Перед Ратмиром стоял дом. Тот самый, где вырос его отец, а до этого – дед. Место, куда его принесли после рождения и куда он приехал в январе в надежде обрести новую счастливую жизнь. А теперь этот уютный светлый дом с привычными бежевыми стенами и яркой черепичной крышей встречал его после опаснейшего путешествия в Маалум. Ни с чем не сравнимая радость трепетала в его сердце. Дом, родной дом.

Юноша прошёл по узкой дорожке к главному входу. В палисаднике у веранды вовсю цвели круглые пышные бутоны белых и розовых пионов. Они так сладко пахли, что хотелось упасть в мягкую траву рядом с ними, закрыть глаза и лежать в тени кустов, наслаждаясь ароматом. Может, он так и сделает, но позже. Вот та самая рябина, тянущаяся к двери, слова на рахманском, оберегающие дом. Всё вокруг так же прекрасно, как и пару дней назад, когда Рат Громов и его друзья отправились в путь, но ощущение, будто минула вечность, не покидало его – таким насыщенным получилось это путешествие.

Подросток нажал на ручку – открыто. Тихо, будто нет никого. Он прошёл к красивой лестнице из чёрного ореха и стал подниматься на второй этаж. Под его шагами скрипнула деревянная ступень. Тут же послышалась какая-то суета наверху, затем хлопанье двери и торопливые шаги к лестнице. Это была Лиза. Глаза её покраснели от слёз, нос распух, а тёмные длинные волосы слегка взлохматились. Увидев племянника живым и здоровым, хоть и сильно потрёпанным, тётя облегчённо выдохнула, подняла взгляд к небу, вернее к потолку, и что-то прошептала. Девушка буквально бегом спустилась по лестнице и так крепко обняла племянника, что тот едва удержался на ногах. Она всё плакала и ругала его, плакала и ругала, но на деле все её причитания выглядели так жалостливо, что Рат и сам чуть было не прослезился.

– Лиз, ну хватит тебе, всё же хорошо, – успокаивал её Ратмир.

– Как ты мог уйти, да ещё вот так, втихую? А если бы тебя… а если…. – и она снова залилась слезами.

Юноша проводил её в кухню и заварил особый травяной чай для себя и тёти. Лиза всё ещё всхлипывала. Он усадил её на мягкий стул и принялся разливать по чашкам горячий жёлто-зелёный напиток. Тут тётя увидела изодранное плечо. В ней что-то щёлкнуло, и девушка тут же переменилась: теперь она была в первую очередь не тётей, которая переживала за племянника, а детским врачом. Она взяла себя в руки, обработала, а потом перевязала рану.

– Я бы отвезла тебя в больницу, но, боюсь, такие раны будет трудно объяснить. Кстати говоря, как это произошло-то? – серьёзным тоном спросила Лиза.

– Хм, э-э-э, огненный змий цапнул, – нехотя ответил Рат.

Тётя прищурила глаза и поджала губы:

– Рат, путешествия в другие миры – это не шутки! Всё могло закончиться очень и очень плохо. Ты ещё легко отделался, – укоризненно промолвила она. Потом её взгляд снова опустился на перевязанное плечо: – У Пелагеи есть хорошая мазь, она быстро поможет, но шрамы всё-таки останутся.

– Говорят, шрамы украшают мужчину, – шутливо сказал племянник.

– Я надеялась, что это случится как можно позже, а лучше вообще никогда.

К вечеру Лиза совсем воспряла духом. Девушка попросила рассказать ей всё о путешествии в Маалум. Племянник сначала отказывался, боясь, что та снова начнёт нервничать и плакать, но после долгих уговоров и обещаний держать себя в руках выложил всё как было. Тётя слушала его, открыв в изумлении рот. Она то и дело задавала вопросы, а Рат с удовольствием отвечал на них. В эти минуты он был доволен собой даже больше, чем когда тени вернулись в Андару.

– Ты стал таким взрослым. Игорь бы тобой очень гордился. Как и я, – с трогательной улыбкой сказала Лиза.

Остаток дня они провели сидя перед камином. До самой ночи Громовы разглядывали старые семейные фотографии, пили чай и разговаривали обо всём на свете, а рядом в кресле-качалке мирно дремала Чароит.

Всё пошло своим чередом. Рат, Эмма и Мирон снова ходили в школу, как самые обычные ученики, а дети, очнувшиеся от загадочного сна, выписывались из больницы. Среди них был и Савин. В понедельник он уже сидел на своём месте, на первом ряду у окна, и затаив дыхание слушал Константина Романовича, учителя по его любимому предмету.

– Кое-кто из вас бесстыдно пропустил итоговый тест, – Кочевой грозно сверкнул чёрными глазами в сторону Эммы, Мирона, а на Рате особенно задержался. – Но знайте, пощады не будет.

Громов закатил глаза и подумал: «Начинается. Наверное, даже если бы учитель знал, в каком опасном путешествии побывали они с друзьями, то всё равно вытряс бы всю душу на очередном тесте. Ну где справедливость?»

Прозвенел звонок, и подростки бросились к двери. Всем хотелось на улицу, ведь что может быть прекраснее майских дней, когда тебе всего четырнадцать! В кабинете остался только Савин. Он склонился над листком бумаги и простым карандашом выводил замысловатые линии, которые затем складывались в необыкновенный рисунок. У него действительно был талант.

– Это тебе, – сказал Рат и положил на одноместную парту новенький скетчбук, на обложке которого был изображён славянский Крес, «Огненная кольчуга». Мальчик достал из-за пазухи свой серебряный оберег и показал его Егору. – У меня такой же.

– Ничего себе, где ты его откопал? Я ни разу не видел скетчбуки в стиле славянской мифологии. Мне очень нравится. Спасибо, – улыбнулся Савин. Он аккуратно взял его в руки и провёл указательным пальцем по линиям Креса.

– Не за что, друг. – Громов похлопал его по плечу.

– Знаешь, мама приезжает, хочет забрать меня.

– Это же круто! Ты не рад?

– Не знаю. – Мальчик рассеянно пожал плечами. – Она ведь оставила меня.

Рат посмотрел на Савина. Он был точно такой, как всегда: растрёпанные соломенные волосы, неуверенный взгляд и дурацкая одежда. Ему было жизненно необходимо быть кому-то нужным, но, очевидно, мальчик сам боялся себе в этом признаться, поскольку сомневался, что это возможно. Громов улыбнулся собственным мыслям – он кое-что вспомнил.

– Когда Лиза приехала за мной в приют, я не хотел, чтобы она меня забирала. Я был слишком горд и зол на то, что она не сделала этого раньше. Хотел показать ей, что не нуждался в ней всё это время… Но один хороший человек сказал то, что хочу сейчас передать тебе я: «Протяни руку тому, что предлагает жизнь. В конце концов ты будешь благодарен себе за то, что сейчас последуешь зову сердца, а не гордости». И знаешь что? Сейчас я действительно благодарен.

– И кто же это тебе сказал?

– Майя Александровна – воспитательница детского дома в Лирме, где я рос. Она многое сделала, чтобы вернуть меня домой, и я никогда не забуду этого.

Савин ещё раз поблагодарил Рата, и тот вышел в коридор. У окна стояли Уварова и Скалин. Они о чём-то эмоционально спорили и сопровождали всё это взаимными подколами, впрочем как всегда. В какой-то момент девочка фыркнула, обозвала Мирона придурком и, сложив руки на груди, надула губы. Скалин в ответ дёрнул её за голубой локон. Громов улыбнулся и покачал головой. Друзья наконец заметили его.

– Осталось всего две недели – и да здравствуют летние каникулы! Одно лишь их омрачает, – Эмма вздохнула и закатила глаза. – Мне снова придётся целых три месяца нянчиться с тривиками. И знаете, что я вам скажу? Путешествие в Маалум за тенями в сравнении с этим – просто заграничный уикэнд на полном релаксе.

– Тривики? – спросил Ратмир.

– Ага, три «Ви» – Вилена, Виолетта и Виталина, мои доставучие младшие сёстры. Ну а у вас какие планы, мальчики? – Эмма засияла с лисьей улыбкой.

– Грифов холм? – кивнул Громову Мирон.

– Грифов холм, – подтвердил тот. – А ещё теория. Ею тоже нельзя пренебрегать, как оказалось. Если я хочу к пятнадцати годам принять семейный обет и стать беркутчи, то мне нужно быстрее навёрстывать упущенное.

– Хочешь дать клятву уже сейчас? Конечно, мы прошли опасный путь, справились с испытанием и вернули тени, как настоящие, признанные тотемами беркутчи, и всё же – ты уверен, что готов? Совершить путешествие – это одно, но жить такой жизнью постоянно – совсем другое.

– Знаю, но я решил это прямо перед тем, как отправиться в Маалум, и уже не передумаю. Освобожу Лизу. Она ведь единственный мой родной человек на всей земле, и я хочу, чтобы у неё всё было хорошо. – Эмма и Мирон понимающе кивнули.

Прозвенел звонок. Подростки снова стали собираться в классе на второй урок истории. Константин Романович опаздывал, и они, пользуясь свободным временем, веселились и кидались друг в друга бумажными самолётиками – ещё бы, семиклассники уже были мыслями на каникулах.

В класс вернулся Кочевой в сопровождении Угодина – все моментально затихли. Алексей Николаевич взял слово, а уж если он открыл рот, чтобы что-то сказать, то, хочешь не хочешь, придётся приготовится слушать очень долго. Он поздравил с выздоровлением Савина раза три и объявил, что уроки по физкультуре в этом учебном году не состоятся, поскольку Галина Сергеевна – бедняжка – неожиданно ушла на больничный. Затем сказал что-то о последнем звонке и предстоящих каникулах, а когда заговорил о том, как долго трудился и получил повышение, терпение Константина Романовича лопнуло, и он недвусмысленно намекнул, что неплохо бы наконец начать урок. Выпроводив заместителя директора школы из кабинета, учитель истории озвучил новую тему.

Эмма сидела впереди и что-то увлечённо писала. Вдруг она повернулась к Рату, пристально посмотрела ему в глаза и сказала так тихо, чтобы слышал только он:

– Ты можешь рассчитывать на нашу с Мироном помощь, когда примешь обет беркутчи, да и вообще…

– Я знаю, – улыбнулся Ратмир. Он действительно считал, что впервые мог по-настоящему на кого-то положиться, и это было здорово.