Мы переехали со старого жилья в первую декаду ноября 2022 года, как раз между локдаунами. Сменили квартиру с двумя спальнями, в которой провели два с небольшим года и постоянно маялись из-за тесноты, на апартаменты побольше в том же микрорайоне.

Мать всеми силами препятствовала переезду, поскольку это значило, что арендная плата превысит 6000 юаней. Узнав, во сколько нам будет обходиться новое жилье, она немедленно произвела в голове расчеты:

– Это даже дороже, чем жить в гостинице, даже в самых лучших отелях Шаннаня не берут столько в пересчете на день.

Но ее доводы не возымели действия. Исполненная праведного гнева, мать каждый день после работы помогала нам с переездом. Только в это время она осознала, сколько скопилось всякого барахла. Одного грузовика мало, чтобы перевезти все вещи. Вот мы и переезжали, заодно избавляясь от хлама.

После переезда на новое место мамина спальня вмиг увеличилась – подобно разбухшей губке. Во время сна она теперь может вытянуть ноги на всю длину матраца и ворочаться, как и сколько ей заблагорассудится. Лежа на кровати бочком и подперев голову подушками, мать может глядеть в окно на взлетающие над морем самолеты. У нее так и осталась привычка не задергивать шторы даже на ночь, а в ясную погоду мать считает самолеты:

– Вот один, вот другой, все такие блестящие. Летят самолеты без остановки. Сколько людей под небом каждый день?

Мать присматривается к размерам фюзеляжей, размаху крыльев и высоте полета. Так и засыпает она, считая самолеты. Иногда с кровати наблюдает за тем, как над морем поднимается луна.

На кухне у нас наконец-то есть окно, так что когда моешь овощи в раковине, можно глядеть на террасу апартаментов напротив.

– Какая же отличная там терраса – размером с двухкомнатную квартиру.

Мать часто видит, как на террасе кто-то пьет чай или танцует. И нередко думает, как было бы здорово, если бы ее дочь и сын обзавелись таким жильем. Но с пониманием отмечает, что это дело «немыслимое».

У мамы душа каждый месяц болит, когда она видит на дверях развешанные арендодателем квитанции за ЖКУ с оплатой по QR-коду. Душа у нее болит и от табличек «карантин» на дверях у соседей. Как, впрочем, и от вида заезжающих на скорой помощи к нам в комплекс людей в белых халатах. Так и живем мы одной семьей, где у кого-то постоянно душа болит.

Не прошло и месяца со дня переезда, а жизнь во время пандемии со всеми ее профилактическими и контрольными мероприятиями, которую мы прошли вместе с матерью, постепенно начала меняться. Закончилось время, когда надо было каждый день делать ПЦР-тест и нельзя было куда-либо пройти без «кода здоровья».

Вскоре все члены нашей семьи заболели один за другим. Неделя прошла, как в тумане, я сама была еле живая. Кто-то из моих знакомых в Вичат так описал этот год: «Пережили мы великое бедствие и ничего хорошего вспомнить не можем». Вот и у меня было примерно такое же состояние. Когда я сильно кашляла, мне казалось, что мое горло – заснеженная мостовая, по которой скребут огромной метлой. И от каждого «взмаха метлы» я заходилась кашлем.

В разгар эпидемии мать сходила на любимый продуктовый рынок, купила пять крупных груш и каждый день варила для всей семьи кусочки груш в леденцовом сахаре – самое эффективное, по ее мнению, снадобье от любой заразы, которое ни в какое сравнение не идет с популярным в то время нирматрелвиром/ритонавиром.

Еще одно «эффективное снадобье»: клецки из редьки. Если верить матери, в детстве, когда она простужалась, бабушка всегда давала их ей с супом. Никогда они не покупали специальное лекарство от простуды.

Постоянно поминает мать бабушку. Спросила я:

– Мам, а ты каждый день думаешь про бабушку?

– Каждый день, – призналась она.

Мама ни разу не говорила, что у нее положительный тест, она всегда заявляла, что просто простудилась. Самое странное – из нас четверых у мамы симптомы были самые легкие. После того как спала температура, к ней вернулось обычное расположение духа. Передохнула три денечка – и резво понеслась как ни в чем не бывало на работу.

Каждый раз, когда мать по возвращении домой видела меня, больную и слабую, мне казалось, что по лицу ее пробегала тень раскаяния, будто она должна была не на работу ходить, а дома сидеть и заботиться о больных.

Но я знаю, что ею двигало. В те несколько дней «простудились» чуть ли не все уборщики в маминой бригаде. Поначалу некоторые скрывали это и даже с пунцовыми от высокой температуры лицами выходили на смены. Когда болезнь свалила всю бригаду, то делать было уже нечего, даже начальник отпросился на неделю. В офисном здании, где мать работала, в то время практически никто не появлялся. Вот поэтому мать, едва встав на ноги, и понеслась на работу: мать же «расчетливая», а работа в таких условиях – «деньги даром». В те дни все уборные были чистыми, практически никто ими не пользовался. Мать никоим образом не могла упустить такой легкий заработок.

31 декабря ей дали один выходной. Мы только-только отошли от болезни и всей семьей пошли к Шэньчжэньскому заливу полюбоваться последним закатом солнца в этом году. На набережной была куча народа. Завис над горизонтом кругляшок солнца, окрашивая в золото морские воды, из которых то и дело выпрыгивали рыбки. Мать вместе со всеми радостно кричала «ура» и хлопала в ладоши, как бы «подбадривая» рыб. В тот момент казалось, будто бы она вернулась в деревню или была только наедине с собой.

В Шэньчжэньском заливе много птиц, которых мать никогда раньше не видела: чернолицые малые колпицы, большие бакланы, белые, серые и белокрылые цапли, чайки, утки-широконоски, шилохвостки, чироки-трескунки… У нее глаза разбежались при виде такого разнообразия пернатых. Всех их она зовет утками.

«Утки» оказались очень смышлеными: прицеливались, неслись вниз и выхватывали из воды рыбу. У некоторых птиц ноги были довольно длинные, и, притомившись от плавания, «утки» вставали на одной ноге на риф, грелись и сохли на солнышке. Еще была стая «коротконогих уток», они выхватывали друг у друга куски хлеба, которые посетители кидали в воду. Словно выстроившись по неведомому сигналу в стройную очередь, несколько уток уютно разместились на буйках, и едва одна из них поднималась в воздух, как ее место тотчас же занимала другая. Это зрелище поразило мать. Вмиг всплыли в памяти осенние дни, когда дикие гуси, отправляясь в свой дальний путь, летели клином над крышей старого дома.

Солнце пошло на закат, и толпа начала обратный счет. Мать присоединилась к людям:

– Десять, девять, восемь, семь…

Вот так уходит очередной год. Над морем стоял туман, а похожие на далекие звезды огни с противоположного берега сияли еще ярче.

По завершении того года большая часть уборщиков из маминой бригады по тем или иным причинам уволилась сама или была уволена. К 13 января 2023 года, когда уволилась и мать, из первоначальной бригады – тридцать с лишним уборщиков – осталось всего шесть человек.

Увольнения по собственному желанию среди уборщиков объясняются просто: поездками домой на Праздник Весны[79]. Поскольку в период с 2020 по 2022 годы многие два года подряд не отмечали Новый год в кругу семьи, в 2023 году им во что бы то ни стало надо было отправиться на родину.

Для белых воротничков, которые работали в том же здании, стремление вернуться домой и встретить Праздник Весны с семьей не столько сильно, чтобы они прямо массово увольнялись. Однако у уборщиков официальных выходных нет и в приоритете у них семья, поэтому увольнение становится насущной необходимостью. К концу года они хотят повидать родных и близких. Возвращение домой само по себе требовало решимости – слишком долго они оставались вдали от родины. Чтобы успеть достать билеты в разгар предпраздничного ажиотажа на чуньюнь[80], уборщики планировали выехать на одну-две недели раньше офисных работников. Однако в клининговой компании уборщикам были готовы дать максимум неделю каникул. Более долгий отпуск согласовать крайне проблематично. И как только удавалось найти человека на подмену, новоприбывший замещал вышедшего в отпуск, а ушедший фактически списывался со счетов. А раз уж уверенности в сохранении рабочего места нет, то проще со спокойной душой съездить домой, вернуться в новом году в Шэньчжэнь и подыскивать новую работу.

Причины увольнений по инициативе работодателя были разнообразные. Всю жизнь прожившего холостяком дядюшку Юаня из Сычуани, подделавшего удостоверение личности, чтобы прибавить себе десять лет, в принудительном порядке уговорили уйти в последний день 2022 года. Юань в основном отвечал за чистоту внешней территории южной стороны офисного здания, и руководство на протяжении двух лет регулярно бранило его за плохую уборку. Постоянно возникали какие-то мелочи, за которые Юаня в общей сложности оштрафовали на 600–700 юаней. Даже с учетом острой нехватки рабочих рук начальник не пытался сдерживать гнев и избавлялся от уборщиков. Когда и Юаня попросили на выход, он никак не воспротивился, а без лишнего шума покинул бригаду. Матери он по секрету сказал, что думал еще год отработать, а потом уже вернуться к себе на родину.

Дядюшка Юань – человек бойкий и юморной. Когда я приходила к матери, Юань вставал в грозную стойку Царя обезьян, высматривающего, нет ли впереди какой-нибудь опасности, и громко объявлял:

– Привет!

После того как ему стало известно, что его собираются рассчитать, Юань больше так не делал и старался поменьше разговаривать с окружающими. Когда кто-нибудь, расспрашивая по поводу работы в офисном здании, уточнял, хорошо ли здесь работалось, Юань отвечал:

– Плохо, не надо сюда идти.

Мать чувствовала близость с дядюшкой Юанем, потому что они оба были малограмотными. Только придя на работу в то офисное здание мать узнала, что и среди уборщиков достаточно тех, кто не ходил в школу и даже не умеет писать свое имя.

Приехавшая из Сычуани 57-летняя тетушка Цуйлю – буквально «Зеленая ива» – как раз из таких. У Цуйлю были также большие проблемы со слухом. Прошлый начальник прямо кричал, когда говорил с ней, и называл ее глухой. Цуйлю пять лет назад земляки привели заниматься уборкой в это здание, и с того времени она не меняла место работы. Ведомости по уборке Цуйлю заполняла наобум, вписывая что-то в колонки «имя» и «время». Часто у нее в ведомостях обнаруживались такие записи, как «16:68» и «10:76». Начальник попросил тетушку Сяоин втолковать землячке что к чему, но Цуйлю никак не могла взять в толк, что час – это 60 минут. Начальник оставил попытки и Цуйлю позволили подписываться галочкой.

Мать узнала от земляков из Сычуани, что в детстве тетушка Цуйлю перенесла менингит, который не успели вовремя вылечить, и именно поэтому у нее нарушился слух. Часто матери приходилось общаться с Цуйлю – их разговоры больше походили на диалог, в котором каждая говорит о своем, а ответы звучат невпопад, как у нас говорится, «ни к голове быка, ни к морде лошади». Несмотря на это, они как-то общались, поддерживая связь и просто «болтали». Когда мать только устроилась в офисное здание, именно Цуйлю показывала ей, как у них все работает, считай, Цуйлю была маминым «наставником». И в глазах матери Цуйлю совсем не была жалкой. У Цуйлю две дочери и один сын, все они обзавелись семьями. Жила Цуйлю неплохо, иногда выходила на площади потанцевать с другими, одевалась красиво. Самое примечательное – Цуйлю носила на шее, в ушах и на руках золотые украшения, которые ей купили дети. Мать особенно восхищалась ее увесистым браслетом.

Из-за проблем со слухом тетушка Цуйлю вынуждена была полагаться на помощь земляков, найти себе другую работу ей было бы сложно. В тот год Цуйлю решилась сначала уволиться, съездить на некоторое время домой, а по возвращении устроиться на работу заново в том же офисном здании.

Какое-то время после прибытия в Шэньчжэнь мать не осмеливалась признаваться коллегам, что с грамотой у нее не очень.

Спрашиваю:

– Мама, а что ты чувствуешь, когда понимаешь, что люди знают меньше иероглифов, чем ты?

– Мне становится чуточку легче, хе-хе. Получается, что я не одна такая, – отвечает мать. – Немного увереннее ощущаю себя. Если бы все знали иероглифы, а я нет, было бы тяжко…

– Думаешь, что нашла подобных себе?

– Это точно. Не выучились мы грамоте, плохи дела у крестьян нашего поколения, даже иероглифы различить не можем. Не я одна недоучка…

Мать испытала немало горечи из-за скудного образования и боли, которая время от времени пронзала ее тело – это неизбежный крест разнорабочих. С ее точки зрения, работа уборщицы стала прямым следствием неграмотности и отсутствия возможностей. Помню, когда мы с братом еще были школьниками, мать частенько нас поучала:

– Будете плохо учиться, станете также надрываться на работе, как ваша матушка! Будете целыми днями ходить грязные, как вывалившиеся в грязи псы!

Мать подняла нас черной работой. И большинство уборщиков такие же: трудами поставили они на ноги сыновей и дочерей.

Убирающаяся в лобби «уставшая баба» тетушка Пи работала добросовестно и усердно. Вот только к концу года начальник получил от заказчика запрос: лобби – лицо офисного здания, поэтому надо потратиться и пригласить уборщицу помоложе и посговорчивее. Уволилась Пи из офисного здания и нашла себе работу уборщицей в близлежащем ЖК.

Две землячки тетушки Пи по Цзянси тоже ушли: одной пришлось по просьбе сына вернуться домой, чтобы помогать родившей невестке; вторая разругалась с замначальницей и в сердцах уволилась. Вторая уборщица перенесла в юности травму позвоночника. Операцию она тогда сделать не могла, потихоньку восстановилась сама, но боль давала о себе знать. Работала женщина медленнее, чем остальные уборщики. Сказала она замначальнице, что ей выделили слишком большую зону для уборки, и потребовала сокращения обязанностей. Разъяренная замначальница прямо накинулась на нее. Тетушка разозлилась и уволилась.

Тетушка Моли, у которой было жилье в Шэньчжэне, несколько раз во время работы падала в обморок из-за диабета и в конечном счете подала на увольнение.

Наконец, покинула свой пост и замначальница. Она долго работала с людьми, и ей удалось устроиться бригадиршей на стройплощадке близ шэньчжэньского аэропорта. Она по-прежнему руководит уборщиками, да и сама убирает помещения. Несколько уборщиц из офисного здания, которым пришлось уйти по возрасту, пошли работать к замначальнице. Там в месяц платят 3300 юаней. Замначальница помогла им найти жилье.

За тот год мать нашла восемь рабочих карточек и четыре телефона, доложила наверх, отправив фотографии замначальнице, и помогла вернуть их законным владельцам. А заправляли в течение года матерью и ее коллегами в общей сложности более пяти начальников.

Со слов уборщиков, «начальство» – те, кто ими управляет. Это условное звание. Хотя начальники вечно выступают в роли «злодеев», в действительности им тяжелее, чем обычным сотрудникам. Временами они просто вынуждены изображать «злодеев».

Говорят, что новая начальница, пришедшая после ухода матери из офисного здания, – из тех, о ком говорят: «Золото всегда блестит». Она проработала в клининговой индустрии Шэньчжэня более десяти лет. Сначала женщина сама убиралась в гостинице и получала в месяц всего 500 юаней. В те годы, когда в Шэньчжэне был пропускной режим, пожилые люди, как моя мать, не имели возможности найти работу и заниматься уборкой. Массовое привлечение к клинингу в Шэньчжэне приезжих старшего возраста – реалия последних десяти лет. По мере стремительного развития города, повышения оплаты труда, постоянного роста стоимости жилья и увеличения расходов на человеческие ресурсы уборка по ставке 3000 юаней в месяц стала уделом только подобных моей матери.

Более глубинная причина кроется в том, что мегаполис Шэньчжэнь переживает утрату «демографического дивиденда». Кто был молод, стареет, а новой молодежи не хочется, да и нет нужды посвящать себя тяжкому труду. На фоне понижения коэффициента рождаемости такая ситуация, вероятно, будет сохраняться. Постоянный отток уборщиков к концу года означает, что в месяц до, во время и после Праздника Весны будет ощущаться критическая нехватка рабочих рук. А значит, сверх вверенной им работы мою мать и других остающихся в Шэньчжэне уборщиков будут мобилизовывать на выполнение и других обязанностей. Некоторым тетушкам приходится в одиночку убираться на шести этажах. Мусорные ведра обращаются в мусорные горы. При этом клининговая компания не повышает зарплату оставшимся сотрудникам.

– Эти люди мне как родные.

Узнавая, что кто-то из коллег собирается уходить, мать всегда просила сфоткаться с ним на память. Это все, что ей остается. Снимки – память об этих людях.

У каждого из оставшихся свои причины. Наиболее распространенное основание – сомнения, что после поездки в родные края они смогут найти работу. Начальник многократно во время летучек заявлял, что увольнению подлежат все уборщики старше 60 лет. Хотя клининговая компания не может разом подыскать всем им замену, для начальства люди такого возраста в штате – риск, ведь у них могут быть скрытые проблемы со здоровьем. Поэтому чем ближе уборщики к возрастному порогу согласно документам, тем рискованнее им отпрашиваться или увольняться.

Чтобы подольше сохранить работу, некоторые уборщики даже идут на подлог – через личные контакты подделывают удостоверения и занижают возраст. Впрочем, такие «удостоверения» представляют собой обыкновенный дубликат, который едва ли пройдет даже умеренно пристальный контроль, достаточно пробить информацию по базам данных. Ни для каких других целей, кроме как попытки удержаться на работе эти карточки не годны.

Дядюшка Чанпу – буквально «Ирный корень» – не осмеливается уходить, потому что у него наступил критический возраст. Чанпу 68 лет. Он родом из Цзинина что в Шаньдуне. У него лысая голова и большие глаза. Как и у тетушки Цуйлю, у Чанпу проблемы со слухом. Когда кто-то с ним заговаривает, он склоняет голову в его сторону, силясь приблизить ухо как можно ближе ко рту говорящего, и только тогда хоть что-то может расслышать. При этом Чанпу – человек бойкий и общительный. В молодости он отслужил в армии. В офисном здании проработал уборщиком десять лет.

Спросила мать как-то у дядюшки Чанпу:

– Как это ты умудрился продержаться здесь столько лет?

Мать удивил ответ Чанпу:

– У меня цель – купить себе дом в Шэньчжэне!

У него это вообще постоянная присказка: «Хочу домом в Шэньчжэне обзавестись». Говорил это Чанпу настолько часто, что остальные уборщики решили: да он просто пыль в глаза пускает!

Мать уточнила:

– А большой дом ты можешь купить на деньги, что скопил?

Дядюшка Чанпу залился хохотом:

– Да мне даже на гальюн не хватит…

В Шэньчжэне есть поговорка: «время – деньги, эффективность – жизнь». Или «пустая болтовня – во вред стране, а реальное дело – на пользу». Исходя из формулировок авторов книги «Учимся на примере Шэньчжэня», все эти пожилые люди, как и город, в котором они оказались, стремятся наверстать упущенное время, пока не наступил критический возраст[81].

Превращение Шэньчжэня из рыбацкой деревни в мегаполис – результат гонки за потерянным временем в рамках политики открытия дверей и открытия объятий всему миру. А для уборщиков, которые, подобно моей матери, приехали из деревни, Шэньчжэнь и есть отдельный новый мир. До того как попасть в этот город люди старшего поколения обливались потом и слезами – ради совсем небольшого заработка в отдаленных и застывших в прошлом деревнях. Шэньчжэнь – то место, где за единицу рабочего времени платят больше. А потому мигранты либо работают на нескольких работах, либо трудятся по шестнадцать часов и более в индустрии клининга. Уборщики физически в Шэньчжэне, однако общественное благосостояние и культурная жизнь мегаполиса как бы с ними не пересекаются. Уборщики будто соревнуются с дряхлеющим телом и обменивают время на деньги. Этим людям важно, чтобы за каждый прожитый в Шэньчжэне день им причиталась определенная сумма денег. В их системе ценностей нет такого слова – пенсия. Если спрашивать, когда они планируют уйти на покой, в большинстве своем уборщики с горькой усмешкой заявят:

– Когда пользы от меня не будет.

Моя мать точно такая же. Подводя итог своей карьере батрачки, она произнесла слова, от которых у меня защемило сердце:

– Я никогда не сачковала в своей жизни. Доработалась до того, что нога скривилась. И надо продолжать работать.

Возможно, все это связано с организацией работы в компаниях. Когда на предыдущий Праздник Весны в офисном здании оказалось недостаточно уборщиков, начальник взял на подмогу почасовиков. А в этом году не только не пригласили почасовиков, но и проигнорировали просьбы оставшихся – сделать на Праздник Весны три рабочих и три выходных дня. О какой-либо социальной поддержке и речи не было. Те, кто трудились вместе весь год, так и не смогли нормально собраться, чтобы достойно проводить уходящий год. Это глубоко расстроило мать. Ведь даже в самые тяжелые времена, когда она пахала на стройках и приисках, руководство – будь оно хорошим или не очень – всегда находило возможность отблагодарить сотрудников общим застольем.

Есть и такие, кто, как моя мать, остались в Шэньчжэне отмечать Праздник Весны с сыновьями и дочерями. Но чаще всего задерживаются они ради того, чтобы заработать еще немного денег. «Маленький» бригадир остался, как и Синянь. Это объясняется не только тем, что они готовы на любую работу, сколько тем, что сложно найти замену: далеко не все умеют пользоваться мойками высокого давления, которыми очищают большие поверхности, и уборочными машинами.

Я спросила у матери:

– Каким тебе представляется Шэньчжэнь после трех лет работы уборщицей?

Прямого ответа у матери не нашлось. Она лишь произнесла на говоре наших родных мест:

– Золотые и серебряные хижины не сравнятся с бедной, но своей фанзой.

Тетушка Сяоин – буквально «Цветочек» – родом из Сычуани. Они с матерью работали в одной бригаде, и Сяоин стала одной из тех уборщиц, которые остались работать, а не вернулись на родину. Решение Сяоин объяснялось тем, что, помимо выполнения основных обязанностей, она убирала еще и кабинеты в том же офисном здании. Занималась она этим каждый день в свободное от другой работы время. За два часа платили 70 юаней, за два с половиной – 90. При трех выходах в неделю за месяц получалось более 1000 юаней. Совмещение должностей – редкая возможность, и Сяоин не могла упустить такой шанс. Все дополнительные подработки уборщики выполняли тайком, чтобы не прознало начальство. А то работнику грозит выговор или даже расчет.

Как-то мать случайно встретилась с тетушкой Сяоин, которая как раз подрабатывала. Мать шепотом поинтересовалась:

– Ты еще сверх всего и кабинеты убираешь?

Сяоин кивнула и жестом показала, что надо говорить еще тише. Потом Сяоин еще написала матери в Вичат, попросила никому не рассказывать.

Оба сына тетушки Сяоин работают в Шэньчжэне мастерами отделочных работ. Они решились на машине съездить на родину и перед отъездом пригласили мать поехать вместе с ними. Сяоин отказалась. Сыновей это слегка разозлило, и они бросили ей в лицо:

– Живи сто лет, паши сто лет!

К счастью, за тот год с небольшим, который моя мать трудилась в офисном здании, – возможно возымело действие, что каждый день на летучках повторяли «На первом месте безопасность», – никто из уборщиков на работе не пострадал, если не считать почтенного Лю, который как-то уходя с работы упал и отбил себе копчик.

2022 год стал наиболее полноценным годом для моей матери в Шэньчжэне. На родине ничего особого не произошло, что потребовало бы ее присутствия. Целый год она убиралась в офисном здании. 330 из 365 дней мать в 6:40 покидала дом, чтобы к 7:00 успеть на утреннюю летучку, в 11:30 приходила домой обедать, в 13:00 шла обратно на работу, в 17:30 возвращалась домой. И вот так 330 дней – восемь часов чистого рабочего времени в сутки. По такому замкнутому кругу пробежали весна, лето, осень и зима.

Каждое утро, всего за семь-восемь минут ходьбы от дома до офиса, мать неизменно сталкивалась с колоритной толпой: продавцами завтраков с передвижных тележек, дворниками, наподобие Сяоцзюй, которые быстро расходились в разные стороны – по торговым центрам, многоэтажкам и офисным зданиям, охранниками в форме с надписью «арендодатель», молодежью и, главным образом, такими же тетушками-уборщицами, как и она сама. Изредка матери попадались собачники, выгуливающие спозаранку своих питомцев. Иногда к тому моменту, когда она выходила на улицу, дворники уже успевали подмести и дремали на краю дороги. Мать поначалу с ними здоровалась вот так:

– Сестрица, как ты рано все дорожки подчистила!

Такое приветствие – как звонок будильника, дрема улетучивалась в одно мгновение. Потом уже мама, познакомившись с Сяоцзюй, узнала, что дворники поднимаются в четыре утра, чтобы мести улицы. Так Сяоцзюй проработала двадцать три года, в том числе восемь лет уже на пенсии, пенсия – 2000 с небольшим юаней, зарплата 6000 юаней. У Сяоцзюй на электроскутере висели пластиковые пакеты, куда она складывала картон и пластиковые бутылки.

– Больше заработок, чем у наших парней в деревне, – со вздохом заметила мать.

Она поинтересовалась у Сяоцзюй, что та ела на завтрак. Сяоцзюй показала контейнер для еды, где дожидалась своего часа приправленная лапша быстрого приготовления. Около восьми утра Сяоцзюй опрокидывала в контейнер воду из термокружки и садилась есть.

В пиковые утренние часы мать натыкалась на бегущих по коридорам офисных работников. Первое дело по прибытии на рабочее место – либо заглянуть в уборную, либо впопыхах заварить себе кофе или чай. Реклама кофейных и чайных напитков всегда показывает неторопливых и неизменно благодушных людей, жизнь которых протекает размеренно. В престижных офисах кофе и чай разливаются в спешке – сотрудники, стремясь приступить к работе, берут напитки не для наслаждения, а чтобы взбодриться и настроиться на деловой лад.

У матери дважды случались долгие каникулы: в первый раз – неделя в начале года, когда пришлось из-за локдауна сидеть дома, во второй – неделя ближе к концу года, когда вся наша семья слегла с короной.

Я спросила:

– Мам, как бы ты подвела черту под всем, что принес этот год?

Ответ стал для меня неожиданным. Мать заявила:

– Трудилась я с молодости до старости, столько лет батрачила, но ни разу не заработала больше денег, чем в этот год в Шэньчжэне.

К концу года черные Мэри Джейн, которые мать прикупила в RT-Mart нашего уездного центра, окончательно порвались. Мать показала мне износившиеся до дыр подошвы, каждый след на них был как памятка о ее неустанных трудах, и с гордостью сказала:

– Доча, смотри, какая выгода получается! В обуви за 30 юаней я заработала сотни тысяч юаней.

– Знатно отличилась обувка в поле! Считай, солдатские сапоги, – ответила я.

Вся семья посмеялась.

Случилась еще одна перемена. За год руки матери из-за чистящих средств огрубели, зато лицо разгладилось – благодаря влажному шэньчжэньскому воздуху. Никогда прежде ее кожа не была столь цветущей. В деревне проводишь целый день в пыльной халупе, где даже человек покраше будет выглядеть уродиной и не станет показывать лицо на людях, а спрячется, если кто-то зайдет в гости.

Помню, в тот год, когда мать работала на стройплощадке в Сиане, из-за покраски стен у нее появилась аллергия на лице: щеки опухали и становились красными, как наливные яблочки. Лучше стало только после того, как она начала принимать лекарство, которое ей выписали в больнице. Раньше мать никогда никакими кремами для лица не пользовалась. Время от времени я покупала ей косметику. А теперь мать со смущением говорила мне, что крем у нее скоро закончится, и я ей сразу покупала новый. В Шэньчжэне у нее появилась привычка мазаться кремом каждый день, ее радует нежный блеск на коже.

После западного Нового года мать часто виделась с постоянно здоровавшейся с ней в уборной девчушкой из района Чаошань, что в Гуандуне. Девушка трудилась в инвестиционной компании с маминого этажа и вышла замуж за земляка. В туалете всегда здоровалась:

– Добрый день, тетушка.

Мать постоянно с ней сталкивалась под конец весны. Девушка, будто простудившись, кашляла не переставая.

Мать как-то спросила:

– Красавица, а ты не простудилась? Нормально себя чувствуешь?

– Тетушка, я так хочу спать!

– Ты случаем не «затяжелела»?

Девушка кивнула и призналась матери, что уже на третьем месяце, но никто из сослуживцев об этом пока не знал.

С весны по зиму мать видела, как у будущей мамы увеличивался живот, фактически она стала свидетелем становления новой жизни. На вторую неделю после возобновления работы мать снова повидалась в уборной с той девушкой. Та прикрыла лицо туго натянутой маской-респиратором. Мать дружелюбно поинтересовалась:

– Красавица, ты не заразилась?

– Нет, нет, все в порядке, – заверила девушка. – Тетушка, а вы не собираетесь уезжать на Праздник Весны?

Мать сказала, что задержится в Шэньчжэне.

Девушка поделилась, что у нее это вторая беременность, и чувствует она себя не очень хорошо. Семья мужа ждет мальчика.

Мать заметила, что пусть все идет, как идет, кто родится – тот и родится, судьба уже распорядилась за них.

Беременная вышла на каникулы за три дня до увольнения матери. До рождения ребенка оставался еще месяц. За год работы в офисном здании мать повидала многих приходящих и уходящих молодых людей, но с той девушкой чувствовала особую связь.

Была и другая девушка, с которой мать будто бы уже была знакома.

– Вроде бы тот же человек, но лицо не то.

Только после расспросов стало понятно, что та девушка за полгода похудела на 25 килограмм.

Зона уборки матери ограничивалась коридорами и уборными, но бывали случаи, когда она могла выглянуть из окон здания. Так получалось, когда какая-нибудь компания съезжала, оставляя после себя пустые офисы. Сквозь застекленные двери и окна до пола в любое время года мать могла разглядеть зеленую гору Танлан, покрытую рядами походящих на землянки могильных камней. Иногда по ту сторону стекла можно было понаблюдать за мойщиками, висящими на веревках и протирающими окна, за садовниками, подрезавшими растения в саду на крыше здания напротив, за пловцами в бассейне ТЦ, за людьми, развешивавшими одежду для просушки на крышах ЖК через дорогу. В эти редкие моменты передышки матери, помимо работы, открывалась другая сторона городской жизни. Определить, оставалась ли на этаже какая-либо компания, было просто: ставят кого-то прибираться или нет.

За тот год работы в офисном здании через смену компаний-резидентов мать собственными глазами наблюдала экономические перепады в Шэньчжэне. Это престижный комплекс на 37 этажей, одно из редких офисных зданий Шэньчжэня, где высота каждого этажа превышает четыре метра, а помещения просторные. Общая площадь каждого этажа составляет примерно 2000 квадратных метров. На этаже размещаются три-четыре компании, на каждую из них выделяется по 350–800 квадратных метров. В 2022 году средняя ставка аренды офисных помещений в Шэньчжэне составляла примерно 210 юаней за квадратный метр.

Оживление и благополучие наблюдалось в страховом обществе, которое заняло целых два этажа. Основную часть сотрудников составляли женщины примерно 40 лет, в целом здесь трудились люди старшего возраста.

Самой престижной была горнодобывающая компания. На этажах, которые она занимала, даже лестничные пролеты были устланы красными ковровыми дорожками, а на стенах висели агитслоганы. Уборщики могли только с боковых входов заглянуть внутрь: кресла, чайные столики и банкетки из красного дерева с изысканной ручной резьбой, большие керамические вазы, изящные безделушки из самоцветов, ковры, неизменные во все времена года фаленопсисы и «денежные» деревья пахиры.

На момент увольнения матери – 13 января 2023 года – в офисном здании восемь этажей пустовали. Все три этажа, на которых она работала, были заполнены лишь частично. Была и половина этажа, после выезда компании пустовавшая целый год. Мать поступила на работу в офисное здание в октябре 2021 года. Тогда же занимавшаяся ценными бумагами инвестиционная компания начала съезжать с арендованной площади. Так никто и не заехал в тот офисный блок к тому времени, когда мать уволилась. Именно через панорамные окна этого офиса она смотрела на городские пейзажи.

Недостаток резидентов в офисном здании сильно беспокоил главного арендодателя. И потому всякий раз, когда пространство приходили смотреть потенциальные клиенты, арендодатель проявлял исключительное радушие. Начальник на летучках многократно объявлял: уборщикам нельзя бесцельно шататься по пустующим этажам, застукают – сразу штраф и расчет.

Как-то летом арендодатель пришел с гостями смотреть офисы, и – не знаешь, смеяться или плакать – оказалось, что кто-то из уборщиков посреди пустующего кабинета растянул веревку и повесил на нее штаны. Клиенты ничего не сказали, но и офис им не приглянулся.

Арендодатель незамедлительно установил, что веревка и штаны принадлежали отвечавшему за мужские уборные дядюшке Линю. Линь – из Хубэя, ему тогда было 67 лет. В Шэньчжэне он проработал уборщиком двадцать лет, в том числе восемь – в том самом здании. В тот же день Линя уволили, удержав 1000 юаней с зарплаты. Линь объяснял, что было очень жарко, когда он возился с ковриками, и одежда вымокла от пота, вот он и повесил ее там просушиться.

В действительности же ситуация, вероятно, была несколько иной. В то время начальство, опасаясь, что уборщиков посадят на карантин в общежитии, распорядилось, чтобы сотрудники из общежития перенесли все личные вещи – постельное белье, сменную одежду, средства личной гигиены и прочее – в подземный гараж и ночевали прямо на полу. Это касалось и дядюшки Линя. Скорее всего, он именно по этой причине повесил выстиранные штаны сушиться на пустующем этаже.

После увольнения дядюшка Линь нашел себе новую работу в гараже близлежащего микрорайона. Кондиционеров в гараже не было, так что там постоянно стояла невыносимая жара. Отработав три дня, Линь, даже не дожидаясь зарплаты, ушел на поиски другого занятия. Через несколько дней он устроился мойщиком окон в местном банке. На Праздник Весны 2023 года Линь остался в Шэньчжэне, вместо того чтобы съездить домой.

Жена дядюшки Линя того же возраста, что и муж, работает она уборщицей в том же офисном здании, трудится по две смены подряд. До того как заняться уборкой, жена Линя помогала дочери с ребенком. В настоящее время она занимается уборкой по периметру офисного здания. Она осталась там работать и после увольнения мужа. У пары сын и дочь. Дочь преподает фортепиано в Шэньчжэне, ее выдали за человека из Чаошаня. Из-за пандемии дела складываются не очень хорошо. У зятя официальной работы нет, и Линь сильно переживает за дочь, но финансово поддержать не может. Еще больше родителей тревожит, что происходит с сыном. Какое-то время назад невестка попала в ДТП и теперь не может работать. Сын живет на родине. Подрастает у молодой пары ребенок, на которого нужны деньги.

Еще одна вещь впечатлила мать. В конце года по распоряжению нового менеджера наконец зачистили холодильник в комнате отдыха уборщиков на подземной парковке. Разом скинули в мусор все собранные в окрестных гостиницах и ТЦ коробочки с едой, булочки, банки просроченного соуса «Лаоганьма» и напитки, оставленные в холодильнике уборщиками. Некоторые уборщики не готовили, экономили на покупке еды и тем более не могли позволить себе доставку. Кое-кто из уборщиков хотел воспрепятствовать рейду, но когда они узнали о планах начальства, было уже поздно. Во время генеральной зачистки из щелей и закутков холодильника вытащили с сотню замороженных тараканов. Новый менеджер был очень горд собой и прикрикнул на пытавшихся остановить его:

– Глаз, что ли, у вас нет? Здесь тьма тараканов!

Когда мать осознала, что за этот год накопила больше денег, чем за любой другой, она почувствовала себя необыкновенно счастливой. До приезда в Шэньчжэнь мать все беспокоилась, что из-за больной ноги не сможет работать и станет для всех обузой. Больше всего она боится такой жизни. Мать очень злится, когда мы наигранно-страшными голосами предупреждаем ее, что если она не будет отдыхать, то у нее отнимутся ноги и придется ей ездить в инвалидной коляске.

Мать еще подметила, что вывески в магазинах на первом этаже домов микрорайона постоянно менялись. Была лавка, где сначала торговали антиквариатом и портретами знаменитостей, потом – брендовым алкоголем и сигаретами, затем – блюдами из Шаогуаня, что в Гуандуне… Вскоре вывеску опять сняли, а у двери поставили красное заграждение. Ни один из предпринимателей не продержался и трех месяцев. Постоянно банкротящиеся и заново открывающиеся магазины – метафора нашей жизни – даже в самых незаметных уголках приходится искать пространство для выживания.

– Наше поколение нагрешило, само грамоте не научилось и замену себе не подготовило. Когда нас не станет, то кто будет прибираться за всеми? – замечает с тяжелым вздохом мать.

За годы уборки моя мать несколько тысяч раз выводила ручкой «Чуньсян» в подписных листах. И теперь, прежде корявое, ее имя выглядит аккуратно. А поскольку ей хочется прочитать историю, которую я написала, мать выучилась читать. Заодно приучила себя вводить иероглифы на смартфоне по слогам. Первое, что мать научилась печатать, имена – мое, брата, отца… Однажды, когда я была на работе, мать прислала мне в Вичат имена всех членов нашей семьи.

Видела я не так давно в парке у нашего дома робота-уборщика. Это белый прямоугольный ящик, спереди у него две большие щетки. У робота простодушное «лицо» с мерцающими огоньками-глазами. Часто колесит он по аллеям парка ночью, когда никого нет вокруг, и набивает свое брюшко опавшими листьями. Робот умеет поворачиваться и останавливается, если у него на пути препятствие или человек. Я сфотографировала робота и показала матери. Ее вывод таков:

– Видишь, какой он смышленый? Сейчас люди такие умные, умеют такие штуки делать. Наделают побольше – и не нужны будем мы, старички.

Возможно, появится и более совершенный и умный робот, которому под силу будет работа, которую выполняет моя мать.

Как бы выразился американский антрополог Дэвид Грэбер, моя мать и ее коллеги занимаются «дерьмовой работой»: делом полезным для общества, но низкооплачиваемым и с тяжелыми условиями труда. Однако для матери и ее коллег уборка – необходимая работа, основная причина их пребывания в Шэньчжэне. Что делать в старости? У матери нет ответа на этот вопрос. Нет его и у меня.

Сестрица Тань – подруга матери с юности и наша соседка по старому дому – сейчас работает уборщицей в нашем уездном центре. Тань одна убирается в трех жилых домах и на одной городской площади. Отпуска у нее не бывает, а зарплата в месяц – 1700 юаней. Для устройства даже на такую работу Тань пришлось обращаться к знакомым и совать красные конверты. Других «мостиков» пока не нашлось. Площадь уборки у нее – как двадцать квартир у меня в Шэньчжэне, а для уездного центра это, считай, приличная работа. От такого сравнения мать впадает в панику и тем более чувствует, что теперь ей не так просто покинуть Шэньчжэнь.

С точки зрения матери, «потолок» для уборщиков – чистка стекол и стен многоэтажных домов. В офисном здании она видела, как люди, свесившись с веревок, занимались такой работой. Этих работников часто величают «человеки-пауки».

Как-то мать подошла к одному такому пареньку, который только закончил мыть стену, сел передохнуть на корточках и собирал веревки.

– Наставник, а у тебя голова не кружится от такой высоты?

Молодой человек ответил:

– А я уже привык.

– Сколько за такое платят в день?

– 600 юаней в помещении, 1000 юаней на улице.

– И такая работа каждый день?

– Каждый день. Нам и выплачивают деньги поденно.

– Красавчик, а ты откуда родом?

– Из Гуандуна, а вообще с Сычуани.

Тому парню, который вместе с коллегами только при помощи рук и ног продолжал перебираться по высоткам и приводить в порядок наружные стены, мать сказала:

– Какие же вы молодцы, работа у вас тяжелая и опасная, надо бы за нее платить побольше. Своего сына я бы не отпустила заниматься подобным делом, очень уж оно рискованное. Страшно.

Мать к тому же припомнила, как семь лет назад занималась «мелкой работой» на стройплощадках в Сиане. Стояла как-то она на стальных опорах 32-го этажа, подавала стройматериалы наставнику, из-за головокружения села на корточки и не осмеливалась глядеть вниз.

Мать говорит, что прежде все думала: вот закончится этот этап жизни – следующий будет лучше.

Когда растили детей, думали: дети вырастут – и будет лучше.

Когда дети выросли, думали: дети поступят в университеты – и будет лучше.

Когда дети поступили в университеты, думали: дети найдут хорошую работу – и будет лучше.

На самом деле время «работы» у матери не закончилось. Особенно если учесть, что сын еще не женат, а у дочери нет детей.

– Дело до конца не сделано. Только с детьми человек обретает мир и покой.

Надежды матери на благополучную жизнь еще далеки от свершения. И потому все сложнее оказывается жить «расчетливо».

– Ни черты в восьмерке, ни крючка в девятке[82].

Дело будто бы и не начато, а когда начнется – неясно. И потому мать идет по жизни с чувством страха, не имея возможности расслабиться. Ей сложно заставить себя отдохнуть. Жалуется мать:

– Люди меня спрашивают: сколько у тебя внуков от сына и дочери? Я не знаю, что им ответить…

Мать постоянно – сознательно или бессознательно – принуждает себя к бесконечному труду, она чувствует – время наступает ей на пятки. Будто меч висит над матерью, понуждающий хвататься за любую тяжелую работу, пока ей не исполнилось шестьдесят. Иначе получится, что потом она себя прокормить не сможет.

Переживает мать оттого, что сын и дочь много учились, нашли себе «приличные» должности, а все равно остаются рабами работы – не добрались они до «берега» и в любое время могут оказаться за бортом. Мать жестко пресекает, если у меня появляются помыслы уйти с работы:

– Только с работой ты можешь покупать то, чего хочется. Уйдешь – не найдешь себе такого же хорошего места.

Страхи матери – реальное проявление феномена «скользкого откоса», о котором пишет в книге «Социальное ускорение» немецкий социолог Хартмут Роза[83]: во всех сферах жизнедеятельности ощущаешь себя так, будто бы стоишь на пресловутом «скользком откосе» или «бегущем вниз эскалаторе». Человек действует в условиях вечных многомерных изменений, в рамках которых невозможно находиться в состоянии покоя, «не приступая к действиям» и «не принимая решений». Если человек не будет снова и снова подстраиваться под непрерывные изменения, то утратит те условия и возможности, которые обеспечивают ему будущее. Хартмут Роза так оценивает нашу жизнь: «Современное общество – все быстрее раскручивающаяся карусель, стремительно вращающаяся на месте. Мы несемся в ускоряющемся танце, который удерживает нас в одной и той же точке, а вертеться становится все сложнее. Повседневная жизнь превратилась в переполненный потребностями океан, где не видно берега». Перед лицом «ускоряющегося» общества мы с матерью ощущаем схожий ужас, страх перед ночной мглой, который не дает нам успокоиться, получать радость от жизни и испытывать умиротворение.

Я успокаиваю мать, говорю, что не надо тревожиться:

– По меньшей мере твоя дочка выучилась писать, а если выйдет плохо – можно будет по примеру матери зарабатывать себе на жизнь уборкой.

Мать таким комментариям не придает значения, она не верит, что я готова взвалить на себя такой груз:

– Если ты и займешься уборкой, то точно уж не как твоя матушка.

После ухода с работы мать чувствует себя неуверенно, поскольку не знает, что ждет ее в 2023 году. Когда она говорила об увольнении с новой начальницей, та сказала:

– Захочешь вернуться в следующем году – возвращайся.

Мать ответила:

– По ситуации.

В этом «по ситуации» так много сокровенного… Может мать вернется, а может и нет. «По ситуации» – так уборщики обычно реагируют, когда их спрашивают, собираются ли они увольняться, менять работу, может, поедут на родину или задержатся в Шэньчжэне. Не удивляйтесь, что уборщики не могут ответить определенно. Со слов матери, в большинстве своем они ничем не отличаются от сельских жителей поколения моих родителей – жителей нашего родного края на юге Шэньси. Они проживают день за днем, стараясь делать так, чтоб не настучали по башке и чтоб ноги не стерлись. Они не чувствуют почвы под ногами. О социальных гарантиях нет и речи. И если их дети в жизни не добиваются успеха, то жить еще тяжелее. Судьба их напоминает участь всходов пшеницы на Лёссовом плато: один порыв ветра – и они погребены под лёссом.

Мать с головой погрузилась в семейные дела и домашние заботы в преддверии Праздника Весны. Вот уже две весны подряд она ходит в парки искать дикорастущее растение, которое называют «зеленью желтой трехперстки» – юнгию. Мы каждый раз идем вместе с ней. Мать, словно в родных местах на горном склоне проворно выискивает среди сорняков нужное растение. Выдернет – отдает отцу, а он складывает травы на земле. Я отвечаю за удаление корней, чтобы остались одни только листья. «Зелень трехперстки» мать использует для салатов и начинки пельменей. Вкус у травы горько-сладкий.