Солнце стремилось к земле, казалось, быстрее, чем обычно. На небе всё ещё танцевали насыщенные розовые и оранжево-красные блики заката, но им уже не удавалось осветить землю, и ночь ложилась тенью на улицы Грувска.

Впервые Громов был на подобном праздновании Масленицы. Нет, разумеется, в детском доме тоже всегда поддерживали традиции и на праздник всегда пекли блины, но лишь сейчас Ратмир увидел, как праздник отмечают в пригороде.

Возле парка расставили несколько торговых палаток в надежде хорошо заработать на предстоящем веселье, ведь разгорячённые празднованием люди отдают свои честно заработанные деньги гораздо легче. Особенно если перед их носами выложили высоченные пирамиды из красочных яблок, груш, рыжих апельсинов и щедрых гроздьев винограда, которые всем своим аппетитным видом так и манили купить их. Здесь были всех видов орехи, в скорлупе и очищенные, в красивых плетёных корзиночках, таких, что их хотели даже самые рьяные противники орехов. Выпечка повсюду разносила запахи нежной ванили и сладкой корицы, разноцветные леденцы так и переливались, горячие напитки дышали густым паром, а пухлые печёные яблоки завлекали лоснящейся медовой шкуркой. Но самое главное лакомство на сегодняшнем празднике, конечно, блины! Каких только дополнений к ним не подавали: янтарный мёд, разнообразные джемы, сладкое сгущённое молоко, солёная красная икра, карамель, ореховые пасты, шоколад и другое. От всего этого великолепия и изобилия угощений даже у самых равнодушных покупателей появлялся аппетит.

Неподалёку от палаток стояли столики. На один из них даже кто-то умудрился притащить и установить настоящий тяжёлый самовар. Пузатый так и пыхтел жаром. Слышалась музыка, заглушаемая людьми. Повсюду бегали дети, которые радовались, что сегодня им разрешили лечь спать позже. Старики образовали свой круг, напевали народные масленичные песни, и, глядя на них, молодёжь закатывала глаза и вздыхала: мол, какой кринж. Перед парком на небольшой площадке устроили соревнования по стрельбе из лука и кулачные бои, которые проводились только ради забавы.

У реки возвышалось чучело Масленицы. Это была кукла из сена и тонких веток, около двух метров в высоту, наряженная в старое рваное платье с длинной юбкой и повязанной вокруг талии кучей атласных лент зелёного, красного, голубого и жёлтого цветов, голову украшал платок. Совсем скоро ей предстояло стать главным атрибутом праздника и под конец сгореть в жарком огне, знаменуя окончание зимы.

Громов и Савин не спеша прогуливались. Они подошли к праздничной ярмарке и оба во все глаза рассматривали аппетитные лакомства. Но если Ратмиру его тётя выдала карманные деньги, то Егор пришёл с пустыми карманами и теперь лишь глотал слюни при виде румяных блинов и печёных яблок. Рат это понял, а потому молча купил еду и для друга. Тот поначалу отказывался, но потом смирился с настойчивостью Громова и принял угощение. Они попробовали чуть ли не все виды блинов, какие только здесь были. Живот распирало, но Ратмиру было трудно отказать себе в этих вкусностях – он с раннего детства был неравнодушен к блинам. Взяв ещё по одному мягкому кружку, символизирующему солнце, ребята спустились к реке, где возле чучела были расставлены брёвна, служившие сегодня лавочками. Они уселись на свободные места. Внутри этого круга из брёвен и с куклой в центре танцевали люди разных возрастов. Некоторые, смеясь, пытались водить хоровод, но он то и дело рушился, что, впрочем, никак не влияло на настроение, скорее даже наоборот. Чуть поодаль от основного веселья Рат заметил Мирона. Он стоял в одиночестве, сложив руки на груди, и смотрел на танцующих людей.

Наконец объявили о сожжении обрядового чучела. Люди отступили на безопасное расстояние, и вперёд вышел мужчина с горящим факелом. Рат невольно напрягся. Человек с факелом наклонился и поджёг кучку хвороста, над которой возвышалась кукла. Огонь мгновенно ухватился за него, взобрался вверх по яркой ткани и объял собой всё сооружение. Со всех сторон разлилось весёлое пение:

Как красиво горел костёр! Рыже-золотое пламя танцевало в безумном танце, бесконечно выпуская в небо к звёздам снопы светящихся искр. Казалось, на это можно смотреть вечно… Все присутствующие любовались зрелищем, но только не Громов: его внутренности сжались, и мальчик отвёл взгляд в сторону. Вблизи огня раздувался жар. Стало так тепло, будто действительно от зимы не осталось и следа, а весна давно уже была хозяйкой на этом пиру.

Теперь, когда чучело догорало, танцы продолжились. Рат и не думал, что остались места, где люди по-прежнему могли так от души веселиться. Он радовался, что оказался здесь. Среди танцующих мелькнули голубые пряди, казавшиеся в свете огня зеленоватыми, глубокие серые глаза и фигура, которая двигалась и кружилась в такт музыке. Эмма заметила его. На лице девочки появилась её особенная лисья улыбка, и в следующую минуту Громов понял почему – по тонким пальцам скользило оранжевое пламя. Она будто играла с ним, как фокусник с монеткой: огонь то появлялся, то снова исчезал в её ладонях. Рат ошарашенно смотрел сначала на неё, но потом спохватился и стал вглядываться в лица присутствующих людей: замечает ли кто из них то, что сейчас происходит? Нет, чудесные вещи могут рассмотреть только дети, а взрослые, так привыкшие полагаться на логику во всём, утрачивают такую способность. Но если и случится им увидеть нечто подобное, они всегда найдут убедительное для себя объяснение.

Эмма присела на место Савина, пока тот отошёл за ещё одной порцией блинов, и, увидев взгляд Громова, расхохоталась.

– Я-то думала, что после того, что ты устроил в пятницу возле школы, тебя уже ничего не сможет удивить.

– Ага, я тоже. Кстати, насчёт пятницы…

– Не беси мои мозги, Громов, – фыркнула девочка. – Это был первый и последний раз.

– Да я не… Неважно. Значит, друзья?

– Друзья, – улыбнулась Эмма.

В серых глазах горели языки пламени, отражённые от костра, на котором догорало чучело. Некоторые молодые люди решили поддержать традицию прыжков через костёр и выстроились друг за дружкой.

– Выходит, твой отец всё же успел кое-чему тебя научить.

– О чём это ты? – приподнял бровь Рат.

– Ветер, он услышал тебя, как слушает меня огонь. Видишь ли, только тот, кто имеет настолько сильную связь с природой, может пробудить свой тотем и стать истинным беркутчи. В далёкие времена людям не приходилось этому учиться. Их связь с диким миром и собственным родом была сильной от рождения, но чем дальше, тем человечеству всё труднее её сохранить. Мы перестали слушать природу, а она перестала слышать нас. Теперь знания, которыми располагают такие, как мы, Рат, настолько редки, что их воспринимают как легенды и сказки, но они реальны, и, открывшись им, любой человек может стать особенным.

– Но я совсем не помню, чтобы отец чему-либо такому учил меня.

– Да брось, наверняка вы с ним часто выезжали в лес или к какому-нибудь водоёму, поднимались на самую высокую точку поблизости, и он говорил тебе что-то вроде: «Закрой глаза, Ратмир, слушай ветер, почувствуй его кожей и позволь ему стать частью тебя самого», а потом добавлял: «Ферхо гру аз».

Ратмир округлил глаза и уставился на девочку. Сейчас, когда она произнесла эти слова, он вспомнил, что так всё и было. Даже фразу она повторила почти в точности, как говорил отец. Он всегда учил Рата незаметно для самого мальчика, но благодаря этим знаниям он вырос сильным.

– «Ферхо гру аз» – это ведь рахманский, верно?

– Да, это язык духов, очень древний. Фраза означает: «Ветер – это я». Вообще-то я не сказать что хорошо его знаю. Дело в том, что в наших семьях изначально было принято, что беркутчи становятся мальчики, которые могут сохранить фамилию и продолжить род, а девочки вроде как слабые. – Она фыркнула и закатила глаза. – И к тому же в будущем часть уже другой семьи. Поэтому моим обучением никто не занимался. Мой отец всё надеется, что у него родится сын. Что ж, возможно, в этот раз ему повезёт, и мама родит ему правильного ребёнка.

– Ты сказала «в этот раз», у тебя есть сестра?

– Три, – засмеялась Эмма.

– Серьёзно?! Три сестры, я себе это даже представить не могу.

– Ага, а теперь представь, что они девятилетние тройняшки с безудержной энергией и маниакальной склонностью вредить всем вокруг. Да, мы четыре – сплошное разочарование своего отца с момента появления на свет. Наверное, это одна из причин, почему я так стараюсь освоить искусство беркутчи. Я хочу доказать ему, что пусть я и девчонка, но это вовсе не значит, что я хуже, что я пустое место.

Праздничное веселье постепенно утихало. Костёр всё ещё горел. Его жар ласкал лица сидящих на брёвнах вокруг него людей, но уже не мог достаточно согреть, поэтому большинство натянули куртки. Громов посмотрел время на светящемся экране телефона – почти двенадцать. И хотя Масленицу было принято отмечать до рассвета, Рат заторопился домой.

– Чёрт, где носит Савина? Он же за своими блинами ещё полчаса назад ушёл и до сих пор не вернулся.

– Позвони ему, – пожала плечами Эмма.

– Не выйдет, его старый телефон перестал работать, а новый купить некому.

– Да, не позавидуешь. Идём, я помогу тебе найти его, а то вечно этот бедняга попадает в какие-нибудь неприятности.

Большие глаза девочки, цвета грозового неба, ясно говорили о её решительности и твёрдости, а потому Рат, на несколько секунд засмотревшийся в них, не сомневался, что вне зависимости от его ответа она всё равно пойдёт с ним. Впрочем, он был совсем не против её компании. Рядом с ней он чувствовал себя расслабленным и спокойным, как с давним другом, несмотря на то что знакомы они всего ничего. Он кивнул, – как будто в этом была необходимость, – и они оба зашагали к палаткам, а потом спустились вниз к реке, надеясь там найти Савина.

Шелестящие волны переливались голубым светом, что щедро дарила им полная луна. Благодаря ей было достаточно светло, чтобы хорошо видеть берег и чёрные стволы деревьев, которыми был засажен парк. Возле реки было с десяток молодых людей. Вероятно, они нашли это место очень романтичным и теперь, разбившись на несколько пар, сидели в обнимку на камнях, любуясь друг другом и лунным шаром, зависшим среди бесчисленных звёзд над Грувским бором.

Рат громко кликнул Савина, но тот не отозвался, зато парочки обернулись и удивлённо уставились на него так, будто своим голосом он выдернул их из крепкого сна, но через несколько секунд они снова окунулись в дурманящий мир грёз.

– Хм, прямо как зомби, – фыркнул Громов.

– Да… точно, как зомби, – смущённо повторила Эмма и, кинув взгляд сначала на целующуюся пару, а потом на Рата, поджала губы.

Убедившись, что у реки Егора нет, ребята отправились к парку. Сейчас он пустовал, и лишь тёмные корявые деревья, казавшиеся в ночи лесными чудищами, покорно расступались перед ними. Сердца отбивали чечётку, но и Эмма, и Рат старались изо всех сил демонстрировать абсолютное спокойствие, будто сейчас они гуляют по залитому солнцем берегу, а не бредут по ночному парку, ещё не обросшему листвой, и оттого ещё более жуткому.

Узкая дорожка, вымощенная плиткой, вела их всё дальше. Отчего-то сейчас она казалась куда длиннее, чем днём, и какой-то малознакомой. По бокам то и дело раздавался шум: то шорох среди молодой травы и сухих веток, то хруст, а то и уханье совы или фырканье ежей, покинувших свои гнезда, чтобы полакомиться. Вот только эта ночная жизнь природы заставляла ребят терпеть мурашки, бегущие по спине.

Эмма постоянно оглядывалась. Но делала она это не потому, что хотела быстрее найти Савина, а потому, что до чёртиков боялась. Собственный страх делал её уязвимой. Девочка – воин-беркутчи, которым она всегда хотела стать, не могла унять мелкую дрожь в теле и стук своего встревоженного сердца. Рат сознательно не замечал этого. Он чуть ли не с первого дня знакомства понял, что Эмма была из тех девчонок, которые никогда не жалеют себя, не признают собственного страха и неуверенности, а идут вперёд с гордо поднятой головой во что бы то ни стало.

Они дошли до каменного лабиринта, но ничто не выдавало среди его стен чьего-либо присутствия. Подростки остановились напротив него, несколько раз прокричали имя Савина, но никто не отозвался, лишь сова ухнула где-то позади.

Эмма сосредоточилась. Русые и небесно-голубые пряди слегка колыхались на ветру. Она повернула голову влево и слегка нахмурилась.

– Ты слышал это?

– Сову? – Рат тоже прислушался, но вокруг них звучала лишь природа: тихий шелест ветра, птицы, треск веток…

Девочка отрицательно покачала головой, развернулась всем корпусом и продолжала внимательно всматриваться в дорогу, которую они прошли несколько минут назад.

– Кто здесь? – раздался её голос. Во мраке парка он показался другим.

Эмма крадучись двинулась в сторону звука, который услышала только она. Рат последовал за ней. Девочка медленно отодвинула куртку и вытащила из кармана небольшой прямоугольный предмет. Затем раздался щелчок, и в свете луны в её левой руке заблестел серебристый клинок.

Глаза Рата полезли на лоб.

– Это что, складной нож?

– Он самый, – невозмутимо ответила Уварова.

Теперь, когда они прошли назад, Ратмир наконец увидел то, что и Эмма: за толстым стволом клёна виднелся чёрный силуэт. Кто-то хотел быть незаметным, но у него ничего не вышло. Подростки приближались к нему и с каждым своим шагом их пульс ускорял свой ритм.

Фигура зашевелилась. Рат решил, что здоровенная палка, так кстати лежащая на обочине, точно не будет лишней, и прихватил её. Он зажал её в руке и почувствовал себя увереннее, хотя в душе понимал, что, будь за деревом потустороннее существо, вряд ли такое оружие поможет.

– Ладно-ладно, сдаюсь. Никогда не умел играть в прятки, – за клёном раздался знакомый смех.

– Чтоб тебя! – рявкнула Эмма. – Ты хоть понимаешь, что ещё несколько секунд – и мой кинжал бы торчал из твоей груди!

Высокий силуэт за деревом неуклюже задвигался, ломая под собой мелкие ветки, и наконец вывалился из своего укрытия на освещённую бледным фонарным столбом плитку. Теперь Рат ясно увидел перед собой Мирона Скалина. Плечистый парень по-дурацки улыбался и не спускал глаз с Эммы, лишь изредка поглядывая на Громова. Рат взглянул на одноклассницу: она по-прежнему сжимала в руке клинок, а глаза настолько блестели яростью, что на миг ему почудилось, что она всё же воспользуется оружием.

– Какого духа ты здесь делаешь? – сквозь зубы процедила девочка.

– Да так, – растянулся в ухмылке Скалин, – увидел, что вы двое пошли в парк, и решил узнать, что вы такое задумали.

– Мы ищем Савина, – торопливо ответил Рат.

– А-а, этого фрика. Ты, я смотрю, к нему в няньки записался. В школу его ещё за ручку не водишь, надеюсь? – рассмеялся Мирон.

Громов поджал губы: слова одноклассника его задели.

– Между прочим, в отличие от тебя Рат поступает как настоящий беркутчи. Ему небезразлична жизнь человека, он чувствует себя ответственным за другого и готов стать на его защиту, а ведь он не воспитывался все эти годы как мы. Видимо, у некоторых зов крови сильнее, – высказалась девочка.

– Да что ты, – прорычал Мирон.

В глазах здоровяка вспыхнул свирепый огонь. Он стиснул зубы, а ноздри гневно раздулись, но отчего-то взгляд, полный ненависти, устремился вовсе не на ту, которая вывела его из равновесия, а на стоящего рядом Громова.

Скалин пнул ногой деревяшку. Сбросив на неё часть своей злости, он сказал уже более ровным тоном:

– И чего вас двоих в парк-то потянуло? Видел я вашего фрика – он глазеет, как другие стреляют из лука. Не догадались сначала там посмотреть, а потом уже сюда соваться посреди ночи? Между прочим, леший где-то здесь бродит. Он может сожрать тебя, ты знал? – злорадно ухмыльнулся Мирон.

– Не слушай его, Рат, лешие всего лишь духи, охраняющие природу, и наказывают только тех, кто мусорит и ломает деревья.

– Ха-ха, ну теперь-то я спокоен. За деревья, – пробубнил Громов и кинул взгляд на парк.

Площадь, где проводились праздничные соревнования по стрельбе из лука, была окружена по всему периметру горящими факелами. Это придавало особенную, завораживающую и немного магическую атмосферу. Разноцветных мишеней было несколько: круглые, квадратные и даже в форме какого-то чудища. Все они подходили не только для стрел, но и для метания ножей.

Егор действительно был среди зрителей. Он, позабыв о времени, стоял с открытым ртом и наблюдал, как люди стараются переплюнуть друг друга и попасть точно в цель. Некоторым это даже удавалось, как, например, парню из одиннадцатого класса его школы.

– Кстати, а почему бы тебе не попробовать? – спросил Рат Эмму. Из того, что он успел узнать о ней, Громов допускал, что у неё были все шансы неплохо показать себя.

– Я не участвую. Никогда, – улыбнулась девочка.

– Почему? – недоумевал мальчик.

Мирон рядом как-то подозрительно хмыкнул.

– Знаешь, я думаю, что тебе будет полезно отправиться вместе с нами на Грифов холм в следующие выходные.

– Ещё чего! – начал было Скалин, но Эмма смерила его взглядом и ответила:

– Хочешь ты того или нет, но он один из нас – будущий беркутчи.