Я толкнул дверь.

Внутри всё как прежде: ковёр, парк за большими панорамными окнами и шелест дубов за окном. Над пустым креслом портрет Императора.

Софья Михайловна стояла спиной ко мне у открытого настежь окна. Тёмное платье, минимум украшений, лишь брошь с гербом на вороте. Она была единственной в ордене, кому дозволялось не носить инквизиторский плащ. Статус позволял. Женщина неотрывно смотрела на парк. Казалось, в этой застывшей позе она провела не один час, глубоко погрузившись в свои мысли.

— Проходите, Воронов, — сказала она, не оборачиваясь. — Не стесняйтесь.

Я дошёл до середины ковра, остановился перед массивным дубовым столом. Замер. Ждал. Я специально замедлил сердцебиение и теперь слушал свой ровный пульс. Тело оставалось неподвижным, но внутри всё буквально кипело.

Софья Михайловна постояла ещё несколько секунд, потом медленно повернулась. Безупречна, как всегда. В этом возрасте, а ей далеко за восемьдесят, такая подтянутость казалась почти личным вызовом времени.

— Почему меня отстранили? — вырвалось жёстче, чем я планировал.

Романова выдержала паузу, будто решала, стоит ли тратить слова на человека, которому они всё равно не помогут.

— Когда вы повзрослеете, голубчик?..

Я молчал.

Она подошла к столу, отодвинула кресло, села и жестом предложила мне место напротив. Я остался стоять.

— Филипенко уехал. Киселёв исчез. Волков отправился на задание, — начал я, чеканя каждое слово. — А я сижу здесь, на этих аттестациях: двадцать душ в день, и так ещё две недели. Я что, в немилости?

Великая княжна смотрела долго, потом медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, произнесла:

— Немилость, Воронов, это когда вас не замечают. Имя вычёркивают из списков, на рапорты не отвечают или отвечают через неделю дежурной отпиской.

Великая княжна пододвинула к себе папку, лежавшую на краю стола, раскрыла. Я заметил свои фотографии — это было моё личное дело.

— А вас, голубчик, заметили. Поэтому пришлось убрать.

— Убрать?

— Временно. Чтобы вы не привлекали лишнего внимания людей, которым пока не следует о вас знать.

Романова закрыла папку и откинулась на спинку кресла.

Я шагнул ближе к столу.

— Могу быть полезен сейчас в расследовании.

Женщина стиснула губы, продолжая внимательно наблюдать за мной.

— Дайте мне хоть что-то. Дежурство. Выезд. Что угодно, кроме этого бумажного ада.

— Вы ошибаетесь, — голос её оставался ровным, почти ласковым. — Вы заняты. Текущая работа требует прилежности и профессионализма.

— С аттестацией справится любой коричневый плащ.

— С аттестацией — да. А с тем, что вы можете заметить между строк, — нет. Ваша задача — обучить этому Черкасову.

Я помолчал.

— Как там Пётр Христофорович? — спросила Романова, меняя тему так естественно, будто речь шла о погоде.

Я не удивился. Она всегда знала больше, чем говорила.

— Вчера звонил. Добрался до Серова.

— Отлично, значит, он уже в колонии N 7.

— Да.

— М-да… — задумчиво кивнула Софья Михайловна. — Ему вскоре потребуется ваша помощь. Два года за внешним кольцом — это серьезный опыт.

— Два с половиной.

— Тем лучше. Мне кажется, вы доросли до того, чтобы… — она не закончила фразу, но я понял. Княжна давала намёк, что скоро отправит меня туда.

— Когда? — вырвалось у меня.

— Когда придёт время.

— А когда оно придёт?

Софья Михайловна посмотрела на меня почти с материнской усталостью. Так смотрят на упрямого ребенка, требующего ответов, до которых он ещё не дорос.

— Пора бы уже понять, Воронов… Вы умнее, чем пытаетесь казаться. До свидания, Игорь Юрьевич. И не опаздывайте больше на аттестации, у инквизиции репутация ведомства, которое везде поспевает вовремя.

Я молча кивнул. Развернулся к двери, рука уже легла на металл ручки.

— Ваши родители умели ждать, — ударил в спину ровный голос главы инквизиции, — и вы научитесь.

Сжал ручку. Постоял секунду, потом всё же обернулся.

Софьи Михайловны уже не было за столом. Она снова стояла у окна, заложив руки за спину — поза спокойная, неподвижная, как памятник самой себе. Будто я и не входил в этот кабинет, и Романова продолжала смотреть в парк, так и не заметив моего появления.

Я вышел.

Две недели. Точнее, уже меньше: один день высидел, завтра пойдёт второй. Чёрт с ними, с Филипенко и остальными, сейчас важен только Пётр.

И всё-таки я поймал себя на том, что зубы сжаты. «Посидите здесь, мальчик, пока мы разберёмся». Запасной игрок на скамейке. Возразить нечего, правила этой игры придумал не я.

* * *

Опять это допросное крыло.

Снова люди, сидящие в коридоре на неудобных скамейках. И этот запах пота и страха, перемешанный с густым ароматом казённых чернил.

На большом столе стопка папок. Двадцать штук. Я взвесил верхнюю в руке, положил обратно. Двадцать душ. Двадцать историй, из которых девятнадцать будут чистыми и зелёными, а одна, может, потянет на желтую пометку, и то не факт.

Инквизитор, посаженный писать бумажки.

А-а-а…

Ненавижу это наказание, которое назвали обязанностью.

Мария уже сидела за своим столиком. Поправила стопки бланков, положила две одинаковые ручки, вторая — запасная, кофе в термосе сбоку — всё аккуратно размещено на своих местах.

У неё сейчас был вид хирурга, раскладывающего инструменты перед многочасовой операцией: ни одного лишнего движения и полный расчет на то, что нужная вещь сама прыгнет в руку в решающий момент.

Второй день пролетел сухо. Военные медики, земские лекари, отставные офицеры с боевой практикой, один мурманский аптекарь, сплошная «зелёная» зона, ни малейших зацепок. Я слушал, сканировал, с глухим стуком ставил штампы. Мария педантично фиксировала данные. За день она лишь дважды тихо обратила внимание на нарушения в бумагах, а один раз, без единого слова, исправила мою ошибку в дате. Я заметил, но комментировать не стал.

На третий день после обеда я велел ей занять главное место.

— Почему? — спросила девушка, не поднимая взгляда от бланков.

— Потому что смотреть на работу и делать работу — разные вещи. Садись за большой стол, до конца дня оставшиеся — твои.

Она пересела и тут же одёрнула блузку — жест, который я заметил впервые. Значит, всё-таки волновалась, хотя внешне выглядела спокойной.

— Волнение можно использовать, — сказал я. — Направь его в дело. Первый зайдёт через минуту.

Черкасова выпрямила спину, положила руки на стол. Вдохнула. Выдохнула.

Первый аттестуемый представился лучшим целителем Зауралья, прибывшим покорять Петербург. Дорогущий костюм, но ботинки старые, потёртые. Он явно был человеком, который выглядит хорошо только там, где это видно сразу. Отвечал очень гладко, слишком гладко для того, кому нечего скрывать.

— Откуда у вас боевой артефакт четвёртого уровня защиты? — спросила Мария, не поднимая глаз от бланка. — При официальной зарплате земского лекаря…

Мужчина дёрнулся к шее, но там ничего не висело. Он на секунду замялся, наконец поняв, что девушка сейчас копается у него в голове.

— Подарок. От благодарной пациентки.

— От какой именно? Назовите имя.

Пауза затянулась, а потом он сдался быстро, почти с облегчением. Наследство, полученное без оформления. Артефакт куплен на чёрном рынке ещё дедом, в семье о нём знали, но от налоговой скрывали. Для инквизиции это не преступление, но попытка скрыть уже тянет на жёлтую пометку. Мария посмотрела на меня. Я кивнул. Жёлтый штамп.

После того как мужчина вышел, она прерывисто выдохнула и посмотрела на трясущиеся ладони. Ничего страшного, просто немного не рассчитала свои силы.

— На третьем вопросе ты его почти упустила, — сказал я. — Он хотел увести в сторону. Надо давить сразу, не жди, пока аттестуемый передохнёт. Не забывай: ты имеешь дело с такими же магами жизни, как и мы, вот только уровень источника у них больше.

— Поняла.

Следующие два прошли без затруднений. К четвёртому делу Черкасова уже не смотрела на меня перед штампом, решала сама.

Я сидел сбоку за маленьким столом и наблюдал за напарницей. Казалось, что девушка заправский дуэлянт. Сначала пара вопросов — пристрелка, а затем била точно в цель, не оставляя пространства для манёвра.

Когда третий аттестуемый попытался разжалобить историей о больной матери, она даже бровью не повела. Дождалась, пока он выдохнется, и спокойно задала следующий вопрос. Словно ничего и не было.

Четвёртую, пожилую травницу с её сказками о заговорах и приметах, Мария осадила одной короткой репликой:

— Клавдия Петровна, в анкете этого пункта нет. Вернёмся к седьмому.

Травница моргнула и полезла за очками.

Пятым пришёл мужчина в дорогом костюме с бакенбардами — тот, который должен был явиться на переаттестацию ещё во второй день, но сделал это сегодня. Не знаю, как он подгадал момент, но стоило мне выйти к кулеру за водой, оставив Марию одну, как он тут же проскользнул в кабинет.

Меня не было от силы минуты три. Толкнув дверь допросной, я замер на пороге.

Мужчина уже сидел напротив Марии, а на казённом столе прямо перед ней лежал пухлый кожаный мешочек. Девушка перевела взгляд со взятки на посетителя. Лицо абсолютно спокойное, но я заметил, как пальцы её правой руки плавно легли на край столешницы, как раз рядом с красной кнопкой тревоги.

— Уберите, — тихо сказала она. — Иначе я нажму.

Мужчина дёрнулся. Мешочек исчез в кармане с такой скоростью, будто обжёг пальцы.

— Никаких проблем, барышня, никаких, — забормотал он. — Просто жест доброй воли…

Я закрыл дверь, и он наконец заметил меня, побледнел.

— Игорь Юрьевич! Я же…

— Вы должны были прийти вчера, — закончил за него. — Сегодня, видимо, не ваш день.

Я подошёл ко второму столу и достал его отложенное дело, раскрыл.

— Следующая явка завтра в одиннадцать. Если на неё не явитесь или вытворите подобный фокус, то на бланке будет стоять красный штамп.

— Но у меня завтра нет времени! У меня… — он вскочил. — Я очень занятой человек!

Я поднял глаза, сделав пометки в его деле, и захлопнул папку.

— Завтра. В одиннадцать. Если опоздаете, то окончательно провалите аттестацию и лишитесь лицензии целителя. Это понятно?

Он сглотнул и тут же кивнул. Вышел, не прощаясь.

— Мне вот почему-то кажется, — задумчиво сказала Мария, глядя на закрывшуюся дверь, что этот мужчина заслан нам Пономаренко.

Я улыбнулся.

— Умная девочка.

Она подняла голову. Глаза сузились.

— Я не девочка. Я инквизитор.

Кивнул.

— Завтра все допросы проводишь сама. Я буду только наблюдать.

Пока она вела аттестацию последнего на сегодня медика, я поймал себя на мысли о Власовском банке.

Там Мария показала себя мастерски. Как умело она расправилась с тремя профессиональными охранниками, сражающимися на пределе физических возможностей под воздействием ментальной магии! Я тогда впервые увидел её в настоящем деле. Курортный район не в счёт, тогда она была ещё практикантом в сером плаще.

Я тряхнул головой.

Нет. Напарники — это не моё, ведь это вечный компромисс. Чужой темп, чужие решения в ключевой момент, чужая ответственность, которую в итоге несёшь сам.

Мария как раз заканчивала допрос. Аттестуемый долго и с удовольствием объяснял что-то про своих родственников. Девушка дала ему договорить, вставила бланк в папку и закрыла её.

— Вы свободны.

Мужчина несколько секунд тупо смотрел на Черкасову с удивлением, потом молча встал и вышел. Никаких лишних слов. Она уже не объясняла, почему разговор закончен. Этому учатся месяцами. У неё ушло три дня.

Я посмотрел бланки.

На четвёртый день первые пять аттестаций прошли без зацепок. Лекари, провизоры, всё чисто, всё зелено. Мария вошла в ритм, мне уже не приходилось оборачиваться к ней для подсказок и подтверждения вердикта.

Я проверил часы. Половина двенадцатого.

— А где наш штрафник?

— Вы о Барановском?

Мария открыла следующую папку, но она оказалась не той, потом ещё одну, и наскоро пересмотрела каждую в стопке, нахмурилась.

— Игорь Юрьевич, его дело исчезло, вы не брали? — тихо спросила девушка.

— А ты пересчитывала папки, когда у дежурного забирала?

— Нет.

Я встал и вышел в коридор к дежурному. Оказалось, дело было изъято, а в журнале напротив фамилии пропавшего аттестуемого стояла размашистая пометка: «Изъято. Пономаренко Е. А.».

Вернувшись в кабинет, я прикрыл за собой дверь.

— Нашлась? — спросила Мария.

— Дело забрал Пономаренко, — я опустился на стул и усмехнулся, глядя на её озадаченное лицо. — Заруби себе на носу: в нашей конторе случайных потерь не бывает. Этот Барановский был подсадной уткой. Классическая проверка от начальства. Хотели посмотреть, как мы отреагируем на сложного клиента: завалим, сорвёмся или, может, всё же купимся.

— А почему тогда не пришёл?

— Потому что они поняли, что ты рубишь всё строго по протоколу, без эмоций, — хмыкнул я. — А какой смысл тратить время? Пономаренко просто отозвал своего «штрафника» и забрал папку. Игры кончились, работаем дальше.

Мария медленно кивнула, переваривая этот урок.

Да, инквизиторская кухня намного грязнее, чем кажется снаружи.

В дверь коротко постучали.

— Проходите! — громко скомандовала она, моментально возвращая ледяной тон.

В кабинет вошла Агафья Никитична.

Женщина лет шестидесяти, невысокая, крепкая, в молодости принимала участие в зачистках колоний. Тёмный платок поверх светлой блузы, руки узловатые, взгляд прямой. Двигалась без суеты, огляделась быстро и спокойно — так смотрит человек, которого казённой обстановкой не удивить. Назвалась знахаркой из города Дно, что в Псковской губернии Третий уровень, но из-за того что служила в пограничной страже, обязана проходить аттестацию.

Мария вела стандартный протокол. Я листал дело, вполуха слушая и наблюдая.

И поймал в верхнем слое сознания женщины что-то похожее на натянутую нить. Это заставило меня присмотреться повнимательнее.

— Были случаи, которые вас удивили за последний год? — спросила Мария.

— Всякое бывает на практике.

— Расскажите.

Пауза. Агафья Никитична смотрела на стол, потом подняла взгляд.

— Этой весной пришёл один пациент, сорок с небольшим. Жаловался: слабость, аппетит пропал, ночами не спит. Я посмотрела — сила из него уходит. Думала сначала, что какая-то новая болезнь из колоний пришла, но нет. Просто сила уходит и всё, как вода из дырявого ведра. Я такого прежде не видела.

— Поправился? — спросила Мария.

— Уехал к родне в Псков, там ему лучше стало. Вернулся домой — снова началось. Теперь живёт у брата, не приезжает.

— Таких случаев было несколько?

— Три с зимы. Все мужчины, все крепкие, прежде не хворали.

Я поставил локоть на стол.

— Что у этих троих общего? — спросил я.

Знахарка перевела взгляд на меня. Долго смотрела, потом тяжело вздохнула. Скрывать что-то от инквизиции себе дороже, вот она и решилась рассказать всё.

— Все трое с угодий Комарова были. Двое отставных охотников на тварей, которые волков рядом с поместьем били. И третий — работник с мельницы.

Нить натянулась сильнее.

— Комаров это помещик? — уточнила Мария.

— Да, имение недалеко от города. Григорий Ильич зовут, — Агафья Никитична чуть подалась вперёд. — Только вы не подумайте чего лишнего. Нынешний барин хороший человек. Изменился очень. Прежде лютый был, не приведи Господь. А теперь — тихий, справедливый, мужикам помогает. Люди его уважают.

— А прежде не уважали?

— Прежде боялись, — сказала она тихо. — Разница есть.

— Когда он изменился?

— Так зимой он напился да с крыльца головой в снег, там его и нашли околевшего. В баньке отогрели да меня вызвали. Я его зельями поила, так он на третьи сутки-то глаза и открыл. Очнулся — другой человек.

— Почему другой?

Она помолчала. Потом произнесла медленно, будто подбирала слова:

— Не пьёт больше ни грамма. Даже по праздникам. Да и язык другой стал, прежде косноязычный был, двух слов без мата не связывал. А теперь говорит так, будто всю жизнь книги читал.

— Вы его ментально сканировали? — спросил я.

— Нет, — она хлопнула себя по колену, — куда мне на третьем-то уровне? А вот лекарь из Пскова когда приезжал, сканировал. Сказал чист.

— Охотники, которые болели, где они сейчас?

Агафья Никитична опустила взгляд.

— Пропали. Неделю как. Барин сам в лес уходил, искал три дня. Вернулся, глаза красные, молчал весь день. Говорил потом людям: моя вина, недоглядел. Убивался очень.

— Плакал? — спросил я.

— Плакал, — она снова подняла взгляд, — в прошлом году ни за что бы не заплакал. Да он своих так стегал, что ужас брал. Потому все и обрадовались, когда он пить перестал. Теперь хоть живётся нормально.

— А три года назад… Гришка Обух из вашего города человек? — прочитал я в её мыслях всплывший образ.

Она остановилась. Посмотрела на меня внимательно и неуверенно кивнула.

— Наш. Умер. Сказали, сердце. Но до этого он с барином из-за пасеки поспорил. Гришка-то крепкий был, и сорока не исполнилось, — знахарка понизила голос и тихо добавила: — Только это ещё при старом барине было.

— При старом, это который пил?

— Да.

— Понял, вы свободны. Спасибо.

Зелёный штамп. Агафья Никитична встала, одёрнула платок. В дверях задержалась, не оборачиваясь.

— Вы не тревожьте его понапрасну, — сказала она. — Чего бы там ни было — он хороший.

Дверь закрылась.

Некоторое время мы с Марией молчали.

— Думаю о том же, о чём ты, — сказала она.

— Скорее всего сосуществование, — кивнул я. — Оригинал заперт. Иномирец управляет телом, то что знахарка называет «уходом силы» у людей, это природа пришельца. Он потребляет жизненную силу, не может не потреблять. Охотники болели рядом с имением — и пропали. Один работник умер раньше, не уехав вовремя.

— Надо проверить.

— Надо, — я помолчал. — Но нам поручено заниматься аттестациями.

Мария посмотрела на меня и поняла, что я уже всё решил.

— Ты поедешь?

Я взял чистый бланк и написал несколько строк.

«Адепту Черкасовой Марии Ивановне предоставляется право самостоятельного проведения аттестации магов до шестого уровня включительно в рамках текущей плановой проверки, в пределах полномочий мастера-инквизитора Воронова Игоря Юрьевича. Ответственность беру на себя».

Протянул ей.

— Если кто-то выше шестого — на завтра. Если почувствуешь что-то не то — жми красную кнопку. Без колебаний.

— Поняла, — напарница прочитала и сложила бумагу дважды, убрав её в сумку. — Ты нарушаешь приказ.

— Знаю.

Мария посмотрела мне прямо в глаза.

— Удачи!

Я вышел.