Я толкнул дверь, пропуская Марию вперёд.

Снаружи — обычная деревянная дверь с медной табличкой номера, изнутри — совершенно другая: металлическая, с кованой стальной задвижкой и скрытым магическим замком. Она закрывалась сама, стоило только аттестуемому зайти внутрь. Инженерная мысль позапрошлого века, но до сих пор работала вполне исправно.

Внутри прямоугольная коробка, каменные стены, только под самым потолком зарешеченная узкая щель пятнадцать на тридцать. За ней не было видно ни неба, ни улицы, она нужна, чтобы показать, что стены тут толщиной больше метра.

По центру массивный стол из тёмного дуба с потёртой столешницей. На нём только футляр с красной кнопкой тревоги. Если что, прибежит группа подавления с сильными артефактами защиты.

Мария молча осматривала помещение. Взгляд скользнул по стенам, по потолку, задержался на решётке — и тут же погас. Возможно, она ждала от этого места чего-то более зловещего.

— Табуретку видишь? — спросил я.

Она посмотрела на трёхногую конструкцию напротив стола.

— Вижу.

— Три ножки, — сказал я, подходя ко второму столу поменьше, в углу помещения, где должен работать с бумагами второй инквизитор, — сесть ровно нельзя. Попытаешься раскачаться — упадёшь. Никто никого не бьёт, но пол у нас каменный.

Мария кивнула. Поняла.

Пододвинул столик так, чтобы девушка могла хорошо видеть весь допрос, подмечать реакцию аттестуемого на мои вопросы. Проверил стопку чистых бланков, ручки.

— Ты записываешь, я веду. Никакой самодеятельности. Даже если очень хочется задать вопрос, жди окончания, я всё тогда объясню.

Она кивнула, уселась за столик и поправила стопку бумаг.

— Красную кнопку, — продолжил я, возвращаясь к столу, — нажимаю только я, если что-то пойдёт не так. Почувствуешь давление на сознание — сразу скажи.

— А если почувствую попытку принуждения к действию? — спокойно спросила она.

Я посмотрел на Черкасову дольше, чем следовало.

— Тогда скажешь громко.

Мария достала из сумки термос с кружкой и налила кофе. Я мысленно одобрил её предусмотрительность: столовая была в противоположном конце здания, да и бегать наверх в кабинет за каждым стаканом — то ещё удовольствие.

— Вам налить кофе? Или, может, воды? — напарница достала из сумки две бутылки.

— От воды не откажусь, спасибо, — я кивнул, принимая пластик.

На столе высилась стопка из двух десятков картонных папок с личными делами аттестуемых.

— Двадцать душ, — сказал я вслух. — Лучше бы ещё раз в Хельсинки съездил.

Мария ничего не ответила. Только откинулась на спинку стула и повела плечами, разминая спину. Ткань блузки на мгновение плотно обтянула её высокую грудь, и я заставил себя перевести взгляд обратно на документы. Напарник, она просто напарник, и ничего более.

Взял первую папку, раскрыл, принялся изучать личное дело. Константин Иванович Бодров, Вологда, шестой уровень, первая аттестация. Земский врач.

Через полминуты раздался робкий короткий стук.

— Войдите.

Мужчина лет тридцати, в простом пиджаке с едва заметной заплаткой на локте. Зашито так тщательно, что увидеть можно только вблизи.

Руки держал чуть сзади, прижав к бёдрам: он явно пытался скрыть предательскую дрожь.

— Константин Иванович Бодров? — спросил я. — Присаживайтесь.

Мужчина прикрыл стальную дверь, удивившись её виду изнутри. Сделал шаг к столу, и замок щёлкнул. Он вздрогнул и обернулся, увидел, что дверь закрылась сама, тут же побледнел ещё сильнее.

— Так задумано, — сказал я. — Не для вас лично. Просто механизм.

Поднял голову и указал на табуретку напротив. Он сел. Та немедленно качнулась. Бодров охнул, вцепился в край стола так крепко, что стали заметны костяшки, лицо осунулось, глаза расширились от испуга. Наверное, в Вологде Бодрова уважают и ценят, но сейчас он боится так, будто самолично пришёл на расстрел.

— Не пытайтесь раскачиваться, — ровным голосом произнёс я. — Упадёте — сами будете виноваты.

Бодров кивнул. Попытался выровнять дыхание, но не получилось, грудь ходила ходуном, а в глазах застыл плохо скрываемый страх.

Я листал дело. Формальные бумаги, характеристики, два благодарственных письма от земской управы. Шестой уровень для провинции прилично, для столицы или колонии — середняк. Хороший врач.

— Вологда, — сказал я, глядя в папку. — Почему аттестация здесь, а не по месту пребывания?

Бодров начал объяснять. Я слушал краем уха и одновременно чувствовал, как он выстраивает ментальную защиту у себя в голове, аккуратно, слой за слоем. Стена из стекла — прозрачная, еле заметная.

Я подождал, пока он закончит.

— Снимите защиту, Константин Иванович, — сказал я тихо. — Иначе разговора не выйдет.

Пауза. Он посмотрел на меня, я — на него, затем защита опала рывком.

Я скользнул внутрь, поверхностно, только ближайший слой: страх и смущение. И роман. С женой вологодского полицмейстера. Месяц, может, два. Тайные встречи, записки, поцелуи в авто. Муж узнал, догадался, начал следить. Бодров испугался. Аттестация в столице — хороший повод уехать.

Я сделал пометку на полях и громко захлопнул папку.

— Такие вещи инквизицию не интересуют, — сказал я. — Вы не монстр, не одержимый, — ещё раз внимательно посмотрел на мужчину. — Много у вас пациентов?

Бодров моргнул.

— В месяц… около пятисот.

— Сложные случаи?

— Онкология, регенерации после ожогов.

Я кивал, задал ещё несколько формальных вопросов. Бодров отвечал сначала осторожно, потом свободнее. Руки перестали дрожать.

Жизнь у него была скучная: земская больница, три медсестры, старый фельдшер, который пил как не в себя, но Бодров не выгонял, так как тот хорошо знал своё дело. Ничего удивительного, что захотелось острых впечатлений, вот врач и зажёг.

Я взял печать и поставил зелёный штамп на обложке папки.

— Правильно сделали, что приехали в главное управление, с такой отметкой вас никто не тронет. Идите.

Бодров встал, быстро кивнул и тут же двинулся к двери, почти побежал. Скорость шага говорила сама за себя.

Дверь щёлкнула замком, выпуская его наружу.

— Передайте, чтобы заходил следующий, — сказал я, прежде чем дверь за врачом захлопнулась.

Мария оторвала взгляд от бланка. Посмотрела на меня.

— Записала? — спросил я, уже открывая следующую папку.

— Да.

— Хорошо.

Вторым вошёл маг в дорогом костюме, серый шевиот, золотые запонки, ботинки из кожи монстров — ценник как у моего «Урала». Крутов Илья Семёнович, землевладелец из Тверской губернии. Седьмой уровень. Причина внеплановой аттестации — анонимный донос.

Мужчина сел на табуретку осторожно, видно, не первый раз. Посмотрел укоризненно, будто перекладывая ответственность за неудобную мебель лично на меня.

— Это намеренно? — спросил он.

— Намеренно.

— Варварство.

— Возможно. Имя, отчество, уровень?

Крутов представился с расстановкой, как человек, привыкший следить за тем, чтобы его запоминали правильно. Потом, не дожидаясь вопроса, начал выстраивать ментальную защиту. Не аккуратную, как у Бодрова, а агрессивную, с заточенными краями. Её можно было почувствовать даже издалека, словно он с лязгом опустил над сознанием железный ставень. Землевладелец явно был уверен в себе.

— Снимите, — сказал я, не поднимая глаз от дела. — Вы тратите моё время.

— Я имею право на ментальную неприкосновенность в соответствии с указом…

— Пятьдесят девятого года, — перебил я, — статья двенадцатая, часть вторая. Действует для гражданских лиц вне процедуры аттестации. Вы сейчас проходите аттестацию. Снимите.

Крутов посмотрел на меня так, будто ему только что сказали, что его козырь краплёный. Потом резко снял, с легко читаемой обидой.

Я понял всё быстро: очередной горе-любовник. Ухаживал за медсестрой из собственной больницы. Дорогие подарки, счета на подставные фирмы, тайные встречи. Классика.

— Господин Крутов, ваша личная жизнь не интересует инквизицию, — сказал я, закрывая папку, — если только вы не залезли девушке в голову ментально.

— Что вы, что вы, — замотал мужчина головой и впервые за всё время потерял апломб. В этом «что вы» было столько искреннего ужаса, что я почти верил. «Почти», потому что читал: там не было ничего, кроме обычной человеческой глупости.

Зелёный штамп. Идите.

Третьим оказался полный господин с бакенбардами, который качал права в коридоре. Теперь он был умиротворён.

Он вошёл, аккуратно прикрыл дверь, сел и положил на край стола кожаный мешочек. Без слов. Судя по характерному звуку, внутри были макры.

Я посмотрел на взятку, на мужчину.

— Вы серьёзно?

— Я очень занятой человек, и мне не хочется терять здесь время. Вы меня понимаете? — он доверительно улыбнулся с лёгким прищуром, видимо, думал, что эта улыбка работает всегда.

Я встал.

— Значит так, — ровно сказал я, глядя сверху вниз, — ты занятой человек. Я тоже. Иди домой, явишься завтра к одиннадцати утра. Поговорим.

Маг попытался что-то сказать.

Я покачал головой и указал на дверь.

Мешочек исчез, и хозяин следом. Я сел, открыл его папку и вывел на полях: «Попытка подкупа. Явка завтра в 11.00».

Мария смотрела на меня поверх бланка.

— Он придёт? — спросила она.

— Придёт. Теперь нет выбора.

Девушка чуть улыбнулась, первый раз за сегодняшний день.

Я открыл бутылку с водой и сделал глоток.

Четвёртым был военный. Молодой капитан, подтянутый, в свежевыглаженном мундире с тремя наградными планками. На трёхногую табуретку он сел так, будто это был нормальный стул — ровно, без суеты, руки на коленях. Ни тени неудобства, видно, военная привычка: адаптироваться ко всему и не показывать, что некомфортно. Защиту не ставил, был открыт полностью. Почти без страха, только лёгкая служебная настороженность.

Я раскрыл папку.

— Артём Николаевич Звягинцев, — начал я.

— Капитан Звягинцев, — твёрдо поправил он, как поправляют подчинённых.

Я медленно поднял голову. Он встретил мой взгляд и выдержал его, даже не дрогнув. Смотрел в упор, с тем особым гонором человека, искренне убеждённого, что погоны и есть его личность.

— Здесь, — сказал я медленно, — нет капитанов, есть объекты проверки, проходящие аттестацию. Ваше воинское звание не имеет отношения к настоящей процедуре и не даёт вам никаких преимуществ — ни в очереди, ни в порядке обращения. Если вам это затруднительно принять, я могу попросить выйти и зайти заново. Надо?

Несколько секунд он продолжал сверлить меня взглядом, потом в мужчине что-то переключилось. Человек умный: понял, где находится, и что здесь свои правила.

— Понял, — сказал Звягинцев ровно.

— Хорошо, — я вернулся к папке, — Артём Николаевич, специалист-зоокинетик по магическим тварям. Служите за внешним кольцом колоний?

— Так точно.

Дальше пошло быстро. Практика чистая, применение в рамках устава, никаких инцидентов. Человек воевал, видел там всякое, но это для меня неинтересно, хотя военную прокуратуру явно бы заинтересовало. Двадцать минут — и зелёный штамп на папке.

— Передайте, чтобы заходил следующий, — сказал я, не глядя на мужчину.

Звягинцев встал. На секунду задержался у двери.

— Позвольте узнать имя и звание.

— Мастер-инквизитор Воронов.

Капитан кивнул и дверь закрылась.

После его ухода я откинулся на спинку стула, потёр переносицу и положил дело капитана напарнице на стол.

— Где так научилась писать? — спросил я, поворачиваясь к двери.

— В академии, — ответила она. — Там был профессор… Нас учили не отставать. Кто не успевает — тот не слушал.

Я опять обернулся.

Она задумчиво смотрела на стопку с папками.

— Как звали профессора?

На несколько секунд Мария задумалась, подняла голову. Смотрела ровно, почти спокойно, но я видел, как она принимает решение.

— Кравцов, уже не помню отчества.

Я смотрел на девушку три секунды. Она ответила тем же. Взгляд спокойный. Мысленно подшил эту деталь в ту же папку, куда отложил наше рукопожатие в первый день, когда её пульс появился под моими пальцами на секунду позже, чем должен был. Теперь к странностям добавился профессор, имя которого она выдала не сразу, а после паузы. Нормальный человек имя учителя называет автоматически, не задумываясь. А Мария остановилась, будто сверяясь со справочником. И дышала при этом ровно там, где обычный человек неизбежно сбился бы с ритма. Черкасова явно что-то скрывала, но меня это более чем устраивало. Такая точно не побежит к Пономаренко с докладом, стоит мне отойти от догм устава, и это, как ни парадоксально, делало её надёжнее большинства сотрудников ордена.

Раздался стук и зашёл следующий маг. К седьмому делу мы вошли в ритм. Я изучал дело, проводил допрос, Мария записывала. Я ставил штамп, и она вшивала в папку текст допроса.

Между седьмым и восьмым образовалась небольшая пауза. Я прошёлся по комнате взад-вперёд, разминаясь, а Черкасова взяла стопку заполненных бланков, постучала ею о стол, подровняла ещё раз.

В дверь негромко постучали, словно посетитель не был уверен, правильно ли он поступает.

— Войдите.

Я увидел Сергея Петровича Боткина.

Пожилой мужчина в дорогом сюртуке с серебряной булавкой. Лицо осунувшееся, под глазами тени, словно от бессонницы.

Боткин. Клиника на Невском, у «Пассажа». Три года назад он принял пациента, которого я доставил в полночь без документов, без объяснений, с одной фразой: «Приведите в чувства». Вопросов не задавал, но потом пришлось ему пару раз помочь с буйными пациентами. После моей крайней просьбы о помощи в лечении девчонки, я надеялся, что мы в расчёте, но, видно, он решил иначе.

— Игорь Юрьевич! — сказал мужчина так, будто увидел спасителя. — Заметил вашу фамилию на стенде принимающих. Решил, что лучше я к вам, чем к кому-то незнакомому.

Я смотрел хладнокровно.

— Сергей Петрович, — я повернулся к напарнице. — Мария, проверьте: есть в нашей стопке дело Боткина?

Мария быстро пролистала папки.

— Нет.

Я встал, вышел в коридор, через минуту вернулся с папкой из соседнего кабинета.

— Твой первый самостоятельный, — сказал я Черкасовой. — Если что, я рядом, не переживай. Приступай к аттестации.

Девушка удивлённо посмотрела на меня, но не растерялась. Она быстро взяла себя в руки, села на моё место, открыла папку с личным делом.

— Сергей Петрович, магия жизни, седьмой уровень, — начала она ровно. — Частная практика. Ваши пациенты — элита?

Боткин отвечал охотно, даже слишком. Говорил уверенно, пока Мария не добралась до финансовой части. Там возникла секундная пауза, которую маг жизни не мог не заметить. Боткин понял это первым и замолчал.

Мария чуть скосила взгляд на меня. Я едва заметно кивнул: раскручивай.

— Расскажите о счетах по графу Пелютину за последние полгода, — сказала она.

Мужчина прикусил губу, потом тяжело вздохнул.

— Сергей Петрович, — Мария не сводила с него глаз, — продолжайте.

Боткин сдался. Лишние десять тысяч из кармана Пелютина пошли на нужды приюта на Лиговском. Маг жизни потратил деньги на магические регенераторы для детей, которых официальная медицина списала со счетов.

— И граф узнал о хищении? — уточнила Мария.

— Граф? — Боткин коротко рассмеялся. — Он не умеет считать дальше своего бумажника. Он написал донос за мой отказ потакать его вредным привычкам. Я не выписал рецепт, который он хотел, и стал его личным врагом. Теперь он жаждет крови. Справка от вас это мой единственный шанс остаться в профессии.

Мария опустила ручку, смотря в бланк, там было написано ровно то, что она успела зафиксировать. И дальше писать было некуда: место закончилось.

Я молчал.

Боткин смотрел на свои руки со вздутыми от старости венами.

И в этот момент дверь допросной сначала щёлкнула замком, а потом открылась без стука. В щели появилась голова Пономаренко. Он смотрел на нас: Мария за большим допросным столом с бланками, Боткин на табуретке, я стоял, прислонившись спиной к стене. Что-то его удивило: недоверчивый взгляд лёг на Черкасову, задержался. Он явно ожидал застать что-то другое.

Я поднял глаза.

— Евгений Анатольевич, — сказал я спокойно. — Не заходите. У нас допрос. И закройте дверь.

Пауза. Наши взгляды встретились. Пономаренко дёрнулся, наверняка потянулся рукой к своей спасительной пуговице.

— Я просто проверял, продолжайте, — сказал он и закрыл дверь.

Мария посмотрела на меня. Я же снова смотрел на Боткина.

— Сергей Петрович, — сказал я.

Он поднял голову.

Я взял чистый бланк с небольшого стола и подошел к допросному, написал сам вердикт: «Нарушений финансовой дисциплины не обнаружено. Рекомендовано продолжить работу».

— Если граф Пелютин продолжит давление, то явится на допрос сюда лично. Я запишу это в деле.

Боткин посмотрел на бумагу, потом на меня.

— Игорь Юрьевич, я ваш должник.

— Нет, — покачал я головой и подошёл к двери. — Идите. И прошу: забудьте ко мне дорогу.

Он вышел.

Мария молча смотрела на бланк.

— Что? — спросил я, возвращаясь к столу.

— Ничего, — ответила девушка тихо.

Я открыл следующую папку, но чувствовал взгляд Черкасовой: она поняла, что я не выношу, когда система работает против людей.

Десятую папку я закрыл в половине первого.

Мария пересчитала стопку заполненных бланков:

— Одиннадцать. Боткин внеплановый.

— Пойдём пообедаем.

Столовая для сотрудников была на первом этаже. Длинные столы, казённые скатерти, запах сдобы и мясного. В дальнем углу несколько клерков из учётного отдела говорили вполголоса и в нашу сторону не смотрели. Основная масса народа придёт позже, ближе к двум.

Мария взяла тарелку борща, жаркое. Я взял хлеб и чёрный чай.

Мы сидели напротив.

За окном был внутренний двор: голуби на брусчатке, служебный «Руссо-Балт» у ворот. У соседнего стола сидело двое практикантов в серых плащах, один тихо рассказывал что-то, а коллега смеялся.

— Вы всегда так обедаете? — спросила Мария.

— Как «так»?

— Только хлебом.

Я посмотрел на неё.

— После одиннадцати чужих голов есть не хочется.

Она понимающе кивнула и продолжила обед. Ела не торопясь, так как понимала, что это единственная пауза дня, и тратить её на спешку незачем. Голуби улетели. Двор остался пустым.

— Идём, — сказал я, вставая. — Осталось ещё десять.

Мария наполнила термос новой порцией кофе, я взял воды. Мы вышли.

После обеда я аттестовывал вторую десятку, Мария записывала. Иногда ловил её взгляд, но девушка отводила глаза первой.

Двенадцатое дело — провинциальная целительница, нервная, говорила, не останавливаясь. Я дал ей выговориться примерно полчаса и лишь потом задал три вопроса. Сорок минут.

Тринадцатое — потомственный врач-дантист с рекомендательным письмом от папеньки. Письмо я отложил в сторону, не читая. Тринадцать минут.

Четырнадцатое. Старый геомант с орденской лентой. Смотрел надменно, делая одолжение самим фактом своего присутствия. Он отказывался снимать защиту, поочерёдно ссылался на восемь различных указов. Я знал все наизусть. Он не ожидал. Пятьдесят минут.

Пятнадцатое, шестнадцатое — быстро, не больше десяти минут, всё без запинки.

Семнадцатое — тихая женщина в трауре. Сидела на трёхногой табуретке ровно, как на нормальном стуле. Не боялась. Просто отвечала на вопросы коротко и точно. Четыре минуты. Я поставил штамп и долго смотрел на закрывшуюся за ней дверь, не понимая, почему.

К восемнадцатому мы говорили меньше, чем писали.

Я открывал папку, мы смотрели друг на друга, я задавал два вопроса, Мария заполняла бланк. Зелёный штамп.

Последняя папка. Штамп. Тишина.

Я закрыл её, откинулся, потёр глаза. Мария выровняла стопку, пересчитала вслух:

— Двадцать один.

— Закончили, — я хлопнул ладонью по столу и встал.

Она убрала термос в сумку. Я смотрел на пустое место, где до этого была стопка дел на сегодня, и был рад, что они закончились.

Черкасова встала, аккуратно подняла папки, прижимая их груди. Потом, не поднимая головы, спросила:

— А если бы Боткин украл для себя?

Я смотрел на неё и молчал.

Мария подняла голову.

Три секунды. Тишина.

— Я голоден, идём.

Мы вышли. Я закрыл дверь и взял у девушки папки.

Она уже знала ответ. Без слов.

Я сдал стопку дежурному в коридоре.

— До завтра.

— До свидания, Игорь Юрьевич, — слегка присела Черкасова.

Поднялся на административный этаж к Филипенко.

— Иван Иванович не возвращался? — спросил я у секретаря.

— Никак нет. Утром уехал и до сих пор не вернулся.

Я кивнул, как будто это нормально и меня внутри не грызёт досада. Пошёл дальше.

В техотделе лаборатория Киселёва была закрыта, под дверью темно.

Заглянул в кабинет к Волкову. Незнакомый практикант разбирал бумаги за столом Орлова.

— Дмитрий где? — спросил я.

— Уехал на задание.

— Куда?

Парень поднял голову. Посмотрел на меня так, словно ему предельно ясно объяснили, о чём следует молчать.

— Не могу сказать.

Я вышел в коридор. Остановился у окна с видом на парк, по которому неспешно прогуливались парочки.

Филипенко нет. Киселёва нет. Волкова тоже нет. Все были заняты настоящей работой, пока я здесь просиживал штаны целый день.

Развернулся и пошёл в дальнюю часть начальственного этажа.

Два гвардейца у входа. Личная охрана великой княжны, значит, она здесь.

— Мастер-инквизитор Воронов, — сказал я коротко. — Прошу доложить Софье Михайловне о моём приходе.

Один из гвардейцев скептически посмотрел на меня, но ушёл. Второй же стоял, не двигаясь, заслоняя проход.

Через минуту гвардеец вернулся:

— Проходите, Воронов.