– Долго ещё? – спросил Рат.

Они пробирались через сосновый бор. Массивные походные ботинки пружинили на сыром мху и временами натыкались на сломанные ветки. Их почти не было видно из-за парящего над зёмлей утреннего тумана, поэтому приходилось быть особенно аккуратным и идти практически на ощупь. С высоких сосен на них поглядывали любопытные шустрые белки. Они уже сменили окрас на рыжий и теперь напоминали мелькающие огоньки, прыгающие с ветки на ветку. Свет солнца падал полосами. Проходя сквозь хвою, он становился холодным и отливал голубым оттенком.

Впереди всех шёл пожилой мужчина. Выглядел он бодро, хотя Ратмир знал, что в последний день рождения ему исполнилось шестьдесят семь лет. Он был коренастый, волосы почти полностью пепельно-седые с редкими чёрными прядями, над глубоко посаженными зелёными глазами нависали густые брови, значительно выделялся на смуглом лице нос с горбинкой. За спиной его висел тканевый коричневый рюкзак, а в руках – кривая палка, на которую он опирался. Мужчина хромал на правую ногу, и оттого трость ему была необходима, но ей он предпочитал грубо обтёсанную ветвь дуба. Следом за ним резво, почти вприпрыжку, шла Эмма, попутно хрустя скичами с острым сыром, которые она не забыла подкидывать Осе. Собака, виляя хвостом, ловила перчёные кусочки и с удовольствием проглатывала их. За ними шёл Рат. Мальчик воодушевлённо вертел головой по сторонам, любуясь прекрасным вечнозелёным лесом и предвкушая свой первый урок у наставника-беркутчи: надо же, у него и впрямь теперь есть наставник, почти как у героя какого-нибудь приключенческого фильма! В конце тяжёлыми шагами ступал Мирон. Он то и дело подгонял своего худощавого бледного братца, который всю дорогу бубнил и жаловался, что его зачем-то ни свет ни заря потянули на Грифов холм, – чтоб ему провалиться, – да ещё и смартфон не позволили взять.

– Нужно бывать на природе, Рома, – бурчал он, передразнивая собственного деда и Мирона. – Глянь, какой хилый… Ха, да кому нужна эта природа в наше-то время, когда почти всё можно создать искусственно.

– Шагай вперёд, слизняк, – ткнул его в спину старший брат.

Поразительно, насколько они были непохожи. Мирону четырнадцать, а Ромке едва исполнилось двенадцать. Казалось, подумаешь, разница в два года, а такое ощущение, что между ними целая пропасть. Мирон – высокий, широкоплечий с массивными руками, похожими на два молота, а Ромка – худой, мелкий ростом и бледный, точно привидение. Даже цвет волос у них отличался: если у старшего брата на голове объёмная каштановая шевелюра, то у младшего – жиденькие светлые кудри, которые пушились и делали его похожим на одуванчик. Разве что глаза у обоих зелёные, как весенняя листва.

Подростки следовали за своим проводником. Туман окутывал их ноги, а резкий хвойный запах щекотал носы. В кустах вдруг громко зашуршало, и все как один замерли на месте, вглядываясь в глубину бора. Это был всего лишь бурый заяц. Он резво выпрыгнул из своего укрытия и помчался, огибая деревья, так быстро, что с трудом можно было уловить его передвижения.

– Холм прямо за лесом, – ответил дедушка Мирона, Ефим. Он махнул своей палкой вперёд, указывая путь.

После смерти жены пожилой мужчина построил маленький охотничий домик и перебрался в лес на постоянное место жительства. Ему нравилось находиться в центре природы. Деревья дарили ему покой, птицы напевали добрые мотивы, а животные принимали за своего и нередко составляли компанию. Эмма как-то говорила, что даже леший с ним дружбу водит. Правда ли?

Дед Ефим иногда всё же возвращался в город, но лишь для того, чтобы навестить своих родных и друзей. Его старший внук и дочка Уваровых давным-давно выучили дорогу к лесному домику, спрятанному у Грифового холма, и бывали тут почти каждые выходные, но сегодня к ним присоединились Рат и Ромка.

Совсем скоро длинные тёмные стволы сосен расступились и перед группой открылся залитый солнечными лучами холм. Снега уже растаяли. Вместо них теперь в глазах пестрела яркая зелень и полевые жёлтые, фиолетовые и белые цветы. Прижавшись к лесу, стоял тот самый домик. Небольшой, сложенный из кедровых брёвен, с кирпичной трубой и креслом-качалкой на крыльце, он воспринимался как естественная часть сине-зелёного бора. Подальше от него выстроена площадка для стрельбы из лука, похожая на ту, что была на праздновании Масленицы, а рядом, между деревьями, большой верёвочный парк. Все эти подвесные лестницы, канаты и сетки не могли оставить равнодушными, тем более четырнадцатилетних мальчишек.

– Ого, как круто! – воскликнул Громов. – Наверное, местные тут все выходные торчат. Вот почему мы пришли так рано.

– Не угадал. Никто сюда, кроме нас, не приходит, – ответила Эмма.

– Почему?

– Здесь растёт дол-туманок. Видишь эти голубовато-зелёные стебельки с мелкими белыми цветками? Из-за них здесь всегда туман и ничего не видно. Вот поэтому Грифов холм обходят стороной.

– Но я-то вижу, – засомневался Рат.

– Да, ты особенный, – улыбнулась девочка. – У нас своего рода врождённый иммунитет к таким вещам, переданный от наших предков. Вот почему важно поддерживать крепкую связь с родом, чтобы сохранять и преумножать знания и умения.

«Особенный», – повторил про себя Громов и загордился: оказывается, это приятно – быть не таким, как все, и видеть больше, чем другие. Подросток сбросил рюкзак на землю и закрыл глаза – воздух такой вкусный, что невозможно надышаться. Он осмотрелся: внизу течёт, неся вдаль остатки льда, Хелетта, а за ней – город, ставший за короткое время ему родным. Из дворов у реки доносился едва слышный лай собак. Высоко в небе летали птицы. Взглянув на них, мальчик подумал: каково это – не быть привязанным к земле? Иметь крылья, которые могут унести тебя в бесконечное небо, и лететь куда вздумается?

– Падай, – кинула ему Уварова и похлопала ладонью по месту на траве возле себя.

Девочка сидела, скрестив ноги и скинув ботинки. Громов и остальные тоже примостились рядом.

Дед Ефим развёл маленький костёр в специально приготовленном, обложенном камнями месте. Было видно, что огонь тут разжигают довольно часто. Рату было не по себе, но он старался не показывать виду.

Наставник закрыл глаза, будто медитировал, и какое-то время молчал, слушая, как перешёптываются холмы. Вдруг его тень дрогнула в свете огня и часть её отделилась. Она, будто чёрный дым, поднялась над землёй, уплотнилась, вмиг приобрела очертания птицы – и уже через несколько секунд на предплечье мужчины сидел серый, желтоглазый филин. Птица встрепенулась, как если бы пробудилась ото сна. Взмах крыльев – и филин свободно кружит в небе.

– Что ж, Ратмир Игоревич, рад, что ты наконец присоединился к нам. Давно хотел с тобой познакомиться, ведь я знал ещё твоего отца. Да, Игорь был отличным парнем, смелым и добрым. Слишком добрым, – как-то горестно добавил он и, задумавшись о чём-то, покачал головой. – Что ж, расскажи, что успел узнать за это время?

С тех самых пор как Громов впервые побывал на чердаке, он стал забираться туда чуть ли не каждый день. Мальчик читал истории, которые раньше называл сказками, и теперь видел, что они правдивы и поучительны. Подросток завёл свой собственный дневник. До этого он считал, что подобные вещи существуют только для девчонок, но теперь, когда жизнь его стала настолько насыщенной, а искусство беркутчи требовало изучения, без дневника, как оказалось, сложно уложить все обретённые знания и мысли в голове.

– Э-эм, так… Существует четыре мира…

– Извини, что перебью тебя, но тут надо понимать, что существует не просто четыре мира, а четыре известных нам мира, а сколько их на самом деле, даже беркутчи не знают, – поправил его Рома.

Эмма закатила глаза: её выводило из себя занудство младшего Скалина.

– Ладно, существует четыре известных нам мира, – раздражённо продолжил Рат. – Маалум – магическая империя, которой правят колдуны; Сакту – призрачный безмолвный мир; Андара – человеческий и Ирий – светлое царство, о нём нам известно меньше всего, поскольку ещё никому не удавалось пройти через печати и побывать там. Все они разделены энергетическими линиями – границами – по всей земле и живут параллельно друг другу. В точках их пересечения скапливается наибольшая сила. Обычно в этих местах возникает нечто необыкновенное, паранормальное, например Мировое Дерево, Алатырь-камень, легендарная Лысая гора. Эти магические места и предметы рождаются благодаря энергетическим линиям, но они же впоследствии и хранят их, поддерживают границы. В них так много магии, что они могут даже стать порталом в другие миры. Также в энергетических линиях есть особые тонкие места. Они не видны человеческому глазу. Однако есть существа, способные жить сразу в нескольких мирах и улавливать такие бреши, например лешие или домовые. Иногда эти создания вполне безобидны, а иногда могут устроить большие неприятности. Вот для того чтобы последних держать вдали от человека и следить, чтобы границы и дальше стояли, не смешав все миры в один, и существуют беркутчи.

– Отлично, Ратмир, – похвалил дед Ефим. – А самих потусторонних существ изучаешь?

– Честно сказать, я только начал. Вчера читал про русалок, – ответил Рат.

Услышав про русалок, Мирон прыснул от смеха, а Громов слегка покраснел.

– Тебе нужно больше читать, чтобы догнать Мирона и Эмму, – сказал мужчина.

– Но практика важнее, а книги ещё никому не спасали жизнь, – сумничала Уварова, за что дед Ефим смерил её неодобрительным взглядом зелёных глаз.

– О дитя, ты словно неукротимое пламя: не привыкла никого слушать, да и уважению к старшим не научилась, но ты должна помнить, что пламя без присмотра почти всегда грозит стать разрушительным пожаром, – покачал головой мужчина.

Эмма в ответ хмыкнула, но препираться больше не стала.

Около часа они ещё просидели вокруг маленького костра, обсуждая существующих чудовищ и способы пробуждения тотема. Как оказалось, не всем рождённым в семьях беркутчи дано стать охотниками на нечисть, защитниками людей. Некоторые – такие, как, например, отец Эммы – всё детство провели в обучении, но даже к восемнадцати годам так и не сумели получить благословение своих предков и призвать заветную птицу, хотя бывали случаи, когда юноши добивались этого уже к шестнадцати. Как сказал наставник, неудача грозит только тем, чьи души остаются закрыты для настоящего мира, а сердца не слышат его тихий шёпот. Рат же, в свою очередь, подумал, что, возможно, отец Эммы так жаждет наследника, чтобы воплотить свои несбывшиеся мечты, и раз уж ему не удалось стать воином-беркутчи, то это должен был бы сделать его сын. Если бы только Уваров открыл глаза и посмотрел на свою дочь, то понял бы, что ему не о чем беспокоиться.

– Ну что, кто начнёт? – спросил наставник.

– Дамы вперёд, – усмехнулся Мирон и театрально махнул рукой, якобы пропуская Эмму.

– На твоём месте я бы и после не высовывалась, чтобы не унижаться, – сказала девочка и скорчила забавную рожицу.

Она заправила за уши голубые косички и вытащила из рюкзака длинные чёрные перчатки, сразу же натянув их на руки до локтей, и какое-то каучуковое изделие, напоминающее очень широкий браслет из нескольких ремешков, а после отошла с ним подальше от остальных. Там, стоя на пустом холме, девочка застегнула все ремешки на своём левом предплечье. Рат наблюдал за ней. Чутьё подсказывало ему, что сейчас будет нечто потрясающее. Он не ошибся: как только Эмма кивнула, дед Ефим вынул из рюкзака прозрачный бумеранг и запустил высоко в небо. Его почти не было видно, но глаза девочки без труда ловили движение. Она подняла левую руку – и над каучуковым браслетом что-то засветилось, а затем это что-то полетело в цель. Раздалось шипение, и бумеранг разлетелся на несколько кусков, которые от соприкосновения с чудной стрелой мгновенно воспламенились и погасли, не оставив после себя и следа, ещё до того как коснулись земли. Дед Ефим вытащил ещё несколько причудливых бумерангов – они также были сбиты.

– Вообще-то, это небезопасно, – смотря на то, как ловко справляется с мишенями Эмма, нудил Рома.

– Безопасность для трусов, – тут же среагировал Мирон.

– Перед тем как спалить баню, ты то же самое говорил, – огрызнулся младший брат.

– Да там банник был! Или ты хотел, чтобы он тебя окатил кипятком?

– Не было там никого! Ты сжёг баню, потому что её отец построил…

– Довольно. – Дед Ефим поднял ладонь вверх, призывая к миру.

Девочка вернулась. Громов так и стоял с разинутым от восторга ртом. Она явно была собой довольна, а увидев реакцию одноклассника, и вовсе заликовала.

– Такому в школе не научат, а? – улыбнулся Мирон и подтолкнул плечом Громова. – Теперь ты понимаешь, почему она никогда не соревнуется в стрельбе из лука? Это слишком легко для неё, да и несправедливо по отношению к простакам. К тому же вокруг наших семей и так вьются разные истории и лучше не давать новые поводы для них.

Рат не обратил внимания на его слова. Его взгляд был прикован к браслету Уваровой, а точнее и не браслету вовсе, а, как оказалось, складному наручному арбалету. Эмма дёрнула рукой, прочная тетива натянулась, и сверкнула искра, из которой появилась самая настоящая молния, как на рисунках в дневнике его предка, а Рат-то решил, что это было лишь схематичное изображение оружия, но, как оказалось, зигзаг означал молнию буквально.

– Вот это да! – поразился мальчик.

– Классная штука, – кивнула Эмма. – Стащила из сейфа отца. Он же им не пользуется, для сына бережёт, а потому до сих пор не знает, что Перун у меня, как и не знает о моих занятиях в принципе.

– Перун?

– Ну да, так его назвали наши предки. Он ведь стреляет молнией, так? Вот поэтому и носит имя древнеславянского бога-громовержца.

– Хочешь сказать, что древние боги тоже…

– Не беси мои мозги, Громов. Некоторые мифы всего лишь мифы. Лучше на вот, практикуйся попадать по мишеням – на будущее пригодится.

Девочка сняла свой арбалет и передала его Рату. Ремешок за ремешком затягивался вокруг предплечья подростка удивительный браслет из толстых каучуковых полосок, гладкие деревянные пряжки надёжно фиксировали его, а дуги и тетива смыкались в толстый стержень, вытянутый по всей длине. Устройство было лёгким, но при этом невероятно крепким и удобным.

– Что дальше? – спросил мальчик.

– Резко встряхни рукой, и плечи с тетивой расправятся автоматически. Здесь образуется искра, а поверх направляющей – молния. Только, пожалуйста, не касайся стрелы второй рукой.

Рат сделал, как сказала Эмма, и прямо поверх его руки засверкала молния так, что глаза слепило. Он не ощущал её, но от этого стрела не выглядела менее эффектно.

– Эй, у Лизы ведь тоже такая вещь должна быть, – вдруг осенило мальчика.

– Не знаю, – пожала плечами Уварова. – Если и есть, то я сильно сомневаюсь, что она хоть когда-нибудь испытывала Перуна в деле. Она ведь не настоящий беркутчи.

– То есть? – недоумевал подросток.

Одноклассница открыла было рот, чтобы что-то ответить, но её перебил Ефим, вызвавший Рата на то место, откуда по мишеням стреляла девочка. Наставник оставил его, убедившись, что ученик усвоил движения, которые приводят в действие арбалет, и занял своё прежнее место. Его серый филин наблюдал за Громовым, летая неподалёку.

Из рюкзака показался прозрачный бумеранг. Дед Ефим снова запустил мишень. Ратмир во все глаза смотрел в небо, но почти не видел его, лишь иногда ловил поблёскивание солнечного света на гладкой поверхности. За ним невозможно уследить. И как только Эмме всякий раз удавалось бить точно в цель?

Снова и снова дед Ефим выпускал прозрачный, как хрусталь, бумеранг, и снова он возвращался в его жилистую, потемневшую от старости руку. Рат злился и от отчаяния пинал бархатистую траву.

– Ты должен смотреть глазами своего охотника на цель, точно как филин смотрит на мышь, – сказал учитель, когда Громов, потерпев неоднократное поражение, вернулся к остальным.

– Отлично, то есть я должен представить себя птицей? – проворчал Рат.

Все, кроме Ромы, рассмеялись.

– Не надо себя никем представлять, – продолжая улыбаться, объяснила Эмма. – Ты – это ты.

Она пристально посмотрела в глаза Громову. Вдруг её обычно стальные глаза стали быстро темнеть и расширяться, пока белки совсем не исчезли. Девочка моргнула: взгляд перестал быть человеческим, теперь на Ратмира смотрели хищные глаза с овальными зрачками и отсутствующими белками. Мальчик обомлел. Он к своим четырнадцати годам насмотрелся уже всякого, но такие вещи всё ещё шокировали его и казались нереальными. Ему бы ущипнуть себя как следует, чтобы проснуться, вот только просыпаться не хотелось. Это был новый мир, в котором сказки и легенды не вымысел, а скорее пособия и инструкции к применению. Мир, где он по-прежнему не знал, чего ждать от будущего, как и в приюте, но в отличие от того времени, сейчас он каждый день узнавал, каким было его прошлое и кто он есть в настоящем. Несмотря на все фантастические и иногда жуткие происшествия, он наконец чувствовал себя на своём месте. Казалось, не было ничего нормальнее, чем стоять тут, на вершине холма, наблюдать за парящим старым филином в синем небе, который материализовался из тени старика, а ещё стрелять из арбалета по невидимым человеческому глазу мишеням. Рат усмехнулся этим мыслям. Ему стало так спокойно и легко, будто он и сам мог летать.

– Кажется, я кое-что начал понимать: мне действительно не нужно никем себя представлять, потому что всё, что нужно, уже есть во мне с рождения и достаточно лишь разбудить это. Мой тотем-охотник и есть я: его глаза – мои глаза, как и крылья тоже. Когда ты смотрела на бумеранги, ты смотрела своими глазами, просто иначе. Это как расслабленно смотреть на тихое озеро и пытаться рассмотреть мелкий, но важный шрифт. Ты даже не осознаёшь, как меняешь взгляд в зависимости от цели, а всего-то нужно поймать собственные врождённые рефлексы и применять их, когда сам пожелаешь.

– А я говорила, он быстро учится, – улыбнулась Эмма.

– Достойное наследие рода Громовых, – кивнул старший Скалин.

Мирон пренебрежительно фыркнул и отвернулся в сторону. Самый же младший из Скалиных практически не участвовал и слушал остальных вполуха, витая в своих мыслях.

– Я попробую снова, – решительно сказал Рат.

Он встал на прежнее место. Основание наручного арбалета светилось искрами, готовыми вот-вот превратиться в переполненную энергией необычную стрелу. Дед Ефим готовился выбросить мишень. Эмма не сводила с Ратмира неморгающих серых глаз, Мирон же не хотел наблюдать за не пойми откуда взявшимся выскочкой, но любопытство было сильнее.

Ветер затих, а может, и вовсе исчез. Облака замерли. Старый филин, шелестя крыльями, стал спускаться и вскоре взгромоздился на кедровую ветку у охотничьей избы деда Ефима. Рат следил за ним. Он чётко видел, как чёрные кривые когти вцепились в дерево, хотя его и птицу разделяло большое расстояние, глаза мальчика различали каждое пёрышко в сером пятнистом оперении филина. Это было удивительно. Зрение у него всегда было завидное, но то, которым мальчик обладал в эту самую секунду, было не чем иным, как магией.

Взмах руки – и вдоль предплечья вытянулась сверкающая молния. Очередной прозрачный бумеранг со свистом рассёк воздух, Рат впервые услышал этот звук, как будто и слух его обострился в сотни раз. Предмет вертелся, буравил лазурную высь. Теперь подросток видел его: очертания, линии, плавающие вокруг оси, солнечные блики, скользящие вдоль гладкой поверхности, тончайшую материю, напоминающую прозрачные крылья насекомого, – диво, а не бумеранг: жаль и стрелять. Громов интуитивно прицелился, позволив рефлексам рассчитать траекторию за него, и отпустил электрический разряд. Вспышка, шипение, пламя. От бумеранга не осталось и песчинки.

– У-у-у! – раздался радостный возглас Эммы, эхом разнёсшийся по грувским холмам.

Филин встрепенулся, а наставник одобрительно кивнул.

Рат ещё никогда не был так горд собой. Чувства переполняли его. Вот бы его сейчас видели родители, что бы они сказали? Порадовались бы? В груди наравне с гордостью защемила светлая грусть, но она не омрачила его маленькую победу, скорее оттенила, придав ей ещё больше красок.

Остаток дня компания провела у огня. Они достали из рюкзаков бутерброды, нанизали на острые палки яблоки, чтобы запечь на костре, а дед Ефим заварил чай. Весь вечер он делился своими необыкновенными воспоминаниями юности и знаниями. Рассказал, как однажды чуть не угодил в сети коварных русалок, как завёл дружбу со здешним лешим, а ещё как его тотем, серый пятнистый филин, откликнулся на зов. Он был знаком, что Ефим готов к перерождению в Мёртвом лесу. Наставник упомянул, что перерождение – это серьёзное испытание и нередки случаи, когда юноши погибали во время него, но если уж проходили, то становились в разы сильнее и телом, и духом.

На вопросы Рата наставник молчал. Он сказал, что об инициации запрещено говорить, что это таинство каждого настоящего беркутчи и останется при нём до конца дней. Потом дед Ефим ласково перебрал пёрышки своего филина. Со светлой ностальгией по уже ушедшему он принялся рассказывать, как после перерождения тотем появился в клубе синего пламени над его головой и с той поры птица стала верным другом, частью его самого.

Вокруг них радостно носилась Оса. Несколько раз животное заигрывало с филином, но после того, как тот крепко цапнул её за ухо, собака заскулила и прекратила попытки.

Когда Рат наблюдал за обычной собакой и необычной птицей, ему на ум пришёл вопрос, который он поспешил тут же задать:

– Дед Ефим, ты сказал, что твой тотем материализовался, когда тебе исполнилось шестнадцать, значит, ему уже пятьдесят один год! А как долго они вообще способны жить? Или они умирают вместе с хозяином?

– Нет, Рат, эти создания не умирают. Они сопровождают нас всю жизнь, иногда явно, но чаще скрытно, и помогают, если мы того заслуживаем. Большинство людей даже не догадываются о том, что у них есть такие преданные соратники, а случись что-то необыкновенное, списывают на счастливую случайность. Они с рождения часть нас, а когда приходит смерть, то уже мы обращаемся в них, ведь не зря существует поверье, что души умерших могут навещать нас в виде птиц.

Рат взглянул на шкворчащее на огне яблоко: сок стекал прямо в пламя, и сладкий запах разносился по вечернему холму, пробуждая аппетит. Только думал мальчик не о еде, а о словах Скалина-старшего: что, если это правда и те, кто умер, и впрямь обращаются в особенных, бессмертных птиц?

Вечер проходил в добром и уютном настроении. Эмма и Мирон, как обычно, обменивались насмешками, и, хотя это могло бы показаться несколько обидным, Рат уже давно понял, что в действительности остроты были больше дружественные, чем несли цель серьёзно задеть. Просто они знакомы с самого рождения и столько же соперничают, отсюда и родилась привычка подкалывать друг друга. Рома тоже наконец влился в компанию. Он с удовольствием лопал печёные яблоки и хихикал, наблюдая за братом и Уваровой.

– Эй, Мем, кажется, твоё яблоко сейчас лопнет, – Скалин продолжал доставать Эмму.

Глаза девочки тут же не к добру сверкнули, и, изящно взмахнув пальцами, она пустила искры в сторону Мирона. Тот увернулся, но всё же часть из них успела попасть на не защищённую одеждой кожу. Здоровяк зашипел, потирая левую руку, а Эмма победно улыбнулась.

От костра веяло теплом и пахло жжёным деревом. Рат кинул на траву расстёгнутую куртку, откинулся назад, приятно растянулся и уставился в светло-синюю бездну. На небе засияли первые звёзды.