Снизу проплывал Тихвин. Узелок путей, крыши, серые корпуса депо. Потом пошли болота, чёрные извивы речек, леса без просветов.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Не спалось.

В голове всё ещё зал заседания, приподнятый уголок губ Громова, чёртова пуговица Пономаренко, зажатая у него в кулаке. И голос Софьи Михайловны: «Ваши родители умели ждать».

Ждать.

Всю жизнь мне казалось, что всего добиваюсь сам, привык к этому. А тут выходило, что меня постоянно двигали в нужную сторону: то наставник Пётр после смерти родителей, то вот сейчас игроки покрупнее. А я словно пешка на доске, которая ходит лишь вперёд.

М-да…

Ладно. Буду разбираться на месте.

Сосед слева ёрзал уже минут двадцать. Подтягивал ремень, одёргивал край плаща, снова подтягивал ремень. Я в какой-то момент приоткрыл один глаз.

Молодой. Лет двадцать пять. Плащ чёрный, но ещё жёсткий, с фабричными складками, обмяться не успел. В петлице новая, только что прикрученная эмблема. Парень сидел прямо, как на экзамене.

Я снова закрыл глаза.

— Простите, — раздалось сбоку.

Не ответил.

— Вы же мастер-инквизитор Воронов? — голос тихий.

— Да, — буркнул я, не открывая глаз.

Судя по звуку, он опять подтянул ремень.

— Извините, не хотел беспокоить.

Я кивнул. Показалось, что отвязался.

Самолёт шёл ровно. Двигатели тянули на низкой ноте, и я потихоньку начал проваливаться в дрёму.

Минут через пять сосед снова заёрзал на месте. Повернулся к сидевшему через проход. Там был третий плащ, постарше, лет сорок, скорее всего, магистр. От виска до скулы у него тянулась безобразная отметина, оставленная когтями какой-то магической твари. Шрам так и не зажил, такое бывает, и с этим надо смириться.

— Вы за кольцо? — спросил молодой.

— За внешнее.

— Надолго?

— Надолго.

Шрамированный явно отвернулся, так как разговор заглох.

Молодой попытался ещё раз, с одним из экспедиторов, сидевшим впереди. Тот, не поворачивая головы, буркнул что-то вроде «не мешай». Кто-то из пассажиров недовольно хмыкнул. Тихо, но мой сосед явно услышал.

Он сел ровно. Пальцы снова трепали край ремня.

Я открыл глаза.

— Первый раз?

Сосед вздрогнул так, будто его окликнули в очереди на экзамен.

— Что?

— В колонии, первый?

— Да, — выдохнул он. — В центральную еду. Ротация.

— А дальше куда?

— Пока не знаю. Зависит от распределения в штабе. Говорят, могут и в столице оставить, а могут в какую-то внутри колец отправить. А вы, простите, куда?

— Во второе, ненадолго, а потом — куда будет нужно, — сказал я.

Парень сглотнул.

— А вы сами… не первый раз уже?

— Пару лет прослужил там.

Он помолчал. Потом спросил осторожно, как будто ступал на тонкий лёд:

— А порталы… как через них?

Посмотрел на соседа. Лет ему было даже меньше, чем я подумал поначалу. И если парня сейчас не отвлечь, он за полёт сломает этот чёртов ремень в кресле.

— Не страшно, — сказал я, — щекотно.

— Щекотно?

— При переходе в центральную колонию повезёт, если заметите, как фиолетовая дымка на секунду проходит через вагон. По ощущениям кожу покалывает, будто статику собрал. И всё. Потом за окном другое небо.

— Сразу другое?

— Сразу.

Он выдохнул. Видно, представлял себе что-то сложнее.

— А если между колониями?

— Всё то же самое. Внутри трёх колец маршруты скучные, типовые телепорты, и все связаны железнодорожной сетью. А вот настоящая жизнь начинается за внешними мирами.

Я отвернулся к иллюминатору. Под нами тянулись сплошные волны лесистых холмов. Продолжил, не торопясь, как объясняют ребёнку дорогу до ближайшей станции.

— Большая земля это здесь, кусок материка Евразия. Под Уралом, на сто метров вниз, телепорт. Открыт ещё при Петре Великом. Оттуда перекидывает в первую колонию. Центральная колония — или «Точка» — самая маленький мир из всех, но самый густонаселённый. Там только один город, Новогородск, — столица всех колоний.

Он слушал так, будто я рассказывал не общеизвестное, а раскрывал семейную тайну.

— Из Новогородска два телепорта. Дальше первый круг. Там миры «Екатеринино» и «Павловск». Из каждого ещё два. Это уже второй круг. И так дальше.

— На каждом круге в два раза больше миров, — задумчиво сказал парень.

— В школе проходили? Хорошо, — невольно улыбнулся я.

Он чуть приободрился.

— А где опасно?

— За внешним кольцом, то есть за колониями третьего круга. Там людей меньше, миры большие. Вычищать от тварей целый мир долго. Десятилетиями чистят, а потом — фигак — волна тварей, и всё сначала. Дальше как получится: где-то маги успевают укрепиться, где-то орды успевают загнать обратно.

— А дальше? Слышал даже за десятое кольцо экспедиции ходят.

— Ходят, — я посмотрел на соседа, — но я вам на всякий случай рассказывать об этом не буду. Чтобы вам не снилось.

Он натянуто улыбнулся.

— А мотоцикл у вас в отсеке?

— В отсеке.

— Это ваш или служебный?

— Мой.

— Я слышал, что на них в колониях опасно.

— Особенно тем, кто ездит один.

Он понял и замолчал.

Я снова прикрыл глаза.

Парень, благодаря нашему разговору, поуспокоился, рот наконец закрылся, а пальцы прекратили ломать ремень.

Часа через три внизу начались настоящие горы. Серо-зелёные, с проплешинами скал. Лес до горизонта, чёрные извилистые реки.

Потом в лесу появилась прямая линия, отчётливо видная сверху: вырубленная полоса.

Железная дорога. Двухпутка. Потом ещё одна. Потом третья. Вскоре внизу вместо леса пошёл узел путей, десятки нитей, сливающихся в громадное веретено.

— Подлетаем, — сказал пилот по громкой.

Я посмотрел на часы. Девять двадцать. Тут же повернул на два часа вперёд.

Чусовой.

С самолёта он не был похож на город, скорее на завод, к которому случайно пристроили дома. Рельсы и дороги всё расползались от центра этого города. Пассажирский вокзал — огромное здание с двумя башнями, и вокруг него пространство, забитое поездами. Грузовые пакгаузы, ленты транспортёров, краны. Аэродром с четырьмя полосами, на двух посадка. На стоянке два военно-транспортных самолета с медвежьей эмблемой на борту.

А на северной окраине два десятка причальных мачт. На половине болтались дирижабли, в основном грузовые, и два тонких, пассажирских. От одного тянулась к земле решётчатая ферма: разгружали контейнеры, подхватывали краном.

Молодой инквизитор вгляделся в иллюминатор.

— Ого!

— Третий город в империи по населению и первый по товарообороту. Всё, что идёт в колонии и обратно, идёт через него.

— Дирижабли зачем? — удивился он. — Железка же.

— Железка до определённой широты. Севернее Печоры и восточнее Томска дорог мало, а возить надо. Дирижабль берёт много. Особенно если пилот маг воздуха. Подгонит себе попутный и в два раза против паспортной грузоподъёмности возьмёт.

— Интересно.

— Ну ещё бы!

Самолёт пошёл на снижение. Уши заложило, я продулся.

Сели. Бортинженер открыл боковой люк.

— Мастер Воронов, — окликнул меня один из экспедиторов, — ваш мотоцикл выкатим прямо к маневровому. Там и подпишем документы.

— Идёт.

Взял сумку с вещами и рюкзак с подарочками от Киселёва, которые он вручил при посадке, и вышел. Молодой тенью пошёл за мной. Я не прогонял.

С полосы нас быстро доставили к спецсоставу из трёх крытых вагонов и открытой платформы. Он должен доставить нас на центральный железнодорожный вокзал, граничащий со зданием телепорта. «Урал» уже катили по наклонному трапу на платформу. Парни там работали быстро, привязали его ремнями за раму.

Один из экспедиторов выдал мне квиток.

— Мастер, не переживайте. Доставим в лучшем виде.

— Хорошо, — быстро кивнул я, отворачиваясь от мотоцикла. — Встречу в Новогородске у грузового шлюза. Принимать буду сам.

— Понял, мастер.

Мы прошли в пассажирский вагон. Маленький, на дюжину мест, обшивка кожей. Поехали. Состав катился неспеша, ехали до центрального вокзала минут двадцать. Молодой сидел напротив и смотрел в окно, как собака, которую первый раз везут загород.

Пассажирский вокзал огромный. Рядом такое же по размерам здание телепорта, построенное в том же имперском стиле: колонны, стеклянный купол, на фронтоне двуглавый орёл. Внутри телепорта — таможня, очереди к лифтам, непрерывный поток людей.

Инквизиция шла вне очереди. Пропуск, проверка документа, кивок.

Молодой с непривычки растерялся и застрял у одной из стоек, пропуская кого-то из гражданских. Потом всё же догнал меня у лифтов.

Грузовые товары отправляли отдельно, по железнодорожной спирали, уходившей на глубину.

Пассажиропоток спускался к телепорту на огромных лифтах, пять на пять метров, их в главном зале было двадцать. Внутри приглушённый свет, кожаные петли вдоль стен, поручни на потолке. Над дверью горело циферблатное табло со шкалой от нуля до ста пяти.

Человек на входе в лифт поторапливал всех проходить внутрь. В какой-то момент резко прервал поток и дал отмашку на закрытие дверей.

После этого на панели зажглась красная лампочка, а работник в серой форме и белой каске молча повернул рычаг вниз.

Желудок провалился.

Молодой инквизитор рядом побледнел.

— Нос зажми и продуйся, как в самолёте. Уши отпустит.

Он судорожно кивнул и тут же зажал нос.

Лифт нёсся вниз, в узкой щели между створками дверей то и дело мелькали редкие лампы. Где-то в костях начинало гудеть.

Стрелка дошла до ста пяти, раздался звонок.

Остановка.

— Выходим, не задерживаемся, — сказал работник, возвращая рычаг в центральное положение, и открыл двери.

Пять из шести галерей подземной станции были ярко освещены жёлтыми лампами. Кругом мрамор, на колоннах, поддерживающих свод, множество барельефов, посвящённых жизни в колониях. Шестой был закрыт здоровым полотном и, судя по доносившимся звукам, там велись ремонтные работы.

Молодой инквизитор смотрел по сторонам с лицом ребёнка, впервые попавшего в зоологический музей.

Дальше большой зал. У дальней его стены стояли две здоровые каменные колонны метров шесть высотой и примерно два в диаметре. Они были исписаны рунами, которые светились и пульсировали, будто в такт с биением моего сердца. Между колоннами был открыт портал в другой мир. Он был похож на зеркало, отражающее только фиолетовый цвет.

У турникета, отделявшего зал от перрона, стоял мужчина в форме железнодорожника. Серый китель, фуражка с золотой кокардой, в одной руке свёрнутый красный флажок, под мышкой планшет с бумагами. На портал он даже не смотрел. Сверялся с наручными часами, что-то отмечал карандашом, потом зевнул, прикрыв рот кулаком.

Вскоре в центре портала возник водоворот света, он расширялся, а на зеркале появлялись всё новые и новые цвета.

Мгновение — и начали прорываться яркие лучи.

У-у-у — раздался громкий гудок.

Из зеркала выехал маневровый с пятью крытыми вагонами. Свернул налево, к складам. Ещё гудок.

Следом пассажирский. Этот направо, к перронам.

Железнодорожник у турникета неторопливо развернул флажок и поднял его над головой.

— Посадка на Новогородск, шестой путь, — объявил кто-то сбоку.

Народ двинулся.

Молодой моргал и не дышал.

— Пошли, — сказал я.

Сели в четвёртый вагон. Мягкие сиденья, откидные столики. Я сел у окна по ходу движения. Парень напротив.

Через десять минут вагон полностью наполнился пассажирами. Раздался гудок, и поезд тронулся.

Фиолетовая дымка прошла сквозь вагон.

Кожа на секунду покрылась мурашками. Потом отпустило.

Сосед сидел с приоткрытым ртом.

— И всё? — спросил он.

— И всё.

За окном был уже другой мир. Небо выше, солнце ярче. Виднелись каменные стены, быстро расступающиеся в стороны, железнодорожные пути веером, появились пакгаузы, казённые здания в три этажа. Как только прошли многочисленные развязки, поезд ускорился.

— Вот это скорость, не ожидал, — удивлённо сказал сосед, глядя на стремительно проносящиеся за окном пейзажи центральной колонии.

— Поверь, есть ещё быстрее, — не смог сдержать улыбки я, вспоминая, как сам впервые ехал по колониальной скоростной железной дороге.

Через час поезд прибыл на центральный вокзал Новогородска. Людей здесь было побольше, чем в Чусовом, одеты все легче, чем на большой земле, климат мягче.

Я вышел и сразу направился к служебным платформам, где экспедиторы должны были перегружать архивы. Молодой инквизитор шёл рядом, не отставал, его уже встречали коллеги.

— Игорь Юрьевич, — сказал парень. — Спасибо.

— За что?

Он пожал плечами.

— Не за что, — сказал я. — Удачи.

— Спасибо.

Экспедиторы быстро проследили за перегрузкой документации с поезда в бронированный грузовик с эмблемой ордена. Потом выкатили мой «Урал». Подписался. Ещё раз обошёл его кругом. Нормально.

Выкатил «Урал» на служебный пандус, спустил до стоянки. В кассе взял билет до Серова на себя и грузовой на мотоцикл. Ближайший поезд был через сорок минут. «Скоростной экспресс Новогородск — Павловск — Серов», прибытие в двадцать один ноль пять по колониальному.

Я сверил часы. Вот так: рассчитывал быть только через двое суток, а доберусь до Петра за одни.

Покатил мотоцикл к грузовому вагону в конце состава.

Поезд был вылизанный, серебристый и низкий, похож на нож. Ничего общего с теми тяжеловесами, что ходят по большой земле. В колониях постоянно возникало ощущение, что находишься в другой стране, всё иное и лучше. Хотя империя одна, но тут жизнь течёт немного по иным правилам.

Зашёл в купе. Всё, вроде, точно такое же, как и на большой земле, но качество здесь было на высоте.

Пестовские железные дороги в колониях были особенными. На большой земле у железной дороги было три хозяина: империя, армия и казна, и каждый тянул в свою сторону. А князь Пестов сказал: дороги, шпалы, поезда, вокзалы, телеграф — всё моё, отвечаю лично. И отвечал.

Рельсы делали его литейные заводы, вагоны собирались на мануфактуре в «Яковлевке» из лучших колониальных материалов: клееного кедра и лёгкого сплава, колёсные пары — из стали с добавлением магниевой руды, поэтому они не проседали под нагрузкой даже на третьем десятке тысяч километров. Скоростные сцепки на четырёх осях с магнитными замками не скрипели.

Скорость. На материке «Николаевский экспресс» гнал со скоростью в сотню километров в час, и казалось, что он летит. В колониях обычный междугородний поезд стабильно развивал скорость до ста сорока километров в час, а скоростной до двухсот пятидесяти.

Расстояние между тремя колониями вместе со временем на проход между порталами от Новогородска до Серова преодолевалось за три с половиной часа, а не за двое суток, как-то же расстояние на большой земле на какой-нибудь Подольской линии.

Расписание у Пестова соблюдалось неукоснительно. За минуту опоздания машиниста лишали жалованья, за десять — увольняли. Поэтому и не опаздывали. За границей над этим смеялись и не верили.

Я сел у окна, открыл бутылку с водой, налил в стакан и отпил. Вода была вкусная, словно не колониальная, а карельская из колодца на участке Петра.

Состав мягко тронулся вперёд, вагон даже не дрогнул. Скорость набирали ровно и довольно быстро. За окном потянулись многочисленные окраины самого большого города в колониях.

Горизонт казался ближе, чем дома. Небо чуть розовое, без привычной северной серости.

Я закрыл глаза.

Стук колёс тут был другой. Плотнее, короче. Не «тук-тук-тук», а ровное «та-та, та-та», без долгих пауз. Под этот ритм меня повело.

Сколько я дремал, не знаю. Точно больше часа.

Разбудил меня крик.

Мужской голос орал так, как будто его заживо резали.

Вагон трясло.

И это было не из-за рельс.

По лампочке в купе прошла еле заметная рябь, будто её кто-то шлёпнул ладонью. В воздухе запахло гарью, послышались громкие хлопки открывающихся и закрывающихся створок дверей.

Я сел прямо, глубоко вдохнул, усиливая восприятие.

Источник внутри слегка вибрировал, такое бывает, когда где-то рядом происходит сильный выброс магической энергии.

По коридору кто-то громко пробежал рядом с моей дверью.

Я встал, одёрнул полог плаща, вышел.

Проводница с белым лицом и двое мужчин в штатском. Один тёр глаза, кажется, в них попала пыль или мелкий мусор. Второй прижимался к стенке.

Из третьего купе тянуло сильным воздушным потоком, словно там был настоящий шторм. Как только я вышел, дверь за спиной хлопнула от сквозняка, и меня затянуло в воздушную трубу, которой сейчас оказался коридор.

— Инквизитор. Что у вас? — сказал я проводнице.

Она кивнула, не отрывая глаз от двери.

— Там студент, ехал с матерью. Ему стало плохо и… и вот…

Дверь третьего купе громко захлопнулась, потом опять отворилась, и новая порция ветра чуть не сбила нас с ног.

Я сделал шаг вперёд.