивается, большей частью продолжая свой бег в некуда, а малой заходя этой скале в тыл.

Так выглядел бы сверху только что проделанный маневр, который получился не совсем так, как я хотел. Чуть ли не половина моей конницы в азарте умчалась вслед фессалийцам, но не менее тысячи мне удалось повернуть в тыл вражеской пехоте.

Одержав коня, жду, когда вокруг соберутся последовавшие за мной всадники, и, пользуясь минутой, окидываю взглядом поле боя. Сразу даже не разберешь, кто где, поскольку битва стала похожа на слоеный пирог: мы, они и снова мы! Враг вроде бы в окружении, но не могу сказать, что оно приносит нам большую выгоду, потому как в весьма хилом кольце почти пятнадцать тысяч первоклассной пехоты, которая даже не осознает, что окружена, и продолжает сражаться.

Я вижу, что фланги противника полностью смяты, его конница либо в бегах, либо уничтожена, Кассандра и Деметрия тоже не видно, но зато шесть таксисов фаланги по-прежнему атакуют мой центр, а отряды гипаспистов умело прикрывают ее от наседающей с тыла конницы Борея и Талесия.

«Эту шахматную партию противник еще мог бы свести в ничью, — делаю вывод, глядя на стоящую под обстрелом вражескую пехоту, — но, к счастью, сами шахматисты куда-то подевались».

Я имею в виду, что ни Кассандра, ни Деметрия не видно, а это значит, что либо они погибли в бою, либо прорвались с остатками своих агем и сбежали. Их войско продолжает сражаться скорее по инерции, но бьется зло и умело, а числом все еще не сильно нам уступает.

Если к этому добавить тот факт, что запас стрел у моих всадников уже на исходе, то получается, что и мне бросить на чашу весов уже нечего. Продолжать обстрел скоро будет нечем, а атаковать в конном строю ощетинившуюся копьями пехоту — дело неблагодарное. В мои планы «Пиррова победа» никак не входит.

Пока я раздумываю, как быть, ко мне пробиваются гиппархи Эврон и Менелай. Тысяча Эврона почти вся здесь, а вот две трети гиппархии Менелая без команды умчались преследовать бегущих фессалийцев.

Чинить разборки сейчас не время, и, пройдясь жестким взглядом по их мокрым от пота лицам, командую:

— Построить гиппархии в десять шеренг и за мной!

Не дожидаясь, когда тетрархии выстроятся в один общий прямоугольник, тыкаю коня пятками, и тот, тяжело вздохнув, трогается вперед. Рядом тут же пристраивается знаменосец, за ним трубач и поредевший отряд телохранителей.

Даю трубачу команду, и тот начинает выдувать звуки торжественного олимпийского гимна, что во все времена и для всех эллинов означает только одно — прекращение войны и перемирие на время игр. Трубач старается во всю силу своих легких, и надрывный звук разносится по полю битвы, перекрывая даже звон железа и яростный рев воинов.

Конь подо мной идет неторопливым шагом навстречу выставленным копьям. Багряное знамя полощется на ветру, блестит вышитым золотом двуглавый орел, а трубач выдувает торжественный гимн. Позади нашего маленького отряда в парадном прямоугольнике движется еще тысяча всадников, придавая моему торжественному шествию грозную мощь.

Выстроенные ряды пехоты все ближе и ближе, и я уже могу разглядеть на осунувшихся лицах выражение злого ожесточения. Бой постепенно затихает по всему полю, и я специально не тороплюсь, давая время воинам остыть, а здравому смыслу — вернуться в разгоряченные головы.