Купе разнесено. Чемодан раскрыт, на боку, рубашки и книги раскиданы по дивану. Шторы висели обрывками, одна косо ушла под сиденье. Окно цело, но это не удивительно, ведь вагоны по колониям ходят в бронированном исполнении, иначе нельзя. По потолку тянется свежий шрам, открывающий внутренности обшивки. Лампа уцелела только одна, та, что была справа, она монотонно мигала, три вспышки в секунду.

По центру купе в воздухе висел парень.

Ноги сантиметрах в пятнадцати от пола. Руки раскинуты. Глаза закрыты. Синий студенческий китель застёгнут под горло, рубашка под ним рассечена, будто кто-то когтём прошёлся по диагонали. Волосы на голове, да и на руках, стояли дыбом.

Вокруг тела дрожал воздушный столб. Он пульсировал: сжимался до спичечного коробка, растягивался почти на всё купе, снова сжимался. Из столба вылетали короткие плети. Их я почти не видел, видел только, что они делали с купе.

В дальнем углу, у окна, прикрываясь воздушным щитом, сидела женщина. Ей было лет пятьдесят, в тёмном платье с кружевным воротом. Щит она держала приличный, четвёртый уровень минимум, но всё равно тот с трудом выдерживал усиленные плети парня, отзываясь на них рябью. Голос у неё был сорванный.

— Венечка, Венечка, посмотри на маму. Венечка…

Парень её не слышал.

Я шагнул внутрь.

— Уходите. Я разберусь.

Женщина обернулась, увидела плащ и сразу выдохнула на меня:

— Это мой сын. Мой сын, вы его не трогайте, он хороший. У него просто переход…

— Не трону. Идите.

Хлыст парня прошёлся мимо, туда, где только что была её голова. Свист, хлопок, на обивке дивана ещё одна глубокая полоса.

Пропустил её, немного отклонился, и один из ударов вскользь попал по мне. Ткань плаща на левом плече разошлась по диагонали как от бритвы. Горячо.

Пробовать воздействовать на парня ментально не стал, всё равно бесполезно.

В момент перехода мага на следующий уровень мана в источнике идёт сплошной волной, и любое ментальное давление со стороны только сделает хуже. Источник подавит, даже не заметив. Маг в этом состоянии не понимает, что делает.

Если бы я попробовал это сделать сразу, как вошёл, парень бы мог убить собственную мать, даже не заметив этого. А потом, когда очнулся, не поверил бы, что это сделал он. Потому такие переходы у магов ловят заранее, сажают в каменный ящик с сигнальными рунами и кормят отваром через щель. Здесь почему-то не успели поймать момент перехода.

Надо было успокоить парня, пока он не разнёс полвагона.

Я развернулся, шагнул вперёд, присел, и следующая плеть прошла верхом, над моей головой. Ушёл на колено. Припал к полу и уже оттуда, из приседа, вынырнул рядом с парнем.

Положил обе ладони ему на виски.

Через ладонь скользнул в разум.

Внутри ад.

Источник у парня узкий, на такой напор не рассчитан. Первый уровень, только-только пройденный, сейчас его выламывало на второй. Через канал размером с игольное ушко хлестала стихия. Воздух.

Я начал разгружать источник. Направлять магию вниз, к ногам, в ступни, где крупные мышцы могли принять всплеск, погасить его без обратной волны. Параллельно магией жизни начал прижимать его сознание, успокаивая. Тихо. Тихо.

Если отправить парня в сон сейчас, до того как освобожу от магии, он не перейдёт на следующий уровень.

Источник остановится между, без опоры, ни там, ни тут, и парень просидит в таком состоянии год, а, может, больше, пока сам не разберёт, что в нём порвалось. Надо дать стихии выйти. Только потом в сон.

Студент выгнулся. Столб качнулся, сжался до кулака, растянулся до потолка. Плеть хлестнула куда-то за моей спиной, уже слабее. Я продолжал дожимать источник.

Парень выгнулся ещё раз, обмяк.

Столб полностью осел. Потоки ветра ещё ходили по инерции несколько секунд, трогали уцелевшую штору, потом затихли все разом, будто кто-то выключил вентиляторы.

Парень начал валиться на пол.

Я подхватил. Усадил на диван, ноги у него подогнулись, я зафиксировал голову на спинке, проверил пульс. Ровный, чуть медленный. Дыхание глубокое, как после тяжёлой работы. Приподнял веко. Зрачок реагирует. Губы бледные. Часов пять-шесть поспит, проснётся с тяжёлой головой, как будто квасил всю ночь. Главное, что живой и никому не навредил.

Уцелевшая лампа перестала мигать, освещая раскуроченное купе ровным жёлтым светом.

Я вышел в коридор.

Проводница, молоденькая, в форменной юбке, держала мать за локоть и что-то ей тихо говорила. Мать не слушала, она смотрела на меня с немым вопросом, боясь спросить.

Дальше стоял мужик в железнодорожной форме — начальник поезда — и пожилой врач с надетым поверх дорожного костюма белым халатом.

— Жив, всё хорошо, — сказал я.

Мать не двинулась, лишь громко выдохнула.

— Перешёл на второй, поздравляю. Часов через пять очнётся.

Врач забегал глазами с моего лица на плащ и назад. Чёрное сукно на любого гражданского медика действует как холодная вода. Я кивнул врачу на дверь купе. Он понял без слов, вошёл.

— Господин инквизитор, — мать наконец справилась с шоком. — Я могу… я чем-то могу помочь?

— Можете. Сядьте рядом. Возьмите за руку вашего сына и держите. Он почувствует поддержку.

Женщина кивнула, быстро, несколько раз подряд, и уже шагнула к купе, когда я остановил её рукой.

— Ещё один вопрос. Почему его не изолировали в момент перехода?

Она замерла, пожимая плечами.

— У его старших братьев всё проходило нормально. У мужа и у меня тоже…

— Дальше.

— У моих родителей и родителей мужа тоже… — она застыла, глаза расширились. — Дед… Мой дед. Он всегда уезжал перед переходом в какую-то глушь. Брал с собой еду на неделю. Мы думали, ему просто не по себе при людях.

— Имейте в виду: магов с опасными переходами ставят на учёт. Это не каприз инквизиции. Такие, как ваш сын, без присмотра бывают опаснее прорыва. Вернётесь домой — заявите статус в земскую управу, и всё. Никаких последствий для него, кроме того, что следующий переход встретит в правильном месте, а не в поезде. Утаить гораздо хуже: если он убьёт в этот момент кого-то, отвечать будете вы. Сейчас же дайте ему выспаться. Не будите. Если через двое суток продолжит жаловаться на головную боль, покажите хорошему магу-лекарю, пусть каналы магические подправит, но, думаю, всё обойдётся.

— Да. Да, господин инквизитор… как скажете.

Она не дождалась конца, поспешив к сыну.

Я посмотрел на начальника поезда, тот кивнул, давая понять, что доложит об инциденте куда следует.

Вернулся к себе. У двери задел косяком плечо, шикнул сквозь зубы. В купе снял плащ, бросил на диван. Рубашка под ним тоже была разрезана. Расстегнул. Порез шёл от лопатки по плечу, сантиметров двадцать. Тонкий, как от бритвы, с вдавленными краями. Кровотечение уже остановилось само: магия жизни не любит ждать разрешения. Я добавил ей ресурса, боль ушла. Через минуту осталась розовая полоса.

Плащ. Эх…

У меня лежал запасной в багажнике мотоцикла, но этот жалко: он был со специальной пропиткой от жары.

В дверь постучали.

— Да.

Проводница. Принесла чай в подстаканнике и шоколадку в фольге на блюдце.

— От нашей бригады. Спасибо вам.

— Не за что.

— Может, я могу чем-то вам помочь?

— Не надо, у меня всё есть.

Она ушла. Я же сел к окну, взял чай. На латунном подстаканнике была гравировка «ПЖД» — Пестовские железные дороги. Сделал глоток.

За окном было темно. Поля давно сменились лесами, лишь иногда в разрыве мелькал огонь дальней сторожки и сразу пропадал. Я глянул на часы. Прошло всего полтора часа, но здесь была уже ночь, выходит, поезд ехал по первому кольцу миров. В каждой колонии был свой неповторимый климат, и, что не удивительно, разный часовой пояс.

Я смотрел в окно на тени деревьев.

У каждого мага свой переход на следующий уровень. Самый плохой — как у этого студента, когда в момент перехода ты попросту не осознаешь себя и можешь причинить вред окружающим. И чем такой маг сильнее, тем большую опасность он представляет для общества.

Большинство же магов совсем не замечает переходов. Просто в какой-то день просыпаешься и начинаешь осознавать, что твой источник уже перешёл на следующий уровень.

Но есть ещё третья группа, к которой относился я. Источник в момент перехода уходит в ноль, абсолютно весь. Будто кто-то выдёргивает пробку из ванной, и всё, что у тебя было, сливается куда-то. Самое противное то, что, пока формирование не закончится, ты не можешь наполнить его никак: ни магическим кристаллом, ни чужой подпиткой.

На пятый я переходил шесть часов.

На четвёртый два.

На третий двое суток.

Логики никакой. Чем выше уровень, тем, по идее, тяжелее переход, но у меня каждый раз по-своему. Следующий будет шестой. Каким он окажется, я не знал. Может, полчаса. Может, неделя.

Потянулся к источнику, прощупывая его увеличившиеся границы после путешествия в Хельсинки. Сколько ещё до шестого, я не знал, по ощущениям, до предельных границ ещё не добрался.

А когда перейду, то на время останусь без магии. Хорошо, что есть, чем отбиться. Я невольно потянулся рукой к рунному ножу на поясе, вспоминая ощущения от последнего перехода. Когда чувствуешь себя слабее обычного человека без магии. Тело не успевает перестроиться, температура скачет, в голове шумит. Как в детстве, когда сильно заболеваешь, и всё немного плывёт перед глазами.

Я хорошо это помнил.

До инициации болел как полагается. Ангины, ветрянка, в восемь лет лежал с двусторонним воспалением лёгких. Тогда отец всю ночь сидел у кровати, держал температуру. Лечил, но не до конца. В какой-то момент я не выдержал и спросил:

— Пап, ты же врач, я знаю, ты можешь вылечить меня за минуту.

— Могу. Но тогда ты не поймёшь, от чего избавляешься. Потерпи. Инициацию пройдёшь, и не будешь болеть до самой смерти.

Я терпел.

А потом пришёл вечер, когда стало легче. Я выбрался из дома и пошёл прогуляться перед ужином вдоль берега моря.

Тогда внутри открылось вот это тёплое, откликающееся на любое движение. Первый уровень. Он зажёгся внутри и тут же истощил меня. Я упал у тропинки, в тридцати шагах от крыльца.

Что было дальше, помню урывками. Огонь, крики, смех. Человек без рубахи с осьминогом на спине. И тело, которое не слушалось. Двинуть пальцем не мог.

Очнулся уже под утро, но было поздно…

Отогнал видения.

Сделал ещё глоток чая, он уже остыл.

Вот почему я не люблю поезда. На мотоцикле думаешь о будущем и дороге. А в поезде приходит прошлое.

* * *

В Серов поезд пришёл в двадцать один ноль восемь по местному времени. Минута в минуту, вот уж точно, где надо поучиться железнодорожникам с большой земли.

Вышел на перрон под старые чугунные навесы, и в нос тут же ударил сухой южный воздух с хорошо уловимыми нотками эвкалипта и каких-то местных цветов. Сразу направился в конец состава, к багажным вагонам. «Урал» уже выкатили. Я обошёл его: бензин, масло без подтёков, давление в шинах хорошее. Расстегнул кожаную сумку на мотоцикле и положил туда порванный плащ.

До гостиницы «Звёздной» доехал минут за двадцать. Серов был небольшим, походил не на столицу одноимённой колонии, а на пригород Петербурга, да даже на ту же Гатчину. Небольшие трёх- четырёхэтажные дома, украшенные лепниной, зелёные улочки. На всех окнах массивные ставни из железного дерева, в случае прорыва дом превращается в маленькую крепость.

Пару раз мимо проезжали полицейские машины, одна даже развернулась и проследовала за мной. Но тут же передумала, видимо, рассмотрели инквизиторские номера и не захотели связываться.

«Звёздная» стояла на окраине города, прямо на тракте, ведущем к порталу в следующий круг миров. Четыре этажа, жёлтая штукатурка, над дверьми лепнина с виноградными гроздьями, массивные двери, способные выдержать удар даже крупного монстра. Скорее сломаются стены, чем эти громадины на петлях. А ведь каких-то лет пятьдесят назад, до появления железных дорог, такие вот крепости-гостиницы стояли каждые двадцать километров вдоль всех трактов. А потом потоки людей и грузов стали перемещаться по железной дороге, и вот такие анахронизмы остались только в виде развалин, уцелели только те, что были в пределах городов.

Над входом фонарь с латунной звездой. Внутри вишнёвые ковры, полированное дерево, выглядит добротно, но последний ремонт был как раз, наверное, полвека назад.

За стойкой женщина лет сорока с небольшим. Гладкая причёска, узкие очки на цепочке.

— Добрый вечер! Ищу постояльца. Григорьев Пётр Христофорович.

Она посмотрела на меня. Чуть прищурилась.

— Пётр Христофорович выехал сегодня утром. В гостиницу с тех пор не возвращался.

— Для меня, случаем, ничего не оставлял?

Она не ответила.

Тут не надо было читать мысли, чтобы понять, что женщина никому не доверяла. Я достал удостоверение инквизитора и показал в развёрнутом виде. Она выпрямилась, словно я был каким-то местным князьком.

— Для Воронова Игоря Юрьевича. Оставлял.

Женщина выдвинула ящик стола и достала конверт, но не сразу отдала, сначала сняла с крючка ключ на медной грушке с номером двенадцать и протянула всё это мне.

— Ключ?

— Номер он забронировал на месяц. Пётр Христофорович велел отдать вам вместе с письмом. Второй этаж, двенадцатый. Завтрак с шести до девяти.

— Спасибо.

Номер простой. Кровать, шкаф, стол у окна, умывальник в углу, литография Серова на стене. Я сел к столу. Положил конверт. Провёл ногтем по печати. Воск с рунами — стандартная защита от лишних глаз. Если вскроет чужой, увидит только жжёную бумагу.

Сломал печать и развернул послание.

«Привет, Игорь. Я так давно тебя ждал…»

Я прочёл ещё полторы строки, про гостиницу, про кормёжку, про прогноз на завтра, и остановился.

Христофорович никогда не пишет так. Пётр пишет, как говорит: коротко, с подковыркой, без «давно ждал». Я перевернул лист, поднёс к свету. В правом нижнем углу на просвет проступало что-то тёмное, мельче спичечной головки.

Снял с пояса рунный нож. Слегка кольнул подушечку большого пальца, капля упала на пятно.

Тут же чернила зашевелились.

«Привет, Игорь. Я так давно тебя ждал» съехало в сторону, растворилось, и проступил уже не каллиграфический почерк, а корявый, с его острыми «в» и узкими «и».

Ну и зараза же вы, Пётр Христофорович!

По телефону: «Приезжай, я тебя подожду».

А на деле: шутка, не дождался!

«Нашёл того, кого тринадцать лет искал на Сахалине. Он жив. Узник. В последние дни люди из ордена засуетились. Начали куда-то собираться, вроде как, в сторону 'Михайловки», но точно пока выяснить не удалось. Работники говорят про восьмое кольцо. Как они туда собираются добраться, не спрашивай, у меня самого глаза на лоб полезли. Но караваны с грузовиками идут один за другим, на борту техника, много припасов и люди.

Я попал в число сопровождающих. Выезжаю сегодня с колонной, думаю, дорога для наёмных в один конец, так что поспеши. Подсказки буду оставлять по нашей старой схеме, на станциях ГСМ. Помнишь, как мы с тобой за Болотным охотились? Вот так и тут.

Маршрут: портал до «Михайловки», дальше по подсказкам.

Связи не будет, рацию не беру, чтобы не светиться. Постараюсь устроить несколько серьёзных поломок по дороге, чтобы задержать караван. Возьми с собой рации, они в шкафу, и дробовик мой с патронами.

Пётр

p. s. Если покажется, что я слишком рискую, вспомни, сколько раз рисковал ты. А потом представь, сколько лет мне и как давно я ничем не рисковал. И как у меня накопилось'.

Положил лист на стол. Хмыкнул.

Эх, Христофорович…

Достал из кармана куртки карту колоний. Третье кольцо, земляной сектор, мир «Михайловка». Мир частичного присутствия: стационарных порталов три, дороги между ними есть, несколько шахт, пограничные форты, охраняющие телепорты, а так пустынный незаселённый мир. Да тут даже железной дороги нет, так как товаров проходит мало.

Глянул на часы. Двадцать два пятнадцать.

Чтобы добраться до «Михайловки», придётся проехать всю колонию № 7. На краю стола заметил таблицу с расписанием поездов. Следующий до портала в нужный мир в половину четвёртого.

Если сейчас поеду на мотоцикле, выигрыша во времени не будет. Так что до поезда лучше отдохнуть. Поезд хоть и медленный, судя по аббревиатуре, товаро-пассажирский, но к пяти утра буду на месте. Как раз к открытию врат.

Снял куртку, повесил на спинку стула. Посмотрел на плечо в зеркало умывальника: на месте раны белая нитка, когда проснусь, от неё не останется и следа.

Завёл будильник на два пятнадцать.

Лёг.

Заснул мгновенно, как будто меня выключили.

* * *

Серовский вокзал в половину четвёртого утра был тих. В кассе взял билет на себя и мотоцикл. «Урал», как и в прошлый раз, ехал в багажном. Для колоний это норма, грузопассажирские составы перевозят пассажиров, а ещё грузы на открытых платформах: легковушки, фуры, что угодно.

Вообще тут на всё это люди смотрели немного проще. Я устроился в полупустом вагоне у окна, привалился к раме и опять задремал.

Проснулся от утреннего света восходящего солнца, который ложился поперёк вагона. Я посмотрел в окно: поезд уже подъезжал к конечной станции у портала в «Михайловку».

Небольшой городок у подножия хребта, два старых форта по сторонам, рельсы упираются в тупик. Дальше бетонная площадка с телепортом: шестиугольный фундамент, две высокие колонны с рунами. Между фортами временный лагерь в палатках: мешки, ящики, детские коляски, много домашних животных.

Я свёл мотоцикл из багажного. На пункте у портала стояли трое в тёмно-зелёной форме пограничной стражи. Старший унтер, лет пятидесяти, с выгоревшими бровями и шрамом на ухе. Он посмотрел сначала на меня, на снаряжённый к поездке мотоцикл: туго набитые дорожные сумки, канистры, прикреплённый к раме дробовик.

— Куда путь?

— «Михайловка».

— Не пущу.

— Почему?

— На той стороне жёлтый уровень — опасность прорыва.

Я достал удостоверение, раскрыл. Он взял. Внимательно изучил, потом обошёл мотоцикл и посмотрел на номера. Громко хмыкнул и протянул документ назад.

— Мастер-инквизитор, тут такое дело, — он развел руками, — у меня приказ никого не пускать.

— Чей?

— Коменданта форта.

— Зови, — я убрал удостоверение во внутренний карман куртки и поправил рунный нож на поясе.

Военный кивнул молодому напарнику, тот рысцой направился к ближнему форту. Я стоял рядом с «Уралом» и смотрел, как через открывшееся окно портала «Михайловки» пошли люди. Семья с узлами. Двое мужчин в форме дорожных рабочих. Женщина с ребёнком на руках, она плакала, ребёнок молчал. За ними ещё и ещё. В ту сторону никого.

Комендант подошёл быстро. Полковник лет пятидесяти, сухощавый, на петлицах знак мага земли. Я непроизвольно считал его ауру: уверенный седьмой уровень, ещё немного — и достигнет восьмого.

Унтер отдал честь и доложился.

Полковник посмотрел на меня, оценил готовность к поездке.

— Мастер-инквизитор Воронов… Из Петербурга.

— Из Петербурга.

— По службе?

— У инквизиции нет выходных. Мы всегда на службе.

Во взгляде мужчины не было удивления, только уточнение: ты понимаешь, куда просишься?

Я понимал.

— Ваше право, мастер-инквизитор, — он вернул удостоверение и обернулся к унтеру. — Пропусти. Отметь в журнале за моей подписью. И запиши: убыл под личную ответственность.

— Есть.

Полковник снова повернулся ко мне, добавил тише:

— Если с той стороны всё же полезет, и вы окажетесь посреди дороги, спешите к южному форту. Он крепче, да и добраться туда легче. Твари, как только прорыв образуется, вечно северный форт осаждают.

— Принял.

Он кивнул и ушёл, не оглядываясь. Унтер бегло глянул на часы и дёрнул головой в сторону площадки:

— Окно через шесть минут закроется, следующий раз только вечером. Поторопитесь.

Я завёл «Урал» и подкатил к порталу, потом спешился и закатил мотоцикл в него.

Ощущения как обычно: лёгкое покалывание кожи и молниеносная вспышка в глазах. И всё, я уже дышал воздухом другой колонии во внешнем круге миров. Он был на несколько градусов холоднее и суше. Небо над стенами форта, в который я попал, было ещё тёмное.

Здешние постовые в такой же тёмно-зелёной форме проверили меня быстрее, без лишних разговоров. Просто поинтересовались, буду ли я ждать отмены тревоги или выхожу немедленно. Я настоял на немедленном отправлении. Меня сопроводил один из солдат прямо до ворот.

Форт внутри был плотно заставлен грузовыми машинами, которые тревога застала в пути. Перемещать их назад в Серов было накладно, ведь каждый переход требовал затрат магической энергии, вот их и загнали к дальней стене форта, людей же от греха подальше переместили. В форте остались лишь военные, целью которых была охрана стационарного портала.

Все офицеры в форте, которых я успел увидеть, были магами стихий. Работали слаженно, никакой суеты, проверяли снаряжение так, словно делали это уже раз десять за сегодня. Такое поведение бывает у людей, у которых прорыв, это не событие года, а рабочая неделя.

Одна из створок немного приоткрылась, выпуская меня наружу.

Я выкатил «Урал» за ворота, ещё раз всё проверил и наконец поехал.

Трасса тянулась на юго-запад серой лентой превращённого в камень песка. Справа гряда каменных зубов, слева равнина с редкими кустами. Воздух постепенно раскалялся от медленно ползущего вверх солнца. Мир «Михайловки» был подобием пустыни: ночью здесь холодно, днём жарко, а воздух сухой. До следующего телепорта в другой мир около трёхсот пятидесяти километров по пустынной дороге. Если ехать на крейсерской, то около четырёх часов.

Проехав первую сотню километров, я сбросил скорость на плоскогорье.

В трёх километрах правее с неба ударил столб света. Желтовато-молочный, со светящейся сердцевиной, он прошил воздух и встал в пустыню, поднимая взвесь песка и камней. И тут же в нижний его край начали стремительно падать тёмные точки, это были монстры.

Второй столб встал в километре за спиной, у самой дороги.

Небо окрасилось ещё дюжиной светлых пятен, уже через минуту они превратятся в такие же лучи прорыва.

Тут же в памяти всплыли документы из особняка Латти, производство артефактов и алхимии.

Караван шёл этой дорогой. Пётр где-то там, и тот, кого я тринадцать лет считал мёртвым, тоже там.

Если повернуть назад, то добраться до южного форта я смогу только через неделю. За это время сектанты уйдут далеко в восьмое кольцо, а следы поглотит время. Я их больше не найду.

До северного форта сто километров, час езды на пределе, и я буду в безопасности, до южного двести пятьдесят.

Я повернул ручку газа и рванул вперёд.