В вагоне метро было тихо, насколько это возможно среди шороха колес, приглушенного гудения и неразборчивых объявлений. Мирон и Ян сидели бок о бок, но не слишком близко, оставляя пространство для мыслей. Ян долго смотрел вперед, на собственное отражение в затемненном стекле, и чувствовал, как злость, жгучая и острая, постепенно отступает, выветривается вместе с гулким воздухом тоннеля. Он поймал себя на том, что больше не хочет сжимать кулаки, не хочет спорить ради самого спора, и это ощущение удивило его самого. Вместо тяжелой досады внутри появилась тихая решимость поговорить.

– Слушай, я хотел тебя спросить… – Ян говорил негромко, почти шепотом. – Зачем ты вообще в это все ввязался?

Мирон, не сразу ответив, перевел взгляд с бегущих за окном вагона теней на Яна.

– А ты?

Ян усмехнулся, посмотрел на кроссовки, потертые и чуть запыленные, и заговорил, хотя ему давалось признание очень тяжело:

– Все началось с того, что отец сказал: если не исправлю оценки, то летом Алтая не видать. А я так загорелся! Они этим летом с мамой ездили в санаторий и столько потом всего интересного рассказывали. Ну, вот он мне и выдал ультиматум. Я подумал: лучший способ и самый надежный – это сидеть рядом с отличницей Мариной. Сначала просто рядом, потом за ней увязался в Третьяковке, интересно стало, куда это вы с Полиной собрались. И не прогадал. Бабушка твоя – вообще огонь! И мастерская у нее такая… Зачетная.

Он улыбнулся, вспоминая.

– Когда вы снова куда-то втроем пошли, я понял, что, если пойду домой, потеряю что-то важное. Не прогадал.

– Дед Марины тоже огонь оказался? – с усмешкой уточнил Мирон, пытаясь разрядить атмосферу.

– А то! С таким прокурором хоть в разведку, хоть в музейный сговор. Ну и закрутилось. Сначала просто интерес, потом – загадки. Бессмертная Таисия, которая вовсе и не Таисия, а проклятая сестра предпринимателя Степана Рябушинского. Потом – кольцо, квесты, проклятия, подсказки. Слушай, все это реально круче любого сериала. Хотя, конечно, зря эта Евфимия наших девчонок уволокла. Мы бы и так помогли. Интерес ведь, знаешь ли, тоже хороший мотиватор. И вообще, я уверен – она с ними ничего плохого не сделает. Устала она просто. Устала жить сто лет и все ждать.

Мирон кивнул, глядя в окно, где тоннель вдруг сменился короткой вспышкой света станции.

– Это да…

– Ну так, – Ян наклонился ближе, – а ты? Зачем ввязался?

Мирон на секунду замолчал.

– Сначала… – начал он тихо, – хотел впечатлить Полинку, вот и показал ей мастерскую бабушки. Я тогда еще думал, что это все просто – музей, зацепки, ну, игра. Потом появилась Марина, дед с этой своей прокурорской логикой, теория про поддельное кольцо. Я решил: ну ладно, поддержу девчонок, пусть поиграют, а потом, сам не заметил, втянулся. Потому что оказалось – это не игра.

Он сделал паузу, потер шею, словно от долгого сидения, и добавил чуть тише:

– Но ты прав насчет последнего. Мы бы помогли и без их заточения. По-человечески. Просто потому, что она – не злодей. Она просто хочет, чтобы это наконец закончилось. И если можем помочь, надо помочь.

Метро въехало в освещенный участок, мимо пронеслись названия станций, люди в полусонном ожидании.

Ян усмехнулся:

– Но все равно мучает один вопрос, да?

Мирон кивнул:

– Кто проклял кольцо? Ведь не сам же камень себя испортил. И не Степан, как мне кажется. Он был не маг, а человек действия, а вот кто и зачем – вот бы знать. Может, старец. Может, кто-то другой. Только бы не столкнуться с ним сейчас. Думаю, ничего хорошего от встречи ждать не стоит.

Вагон дернулся. Оба переглянулись. На табло вспыхнуло: «Спортивная».

Еще несколько минут пешком – и вот они стоят перед воротами. Тут открывался другой мир – тишина и простор. Территория Новодевичьего монастыря раскинулась перед ними, окруженная высокими крепостными стенами с башнями. Эти башни, каждая со своим именем – Никольская, Саввинская, Напрудная, Лопухинская, – казались дозорными, которые несли вахту веками. Верхние кирпичи в лучах солнца становились розовато-золотистыми, а изящные детали кирпичной кладки напоминали о том, что за строгостью обороны скрывается архитектурная поэзия.

Слева, за деревьями, виднелась стройная колокольня с золотым куполом, устремленным ввысь. Поодаль – величественный белокаменный Смоленский собор с его округлыми, словно вылепленными из теста куполами, увенчанными крестами. Он словно держал центр всей этой тишины, как сердце монастыря. Облицовка стен белая, с аркадами, окна – в старинных рамах, а вокруг – ухоженные дорожки, клумбы, стройные деревья, создающие ощущение уюта и уединения.

На противоположной стороне блистал красно-белый фасад Преображенской церкви с золоченым куполом. Здание казалось нарядным и праздничным, как коробка с подарком, неожиданно уцелевшая в вихре столетий. Каждый элемент был выдержан в стиле русского барокко: резные наличники, лепнина, фигурные пилястры.

– Нам в храм? Собор? Искать икону? – Ян перебирал вслух возможные шаги, то и дело озираясь, надеясь увидеть невидимую стрелку, указывающую верное направление.

Мирон пожал плечами. Он тоже мысленно прокручивал десятки вариантов, каждый из которых с одинаковой степенью неопределенности. Его взгляд скользил по монастырскому ансамблю, задерживаясь то на оконных проемах с узорными решетками, то на крепостных стенах, то на темнеющем в глубине входе в собор.

– Не знаю, – повторил он, но на этот раз чуть тише, почти шепотом, боясь, что тишина вокруг обидится на его неуверенность.

– Что? – переспросил Ян, нахмурившись.

– Я не знаю. Я уверен, что разгадка здесь, на этой территории, в этих стенах. Но где именно, не могу понять. То ли это икона, то ли само помещение, то ли направление… – Мирон помедлил. – Мы подошли к краю карты, а дальше только пустота и надпись «здесь уж сами как-то».

Ян, не скрывая досады, обвел глазами монастырский двор. В солнечном свете все выглядело слишком безмятежно, почти празднично, словно времени в запасе у них – целая вечность. Но они-то знали: стрелки на карманных часах неумолимы.

– То есть, – сказал Ян, выдохнув, – либо тебе срочно нужно озарение, либо мы тут застрянем надолго. А если учесть, что наших девчонок держат неизвестно где и Евфимия может оказаться не такой доброй, как мы думаем, да еще может быть замешан какой-то проклинающий старец, нам явно лучше не задерживаться.

Ян присел на лавочку у подножия Преображенской церкви, положил локти на колени и уставился на мостовую. Крошечные цветы пробивались между плит, и ему вдруг стало обидно, что цветы справляются с задачами быстрее, чем они.

– Может, на кладбище пойдем? – неожиданно предложил Ян, вскинув голову. – Все самое мистичное, страшное и интригующее всегда там. Ну, по крайней мере в фильмах.

Мирон тяжело вздохнул и закатил глаза, но не с раздражением, а с тем самым видом, с каким старший брат смотрит на младшего, предлагающего пойти ночью в подвал ради адреналина.

– Скажешь тоже… Кладбище. Это, конечно, звучит драматично, но не вариант.

– Почему это? – не отставал Ян. – Оно же старое, может, там что-то осталось, какие-нибудь символы или даже зацепки.

Мирон покачал головой:

– Потому что в тысяча девятьсот тридцатые сносили целые участки, убирали надгробия, переносили могилы, срывали плиты.

Ян закрыл глаза и с силой провел ладонью по лицу.

– Ох уж эти тридцатые…

– И не говори, – согласился Мирон. – Но есть и хорошая новость. Совсем недавно, во время одной из реконструкций, археологи нашли на территории монастыря десятки надгробных плит. Настоящих. Семнадцатого – девятнадцатого века. Их извлекли аккуратно, расчистили, и теперь они выставлены… – он сделал паузу, – в лапидарии.

– Где?! – Ян распахнул глаза, словно Мирон назвал секретный пароль от портала. – В чем?! Что это вообще за слово? Оно звучит так, будто его выдрали из какого-то старинного заклинания!

Мирон хмыкнул, но пояснил с серьезностью лектора:

– Лапидарий – это выставка каменных артефактов. Плиты, фрагменты надписей, скульптуры, иногда обломки храмов или зданий. Все, что нашли во время раскопок, выставляют как бы под открытым небом или в специально отведенном месте. Это не просто музей, это своего рода кладбище смысла. Все, что осталось от былого.

Ян покачал головой:

– Ну класс, че. Проще, значит, нельзя было назвать? Типа «камешковая», «надгробие-холл» или «музей былой грусти»?

Мирон засмеялся.

Ян махнул рукой и буркнул:

– Ну вот, значит, веди меня к этому… как там его… лапиндарий. Каменные надгробия в одном месте рассматривать все же легче, чем таскаться по всему кладбищу.

Мирон фыркнул и поправил:

– Ла-пи-да-рий. Без «н». И между прочим, он тут совсем недалеко.

Ян медленно кивнул, и они вместе направились по выложенной плитами дорожке – мимо собора с его прохладной тенью. Солнце все еще играло бликами на оконных стеклах монастырских построек, а настроение у ребят поднималось. Ведь они думали, что уже подходят близко к разгадке, и отгоняли мысль, что им придется встретиться с тем, кто проклял кольцо Рябушинских.