«Иж Вега» легко набирал скорость, сегодня я впервые за сезон выкатил его из гаража.

Главным козырем «Веги» всегда был бешеный подхват с самых низов. Она была лёгкой, по-настоящему злой машиной, созданной резать встречный ветер. Руль едва заметно вибрировал. Резина стояла новая, ещё не прикатанная, со скользким заводским глянцем, так что в повороты я пока входил с осторожностью. Но стоило лишь слегка открутить ручку газа, как мотоцикл мгновенно отзывался живым, хищным биением мотора.

Я вжался в седло.

Почти год не ездил на нём, но тело само вспомнило острую рулёжку «Веги».

Выехал со служебной стоянки, пропустив чёрный микроавтобус с гербами Ордена Инквизиции, возвращающийся с вызова.

Вскоре Гатчина осталась позади. Я вырулил на псковскую трассу и добавил газа. Жаркий июльский воздух ударил в лицо. От раскалённого асфальта поднималось густое дрожащее марево. На горизонте дорога плавилась, расплывалась и словно двоилась в текучем зеркале жары.

Небо над трассой ясное, без единого облака, солнце жарило на полную. Июль в этих краях самый жаркий месяц в году, и сейчас это пекло чувствовалось как никогда.

Почти сразу я ушёл в левый ряд и пошёл на обгон. Сначала обогнал пузатый «ГАЗон», загруженный сеном так, что не было видно кабины. За кузовом тянулся шлейф мелкой трухи, но я проскочил его, не сбавляя хода. Следом миновал пылящие по обочине тракторы, возвращающиеся с полей. Затем несколько легковушек и колонну военных автобусов, везущих охотников на монстров к западной границе. «Вега» проскальзывала между машин легко, почти игриво.

Дальше вереница из трёх грузовиков. Обошёл их разом на длинном подъёме, выбрав момент пустой встречки, и снова вырвался на оперативный простор.

В носу щипало, глаза слезились от плотного встречного потока. Я улыбнулся.

Вот оно. Настоящее.

Аттестации, бланки, зелёные штампы, подставы Пономаренко — всё это осталось там, в Гатчине. Здесь была лишь дорога, ветер и небо. И я один. Без напарников, без начальников, без бумаг. Только мотоцикл, мана в источнике, а на поясе револьвер и рунный нож.

Я ехал и думал о даре, который открылся у меня на пятом уровне. Красный контур. Я так и не понял до конца, как он работает. Точнее, думал, что понял, но потом всё снова перевернулось с ног на голову.

Ещё несколько недель назад я и представить не мог, что буду видеть одержимых на расстоянии. Но оказалось, что вижу не всех. Только определённый вид одержимости: «сосуществование». Два существа в одном теле — душа реципиента и иномирец. Один из самых отвратительных вариантов. Демон, вселившийся в человека, выдавливает настоящего хозяина на задворки разума, пользуется его памятью, живёт его жизнью и медленно тянет из него живительную силу.

Я стиснул руль.

Луга осталась позади, трасса тянулась на юг. По обе стороны дороги зелёные поля, такие яркие, что резало глаза. Кое-где уже колосилась пшеница. Перелески, одинокие деревни, белые стволы берёз у колодцев…

Но были и другие иномирцы, которых мой дар не определял. Так называемый вид «экстирпации»: душа реципиента поглощена пришельцем или изгнана ещё до вселения. Именно такие попадались мне в Курортном и в Хельсинки. Значит, дар нужно развивать дальше, научиться видеть и их. Вот только как? Я пока не знал.

Инструкции ордена на этот счёт были чёткими, отточенными за столетия борьбы с иномирной скверной:

Нашёл попаданца — изгони.

Не можешь изгнать — доставь в орден.

Не можешь доставить — уничтожь, не колеблясь.

Просто. Без оговорок.

Но как же тогда Красин?

Попаданец. И при этом под покровительством не только ордена, но и самого Императора. Значит, он был настолько полезен империи, что с ним не просто смирились, а возвысили. Выходит, в стране существовали попаданцы, которых терпели и даже использовали на благо короны. Но это никак не вязалось с догматами ордена.

Я прижался к баку и прибавил ходу. Обошёл пару грузовиков, скрываясь за холмом, где дорога плавно пошла вниз, к речной долине. Впереди блеснула тёмная гладь воды. При въезде на мост пришлось сбросить обороты: старые доски настила гулко и дробно прогрохотали под колёсами. Когда по обе стороны потянулись пыльные улочки городка Дно, я понял, что почти на месте.

Южнее начинались обширные владения Комарова.

В первой же крупной деревне у перекрёстка я заприметил приземистое деревянное здание с вывеской «Бакалея». Рядом, прямо в дорожной пыли, стояла старая «Волга». Её передние колёса взгромоздились на толстые сосновые плахи, сложенные аккуратной лесенкой. Такая самодельная эстакада заменяла владельцу ремонтную яму. Капот был задран, а из-под ржавого днища торчали ноги в кирзовых сапогах.

Я затормозил и заглушил мотор. Слез с мотоцикла, с наслаждением разминая затёкшие ноги и спину. Всё-таки четыре часа в седле это тебе не на орденском стуле штаны просиживать.

Подошёл к авто.

— Помощь нужна?

Из-под машины неуклюже выбрался мужик. Лет сорока, на щеке мазутный след, руки по локоть чёрные от старой смазки. Увидел плащ — и весь как-то сжался. Так всегда: инквизиторская форма действует на людей как ледяной душ. Одни замирают столбом, другие начинают говорить слишком много и слишком быстро. Этот замер, сглотнул и неуверенно буркнул:

— Да тут… шланг топливный лопнул. Бензин течёт, не завести. А до города пилить и пилить, ни куска резины запасного, ни хомута…

Я молча кивнул, вернулся к «Веге» и порылся в седельной сумке. Достал кусок армированного мотоциклетного бензошланга и пару металлических винтовых хомутов.

— Давай сюда, — я отстранил мужика, аккуратно перекинув полу плаща, чтобы не измазать сукно в грязи.

Достал рунный нож, который в моей руке тут же полыхнул синим, срезал лохмотья старой резины со штуцера карбюратора. Натянул новый шланг, накинул хомуты и туго затянул их мультитулом. Дел на три минуты.

— Крути стартер.

Мужик нырнул в салон. «Волга» натужно чихнула, выплюнула сизый дым и ровно затарахтела.

Водитель выбрался наружу.

— Только я одного не понял: а зачем ты машину приподнял?

Горе-шофёр растерянно пожал плечами.

— А вы точно инквизитор? — спросил он, глядя на двигатель и всё ещё не веря, что колымага завелась.

— Мастер-инквизитор Воронов.

— Чудны дела… — мужчина стёр пот со лба тыльной стороной грязной руки, оставляя новый мазутный след. — Ну, чем тогда могу помочь инквизитору, который так в технике разбирается?

— Помещика Комарова знаешь?

— Григория Ильича? — мужик отвёл взгляд и начал нервно вытирать руки промасленной ветошью. — Ну, что тут рассказывать-то…

— Рассказывай как есть, — велел я, незаметно скользнув в верхний слой его мыслей. Там царил сумбур из уважения к барину и липкого первобытного страха.

— Он хозяйство принял после того, как родители померли. Ну как принял… у родителей двое сыновей было, но досталось всё Григорию, он старший. Он за хозяйство взялся, но не потянул. Ну и запил по-чёрному.

Мужик замолчал, явно не желая продолжать.

— Дальше, — с нажимом произнёс я. — Не бойся.

— Этой зимой он пить бросил. Сестра моя у него в имении прислуживает, рассказывала, что рухнул спьяну с крыльца, голову пробил. Чуть богу душу не отдал, а как лекари его в чувства привели — словно подменили человека. Совсем другой стал, понимаете?

— Другой это какой?

— Управляющий у него был, Сергей Хотин. Зверь, а не человек, со всех три шкуры драл. Зимой семьи с малыми детьми за долги на мороз выгонял, а барин знал да помалкивал. А новый этого Хотина в первую же неделю взашей выгнал. Сказал: «Убирайся, пока ноги целы», — мужик усмехнулся, но без особой радости. — Недоимки всем семейным простил, дорогу вот чинить обещал, школу строить начал. Мужики за него теперь горой.

— Тогда чего ж ты боишься? — я прищурился. — Чего в своей деревне не ночуешь, где хозяйство, а каждый вечер в город мотаешься?

Мужик тяжело сглотнул.

— А откуда вы… — он осёкся, бросив затравленный взгляд на мой плащ. — А, ну да. Инквизиция. Ясное дело… Мрут у нас мужики по ночам. В той деревне, что к барскому лесу ближе всего. Вот я к брату в город и езжу ночевать от греха подальше.

— Это ты про пропавших охотников? — спокойно уточнил я.

Мужик замер. Рука с грязной ветошью так и застыла в воздухе.

— Охотники, да. Но и местные мужики умирать начали. Двое преставились: Лёха Воробьёв да Сашка Крестов. А месяц назад ещё и мельник.

Мужчина посмотрел на меня испуганными глазами и тут же торопливо выдавил:

— Вы только не подумайте на помещика! Григорий Ильич ни при чём. Он в церковь ходил, по убиенным молитвы читал. Плакал. Убивался очень, когда всё это началось.

— Плакал? — переспросил я. — Так же, как когда за пропавшими охотниками в лес ходил?

— А вы откуда… — водитель нервно провёл грязной тряпкой по лицу, лишь сильнее размазав мазут по щекам. — В конце зимы повадилась тут стая волков бродить. А, может, и твари какие от западной границы до нас добрались. Вот помещик и нанял вольных охотников на зачистку. Они ушли в лес и с концами. Барин сам их искал. Вернулся хмурый. Сказал только: «Моя вина. Недоглядел».

— И плакал так же, как по мужикам погибшим?

— Плакал, — мужик тяжело вздохнул. — По чужим-то людям! До зимы он бы и пальцем не пошевелил их искать. А тут сам пошёл, только на ночёвку возвращался.

— Ты знал кого-то из этих охотников?

— Жеку — да. Он сосед брата моего в городе. Его с напарником как раз наша сестра Юлька, что сейчас у барина экономкой служит, и присоветовала, они оба из бывших военных, — мужик снова вздохнул.

— А с мельником что стряслось? Гончаров его фамилия, верно? — без труда прочитал я в мыслях мужика, стоило тому подумать об умершем.

— Знахарка наша сказала, что сердце не выдержало, — мужик недоверчиво помялся. — Да только мельник крепкий был. Сорока не исполнилось, сроду на здоровье не жаловался.

— Следователи приезжали?

— Как охотники пропали — да. Урядник из Пскова на пятые сутки прикатил, чаю с Григорием Ильичом попил и уехал назад в город.

К магазину подкатил мопед. За рулём парень лет четырнадцати в красной кепке и с пустым синим рюкзаком на спине.

— Ой, одну минутку, это мой оболтус, — спохватился мужик и поспешил к подростку.

Парень с опаской косился в мою сторону. Они быстро перекинулись парой фраз, и подросток резко газанул, развернул мопед и помчался назад.

Походу, решили барина предупредить.

Я вопросительно посмотрел на мужика. Тот аж побледнел, попытался что-то выдавить из себя, но было и так всё ясно. Махнул на него рукой и поднялся в сельский магазин.

Купил бутылку воды, выпил её залпом прямо у входа, выкинул в урну. Сел на мотоцикл и ещё раз посмотрел на горе-водителя.

— Как я понял, имение Комаровых там, куда умчался твой сын на мопеде?

— Да, да, — закивал мужик, не моргая. Я завёл «Вегу» и поехал.

Ехал неспешно: до усадьбы недалеко, да и направление было ясно. Впереди, надсадно ревя и выжимая все соки из своего драндулета, летел парнишка. Его синий рюкзак отлично был виден издали, служа мне хорошим ориентиром. Я крутанул ручку газа, и «Вега» рванула вперёд.

Через минуту я уже обогнал парня и въехал на территорию поместья. Нужно было пообщаться ещё с кем-нибудь из людей помещика.

Припарковав мотоцикл, я увидел, как во двор с досадой влетел подросток на мопеде. Он зыркнул на меня со смесью обиды и страха, бросил технику недалеко от ворот и помчался в сторону открытого сарая, откуда доносился мерный металлический стук. Ну и пусть бежит.

Барский дом явно знавал времена и получше. Внешне он выглядел неплохо, но краску обновляли последний раз лет десять назад. Высокие окна с белыми наличниками, стены бледно-фисташкового цвета, немного облезшие от времени.

Я подошёл к крыльцу. Навстречу вышла женщина в фартуке. Заметив мой плащ, она мгновенно подобралась.

— А помещика нету, он это…

— Где?

— На рыбалке, на речке. Не велел беспокоить.

— А где речка?

Она махнула рукой куда-то вправо, в сторону сада, за которым виднелась водяная гладь. Тут же заметил пацана с мопеда: он стремглав нёсся от сарая прямо через сад. Значит, барин и правда там.

Ничего, пусть бежит. Помещик от инквизиции всё равно не скроется. Разве что сам навстречу выйдет. Так мне же лучше, меньше по кустам искать придётся. А пока здесь людей опрошу да картину полную составлю.

— Вы, насколько я понимаю, Юлия? Экономка?

Женщина кивнула.

— Замечательно. С вами я и поговорю. Расскажите-ка мне про вашего Григория Ильича.

— А что тут рассказывать? Барин как барин.

— Говорят, раньше скверный был, а сейчас вроде как хороший.

— Это да. К людям хорошо относиться стал, да и вежливый, тихий. Спрашивает: «Не желаете ли чаю, Юлия? Может, со мной попьёте?» Я сначала думала, шутит, а он серьёзно. И ведь не пьёт алкоголь совсем, в завязке. Ни грамма. У него там настойки, коньяки дорогие стоят, подарочные, а он даже не притронется. Читает много, почти всю библиотеку за весну перебрал.

— Артефакты носит?

Она прикусила губу.

— А откуда вы…

— Я инквизитор. Я многое вижу.

— Артефакт на шее носит под рубашкой, не снимает. Спросила я как-то, откуда он, а Григорий Ильич говорит, что семейная реликвия. Но я-то тут служу давно, помню, что раньше он его не носил.

— Сколько макров уходит на подпитку этого артефакта? — надавил я.

Женщина заюлила, попыталась уйти от ответа.

— Не вздумайте мне врать. Я это вижу.

— Около пяти в месяц… средних. Иногда больше. Я счета не видела!

Пять средних макров это много для стандартного артефакта защиты. Хотя у попаданца с вокзала жрал аж двадцать. Значит, скорее всего, Григория орден в оборот ещё не взял.

— Приезжали к Григорию Ильичу гости какие-нибудь подозрительные?

— Да… — выдавила экономка, с опаской покосившись на меня.

— Мне, может, вас ментально допросить?

— Нет, нет… всё расскажу, — запричитала Юлия. — В марте приезжали господа какие-то со столицы. Вот после них артефакт и появился.

— Ясно. Речка, насколько я понимаю, за садом?

— Д-да… За яблоневой аллеей, вниз по склону, там увидите.

— Спасибо, вы очень любезны, — кивнул я.

Развернулся к яблоневому саду, обходя здоровый сарай, в тени которого сидела на бревне старая женщина. Ей было лет семьдесят, на голове тёмный платок, из-под которого выбивались седые пряди. Несмотря на июльскую жару, на ней была толстая шерстяная кофта: старикам всегда холодно. На коленях лежал моток пряжи, в руках ритмично мелькали спицы.

Стоило мне подойти, как женщина подняла глаза. Она смотрела так, как смотрят на гонца, принёсшего дурные вести: немного прищурив левый глаз.

— Инквизиция, — представился я.

Старуха не шелохнулась.

— По душу барина пришли? — тихо спросила она.

— Возможно. Я присяду?

— Лавка большая, садитесь, милок.

Я сел. Она помолчала, руки замерли на коленях, а затем пальцы снова заскользили по спицам. Через полминуты женщина заговорила сама.

— Прежний барин Гришку Обуха сгубил. Они из-за пасеки поспорили, а через неделю Обух помер. Сердце, сказали. Но мы-то знали, что он мужик здоровый. И Петьку сгубил.

— А его за что?

— Смотрел на барина косо из-за жестокого обращения, вот, видно, и досмотрелся, — она тяжело вздохнула.

— А нынешний?

— А нынешний мне дров привёз на зиму. Сам купил. Старый бы даже не подумал. Сказал мне: «Зимой, бабка, спокойна будь». Значит, эту зиму переживу точно.

— Не боитесь его?

— Боюсь.

Она перестала вязать и посмотрела на меня без всякого смущения.

— Прежний хоть и убивал, но свой был. С ним всё понятно было. А этот… этот хороший, справедливый. Дрова привёз, недоимки простил, но чужой.

Она снова перевела взгляд на спицы и быстро задвигала ими.

— Мне семьдесят пять. Я таких людей раньше не видела, чтоб и хороший, и свой. Не знаю. Охотников он тогда нашёл в лесу.

Пальцы старухи замерли.

— Нашёл, нашёл, — продолжала бормотать она. — Я по глазам его видела, что нашёл, но не сознался. Я не говорила никому, это я вам, инквизитору, расскажу как на духу.

Ощутил страх, который женщина испытывала, обратившись к своим воспоминаниям.

— В мае я пошла сажу раскидывать от сожжённых весной по приказу барина засохших яблонь, — старуха приподняла подбородок в сторону реки. — Думала, помогу хоть чем-то в хозяйстве, раскидаю под деревья, подкормлю к лету. Ну так вот… в саже той я пуговицы нашла от формы охотников на монстров.

— Так они не военные уже были, откуда форма?

— Видно, вы не знаете традиций охотничьих войск, — едва улыбнулась кончиком рта старуха. — У меня муж покойный был охотником, он как со службы ушёл, так с формы пуговицы на повседневную одежду перешил. Традиция такая: если выжил там, то эти пуговицы как обереги.

— И вы их нашли в пепелище у реки?

— Нашла, — глубоко вздохнула женщина.

— Так, значит, Комаров всё-таки плохой?

— Хороший. Но не свой. Выходит, плохой, но прежний был ещё хуже…

— А чего ж его мужики-то боятся? Рядом жить не хотят, в город уезжают на ночь.

— Мужики-то умирают. Бабы не умирают, но мы тоже боимся. Я же говорю, старая уже, год остался или два.

Она убрала вязание на колени.

— Барин у реки. Иди поговори, я знаю, вы, инквизиторы, умеете. Мне муж рассказывал, что вы сильнее любого мага стихий, да и в душу заглянуть можете.

Я внимательно посмотрел на неё, поднялся с бревна.

— Спасибо, бабушка.

Она не ответила, лишь опустила голову и продолжила вязать носок.

Я прошёлся по яблоневому саду. На ветках только-только появились маленькие зелёные плоды. Спустился по откосу вниз, к реке. Навстречу, продираясь сквозь траву по пояс, уже мчался парнишка с мопеда. Он попытался оббежать меня по широкой дуге.

— Предупредил? — бросил я ему.

Парень испуганно заозирался.

— Беги, беги. Остальным сообщи, что инквизитор будет с вашим помещиком разговаривать.

Пацан ещё быстрее припустил в сторону усадьбы. Я обернулся и заметил, как от границ сада за мной наблюдают экономка Юлия со здоровым мужиком, державшим в руках лопату.

Переживают, видимо, за своего барина.

Я вышел из сада на луг перед рекой. Чуть правее, у самой излучины, мирно паслось стадо коров. Окинул взглядом берег в поисках рыбака и тут же заметил красный контур, тускло светившийся в высоких камышах.

Значит, всё же попаданец. «Сосуществование».

Ну хоть бегать за ним не придётся.

Сейчас же гляну пепелище. Старуха говорила, оно у реки.