Чувство контроля и ощущение нехватки

По возвращении в Шэньчжэнь я написала в Вичате новому начальнику в конторе, спросила, нет ли у них вакансий для матери в администрации. Начальник сообщил:

– Свободных мест нет, никого сейчас не ищем.

Мать также применила старую методу поиска работы: опросила занимавшихся с ней примерно одним и тем же делом людей. Она долго присматривалась к тетушке, которая подметала мостовые рядом с нашим домом. Наконец, мать пошла в атаку: завела с ней разговор, когда та отложила метлу и совок и присела отдохнуть на лестнице. Поначалу они друг друга не особо хорошо понимали, потому что каждая говорила на наречии родных мест. И та, и другая заключили, что имеют дело с уроженкой Шаньси. И только когда мать сообщила тетушке номер мобильного, оказалось, что у нее шэньсийский телефон.

– Мы вроде бы обе с Шэньси. Ты разве не говорила, что ты с Шаньси?

– Я-то думала, что это ты с Шаньси.

– А мы обе с Шэньси[48].

Отсмеялись вдоволь – так и познакомились. Тетушка оказалась из Ханьчжуна – не сказать, чтобы очень далеко от нашего Шанло. У матери сильно потеплело на сердце, оттого что она повстречала землячку.

Мать рассказала тетушке, что хотела бы устроиться уборщицей.

– Ну раз ничего не нашла, то давай я тебе помогу.

И тетушка поведала матери, что в офисном здании напротив как раз искали подмогу. Рекрутеры вручали листовки подметавшим улицы дворникам, чтобы те подыскивали заинтересованных кандидатов. У тетушки-дворничихи на съемной квартире валялась целая стопка таких рекламных бумажек.

Переговорила мать с новой знакомой утром, а днем та ей позвонила. Они встретились на той же лестнице, где столкнулись в первый раз. Тетушка отдала матери листовку с контактами и таким текстом:

Шэньчжэньская компания с ограниченной ответственностью по управлению окружающей средой «хх» ищет уборщиков. Обязательное требование – хорошее здоровье, возраст – 18–60 лет, принимаем и мужчин, и женщин. Зарплата: оклад 2900 юаней/ месяц. Время работы: 7:00–11:00, 13:30–17:30. Четыре выходных в месяц. Сверхурочные оплачиваются отдельно. Общежитие по адресу: улица Тайжаньлу, хх. Контактное лицо: начальник Ван, 13760хххххх.

Мать позвонила по указанному в листовке телефону и в тот же день отправилась на собеседование. Так она поступила в клининговую службу офисного здания. Вернулась я вечером домой, а мать уже примеряла полученную форму и готовилась на следующий день выходить в первую смену. В тот момент я особенно восхитилась. Врожденной смекалкой мать сама обеспечила себя работой. А то создавалось ощущение, что мы бросали ее одну дома на целый день. Передышка в Шэньчжэне ей давалась с трудом. Мать всем видом показывала, что собирается вернуться в строй. И по ее настроению не чувствовалось, что она спрашивала нашего совета на этот счет.

Мне только и оставалось, что одобрить мамин выбор. Решила, что стоит дать ей попробовать, если не сложится – продолжит отдыхать. К тому же офисное здание, куда устроилась мать, – через улицу от места, где подметала ее знакомая. Так что они по крайней мере виделись два раза в день: при выходе на работу и при уходе с работы. Когда выдавалось свободное время, мать усаживалась вместе с новой подругой на ту же самую лестницу, они по-дружески болтали. Я как-то спросила:

– Мам, а чем тебе так приглянулась эта женщина?

Мать заметила:

– В Шэньчжэне людей с Шэньси маловато будет. Мы же землячки. К тому же она мне работу помогла найти.

Мать, как положено, вышла на работу, практически не оставив себе времени на отпуск. Миновали и осень, и зима, и вот уже мать встречала второй Праздник Весны в Шэньчжэне, а с ним – и Новый год, полный буйных красок.

12 марта 2022 года в Шэньчжэне из-за новой вспышки коронавируса распорядились всех отправить в недельный локдаун. Категория маминой шэньчжэньской работы как раз подпадала под «обеспечение гигиены и санитарии окружающей среды» и, соответственно, относилась к роду профессий, тесно связанному с функционированием города. Поскольку мать не жила в рабочем общежитии, она была вынуждена уйти в редкий недельный «отпуск».

Впрочем, изоляция для матери вовсе не стала семью днями ничегонеделанья. Будучи лишенной возможности работать, мать все равно каждый день поднималась спозаранку. Когда я вставала, то часто обнаруживала ее на диване. Она сидела и лихорадочно соображала, чем бы заняться. Если бы мы жили в деревне, то можно было бы пойти в поле, отправиться в гости, занять руки каким-нибудь ремеслом. Если бы мы были в уездном центре, то можно было бы заняться уборкой, приготовить завтрак, отправиться на рынок за продуктами. А вот в Шэньчжэне мать чувствует, что в той или иной мере живет под чужой крышей. Она постоянно советовалась со мной, что приготовить или купить. За уборку боялась браться, чтобы никого не потревожить. Мать никогда даже сама не включала телевизор в гостиной – его как бы могли включить только я или мой муж.

У матери как раз на ту неделю выпал день рождения: 53 года. Я купила ей торт с фруктами.

– Не надо тратиться, – сказала мать, но по выражению ее лица было видно, что она обрадовалась.

Это был второй раз, когда ей на День рождения купили торт. В первый раз это случилось еще во время работы в администрации. Тогда мать заявила:

– В 52 года наконец-то по-настоящему отмечаю День рождения.

Прошел год – и вот ее снова потчевали тортиком. Отметили, как и в первый раз, «по-настоящему».

Во время маминого «отпуска» я продолжала работать удаленно. Отдельного кабинета у нас в квартире нет, а муж занял спальню. Так что пришлось мне работать в гостиной. Мать не знала, куда себя деть. Она не понимала, чем могла заняться, где ей нужно находиться, и постоянно маячила у нас перед глазами.

Всякий раз, когда я собиралась взяться за какое-то дело по дому, мать начинала тревожиться и тараторила:

– Дай швабре просохнуть! Много салфеток взяла! Тряпку правильно держи! Толсто морковку режешь! Плиту рано включила…

Мать все старалась обогнать меня на шажок. А иногда просто отбирала у меня из рук швабру или нож.

– Ты иди работай, я с этим управлюсь!

А с отцом у нее случались холодные войны по пустякам. Мать злилась на отца и устраивала ему молчанку. Что бы отец ни говорил – мать отвечала молчанием вплоть до того момента, пока он не приносил извинения. Или же у нее самой вырывалось то, что лежало на сердце. И тогда в семье восстанавливался мир.

Как-то мать снова надулась. Причиной конфликта стало то, что отец, поедая ямс, сплевывал кусочки на стол. Мать посетовала, что нельзя быть таким привередливым в еде. А отец взял и выпалил:

– А тебе-то какое дело?

И разразилась новая холодная война. В моменты ссор мать предпочитает крайние средства. Сразу из закромов души подымаются «залежавшееся просо и гнилой кунжут» – давние обиды по всяким пустякам. Память у матери на удивление цепкая, так что отцу сразу припоминаются все его прегрешения. У отца сил всему этому сопротивляться нет. Воспротивится – война станет кровопролитной.

Мой отец – человек несколько косный и твердолобый, но практически всю жизнь он прожил под неустанным контролем матери. И я не знаю, какая доля любви стоит за всем этим. Иногда я сочувствую отцу. Иногда он мне кажется слабовольным. В равной мере я временами сочувствую матери и полагаю, что она понесчастнее его будет, потому что ей «повезло» сойтись с мужчиной, который не может быть с ней заодно мысленно и душевно, а также не в состоянии понять ее тонкую натуру. Мать часто замечает, что они давно бы развелись, если бы не дети. Прежде я воспринимала это как шутку, но теперь я на полном серьезе говорю:

– Хочешь расстаться – я тебя поддержу.

А мать молчит. При всей ее непримиримости она первая в дождливую погоду принесет зонтик отцу.

Чувствуя себя не в состоянии что-либо предпринять, чтобы помочь разрешению ситуации, я как-то достала с полки и дала матери одну книгу: «Осенний сад» Ян Бэньфэнь. Мать с головой ушла в чтение. Уединялась утром и вечером на балконе, прочла. Дочитав «Сад», мать взялась за «Плавучее бревно» и «Цвету и пахну я»[49].

Располагая лишь знаниями трех классов начальной школы, мать никак не могла прочитать все иероглифы в книгах. Натыкалась на что-то неизвестное – наобум определяла, что имелось в виду, и по контексту правильно догадывалась в 80–90 % случаев. Мать в целом понимала сюжет, герои вызывали у нее сочувствие. Она даже видела в них своих родителей, братьев, сестер, иногда саму себя. Все они прожили жизнь, обильно приправленную невзгодами и злоключениями, и постоянно искали посреди бурлящего потока эпохи кусочек суши, где можно было бы немного передохнуть.

В финале «Цвету и пахну я» смирившаяся с судьбой и сопровождавшая доктора Люя на протяжении шестидесяти с лишним лет Хуэйцай спрашивает у читающего в инвалидной коляске мужа, к которому она все еще питает нежные чувства:

– Если будет следующая жизнь, то хотел бы ты вновь прожить ее вместе со мной?

Доктор Люй чеканит с предельной отчетливостью четыре слова:

– Нет, не хотел бы!

Я спросила у матери, что она ощутила, когда дочитала до этого места. Вместо ответа она перевела взгляд на сидевшего неподалеку отца.

Как бы сказала сама мать, многие ее злоключения и несчастья по жизни проистекают из того, что она, послушавшись мою бабушку, вышла не за того человека.

Бабушка наша покончила с собой. И с молодых лет вплоть до настоящего времени всякий раз, когда во время ссоры отец начинает одерживать верх, а мать очевидно проигрывает, в ход идет смертоносное оружие:

– Ты мою мать в могилу свел!

И каждый раз у отца от этой фразы внутри все переворачивается. Лицо его становится багровым, он молчит.

Временами они перекидываются наиболее колкими фразами:

– Ты как твоя мамка!

– Нет, это ты как твоя мамка!

При всех доступных средствах выражения мысли родители склонны прибегать к фразам, которые гарантированно ранят. Так по инерции растет неприязнь между ними.

Пока я работала из дома, у меня вдруг появилось гораздо больше возможностей общения с матерью. Мы просто не могли избежать друг друга.

Наконец, наступил день, когда я задала матери тот самый вопрос:

– Почему бабушка решила покончить с собой?

Наша родня со стороны матери историю самоубийства бабушки списывала на туманные обстоятельства вроде:

– Не выдержала – вот и убилась.

Не успела я задать свой вопрос, как у матери на глазах навернулись слезы. Долго она плакала в тот день.

Поначалу мать все-таки уклонялась от прямого ответа. Говорила:

– Это уже в прошлом, какой смысл об этом говорить?

Однако было очевидно, что память о былом ее не оставляла. Ей самой надо было кому-то выговориться на этот счет. Мать хранила воспоминания о каждой детали, что было до и после того, как бабушка наложила на себя руки. Это просто я вплоть до того дня не находила возможности сесть рядом и внимательно выслушать ее, задавая нужные вопросы.

До нашего разговора мать перебирала свежекупленные садовые бобы. Рассказывая, она продолжала их обдирать, роняя в бобовую гущу обильные слезы. Но мать даже не обращала внимания на то, что бобы стали мокрыми от слез. Те полчаса я внимала словам матери, покуда та выплакивала давно просившуюся наружу боль. Я могла только без конца обнимать ее и подкладывать салфетки.

До того как бабушка покончила с собой, они с матерью сильно поругались. Стояла осень 1989 года, пик сбора урожая сои. Мать совсем недавно вышла замуж за отца. Это был вовсе не ее выбор. На том настояла бабушка. Со слов матери, они пожертвовали ею, чтобы младший брат – тот самый шестой дядя – обзавелся женой – той самой тетушкой.

По воспоминаниям матери, она в тот день сначала поругалась с моим отцом, а потом пришла в прежний дом и начала жаловаться бабушке на горькую судьбу. Мать понадеялась, что бабушка ее поддержит, но та не только не встала на ее сторону, но и стала сетовать, что дочь у нее норовистая и что надо просто спокойно проживать день за днем. От безысходности мать совсем отчаялась.

– Да если бы ты не заставила меня выйти за него, то мне бы не было так тяжело сейчас!

От беспомощности мать всю ответственность за печальное положение переложила на бабушку.

К моей матери как к ребенку, родившемуся, когда бабушка уже была зрелого возраста, относились в семье с особой нежностью. И она, в свою очередь, безумно любила бабушку. Поэтому-то мать и безоговорочно повиновалась совету бабушки «помочь братцу обзавестись женой», согласившись на брак по обмену с моим отцом. Вот где таится корень всей нашей трагедии.

Мою мать я знала именно как мою матушку. Она вечно говорила мне, что «девичьи годы» были лучшей порой ее жизни, когда она не знала ни тревог, ни слез. Как-то в старом доме я отыскала деревянный ящик, где лежал узелок, в котором, в свою очередь, обнаружилась старая фотокарточка матери. Выстроились они с братьями и сестрами (мать стояла по центру в заднем ряду) в рубашечках, застегнутых под горло. Мать улыбалась во весь рот, зубы у нее были белые и ровные. На грудь ниспадала длинная коса. Она была полна жизни, в глазах искрилась радость. Слишком быстро ушло ликование девичества. Повиновавшись бабушке, мать счастья не обрела. Понимание истинных тягот жизни пришло к ней только после вступления в брак.

В молодости мать совсем не любила отца. Жили после свадьбы они очень бедно. Реальность замужества сильно отличалась от ожиданий. В день той самой ссоры мать, не получив утешения в прежней семье[50], просто собрала вещи в узелок и ушла, отправившись за 15–20 километров в дом старшей сестры.

На следующий день из родной деревни явился с новостью человек. Дескать, бабушки не стало. Мать чуть в обморок не упала и будто окаменела. Сама не зная как, она вернулась вместе с сестрой и ее мужем в прежний дом. Так она потеряла мать и долгое время думала, что бабушка таким образом свела с ней счеты. Будто собственной смертью наказала она дочь.

Для матери эта тема стала колючкой в сердце, травмой на всю жизнь. Не попрощалась она с матерью, как подобает, рассталась с ней не по-доброму. И общение матери и дочери продолжилось заочно вопреки тому, что бабушка ушла в мир иной. Прошло более тридцати лет, и матери уже должно было исполниться столько же лет, сколько было бабушке, когда той не стало. Постепенно все реже появлялась бабушка у матери в снах. В грезах бабушка неизменно представала злой. Стояла она мрачная и ничего не говорила. Был еще сон, где матери привиделось, будто бабушка убежала. Не было ее пять лет, и вдруг она вернулась, но не пошла домой, а спряталась. Искала ее мать всюду да так и не нашла. Мать часто просыпалась после такого в холодном поту.

Когда бабушка умерла, маминому браку было лишь два с лишним месяца. Пришлось разом принять как горесть утраты матери, так и свою злосчастную судьбу. Через три месяца после этого события у матери в животе зародилась я.

Осенью следующего года, в тот день, когда я родилась, мать целый день копалась в земле за уборкой кукурузы. Вернулась мать домой вечером, неся на себе, помимо малышки в утробе, полную кукурузы плетеную корзину, поверх которой еще лежала связка гаоляна. Со слов матери, она тогда отличалась большой силой. Обернулась она мулом, которому невдомек, сколько ему на горб нагрузили. Я пришла в этот мир в полуночной тьме. После того как я появилась на свет, мать увидела через окно проблески солнца на горизонте. Я родилась недоношенной. Первые семь дней после рождения никто не понимал, как меня кормить грудью. Мать меня по чуть-чуть кормила из пипетки.

– Ты была маленькая, как котенок. Спала целыми днями у меня на руках. Моя рука была тебе подушкой.

Даже слегка окрепнув, я все равно оставалась «горшочком, который только и знал, что переваривал лекарства». К нам постоянно захаживал местный босоногий врач[51]. Делали мне уколы, ставили капельницы. Не раз меня откачивали, когда я была на грани смерти.

– Тебя выкармливали, будто двух ребятишек сразу.

У матери моей воспоминания живые, бурные и неизгладимые. Просто ей все никак не подворачивалась возможность вплоть до того момента дать им волю. Сквозь время и боль мы, мать и дочь, нашли единение. Думаю, что бабушку охватило сильное негодование и отчаяние от содеянного матерью. Вот она и предпочла оставить этот мир. Слезы матери меня не на шутку встревожили. Рана, связанная с самоубийством бабушки, не заживет никогда. Вот и приходится нам всей семьей жить этой болью.

За семь лет до этой беседы, в ту пору, когда я собралась замуж, мать была резко против моего избранника. Моим любимым оказался не человек с Шэньси, не человек обеспеченный, а такой же, как я, «решатель задачек с деревни»[52], к тому же человек с художественными наклонностями, склонный к нереалистичным и неприбыльным занятиям. Мать безостановочно жаловалась родственником на то, насколько ее дочь получилась «не такой», как следовало. Мать тогда неоднократно делала мне недвусмысленные намеки, пересказывая из раза в раз историю, героиней которой стала я сама. Главная тема сюжета – «Непутевая дочь, вдали от семьи выскочившая за неудачника, и безутешная мать».

Летом 2012 года родители устроились вместе работать на угольную шахту в районе города Ханьчэн. Во вторую половину летних каникул в университете я съездила на поезде из Чанша в Хунани до Сианя, потом три часа проехала автостопом до уездного центра и, наконец, села на маршрутку за пять юаней, которая доставляла людей до рудника. Я провела с родителями неделю.

Мать и отец жили в бараке по центру склона. Там устроили домики с голубыми кровлями из профнастила и стенами из цементных кирпичей. У родителей было две комнатки, одна – жилая, другая – кухня. Местный воздух был очень грязный. Лица и тела людей вечно покрывала зола. В помещениях не было ни капли белизны. Пододеяльники и простыни были черными как смоль, а на дне стаканов виднелся угольный осадок. Возвращавшиеся с работы шахтеры всегда проходили мимо нашего барака. Они были с ног до головы черными, только глаза блестели. Они все звали друг друга «черными чертями». Да и я сама обратилась в «черныша». Я была буквально пропитана пылью. Рабочие в шутку говорили родителям:

– Вы поосторожнее, а то вашу студенточку злые волки скушают.

Мне было страшно, и я старалась не удаляться от матери. Что бы она ни делала – я увязывалась за ней.

Вместе с матерью мы ходили в горы собирать сычуаньский перец. Вершины рудника венчали низенькие рощицы желтодревесников. На летние каникулы как раз пришлась пора созревания плодов. Мать тратила часть дня – с полдника до ужина – на сбор сычуаньского перца, который продавала местным крестьянам. За один раз можно было заработать 20–30 юаней. Я была у матери на подхвате. Одолевали мы подъем, добирались до желтоземного плато и принимались собирать походившие на мелкие фасолины округлые гладкие перчинки. За сбором сычуаньского перца часто колешь руки, но я все равно с готовностью присоединялась к матери. Так я избегала удушливой золы, витавшей над месторождением. От попыток людей выжать из земли последние соки вся гора была испещрена угольными ямами. То и дело на пути нам попадались огромные впадины. Чтобы не упасть, мы с матерью передвигались осторожно, рука об руку. Тогда мы стали почти подругами. Она спрашивала меня, как дела в универе, расчесывала мне волосы и даже интересовалась, нет ли мальчиков, которые мне нравятся. Не раз мы ходили в гору просто для того, чтобы посмотреть на мутно-желтые воды Хуанхэ, которые выглядели особенно покойно в свете клонившегося к горизонту солнца, походившего на яичный желток.

Однажды утром мы услышали, как плакала тетушка за соседней стенкой. Женщина эта была, как и мы, из Шаннаня. Она жила с мужем. Пока тот спускался в шахты, жена занималась хозяйством. До всего этого тетушка, торопясь вместе с мужем на рейсовый автобус в родной деревне, пострадала в результате ДТП. Пришлось сделать пять операций, прежде чем она кое-как встала на ноги. Мать поинтересовалась у тетушки, что случилось. Тетушка рассказала, что ее дочь учится в Хунаньском университете. Доучилась до третьего курса – и выскочила замуж за паренька из бедной семьи, родила ему сына и дочь. Дочь с мужем погостили у них на шахте несколько дней. Только уехали. Видя, как тяжко приходится дочери, тетушка не удержалась и всучила ей красный конверт с 1000 юаней. Проводив дочь с зятем, тетушка убирала постели и вдруг обнаружила, что дочь украдкой запихнула конверт с деньгами под подушку. Тетушка захлебывалась от слез, и мать никак не могла ее утешить. Прознав, что я тоже учусь в Хунани, дама сквозь рыдания предостерегла мать от того, чтобы дочь искала себе мужа вдалеке от родного дома. Мать крепко обняла тетушку. Я же стояла и смотрела на эту душераздирающую сцену.

Ранним утром следующего дня настал и мой черед уезжать с прииска. Мать проводила меня. Мы спешили, поэтому она дала мне идти впереди, а сама плелась сзади с сушеным сычуаньским перцем. Она меня запихнула в автобус, заодно наступив мне на мизинец правой ноги, который сразу отозвался болью. С этим крайне неприятным ощущением поехала я прочь от шахты, бросая мать в нечистом месте. И разрыдалась в тот момент, сама не знаю от чего.

После того как у меня завязались романтические отношения, мы с матерью разошлись на продолжительное время. Я боялась навлечь на себя раздражение и старалась поменьше распространяться о личной жизни в Шэньчжэне, докладывая обо всем хорошем и скрывая все дурное. Мать оставалась у себя, у подножия гор в Шаншане, я – у себя, в Шэньчжэне. На таком большом расстоянии нас взаимно не касалось то, что происходило у другой стороны.

И вот мать поселилась с нами в Шэньчжэне. Не знаю, как так получилось, но палец, который мать мне расплющила в том году, как-то сам собой пришел в норму. Только мизинец так и не распрямился, а чувствительность в нем не восстановилась. Однако, когда я поведала об этом обстоятельстве матери, та все никак не хотела признать свое участие в моей травме. В ее воспоминаниях осталась только та «скорбящая мать», у которой дочь укатила с мужем в далекую Хунань накануне моего отъезда. Моя мать будто обнаружила в этой сценке предостережение на случай будущего замужества собственной дочери.

Полагаю, что мать, помимо моего отклонения от ее «расчетливых» планов, поначалу противостояла моему выбору жениха, потому что беспокоилась, как бы я не разделила ее печальную судьбу постоянного выживания. У матери тоже была возможность избежать уготованной ей участи. В то время, когда она пошла в начальную школу, отголоски эпохи бурных перемен в стране, пускай едва заметно, все еще отдавались в сельской местности.

Мать училась в деревне в 3–4 километрах от нашей. Местный директор придумал состязание за «подъем флага». Тот из учащихся, кто раньше всех приходил к знамени, удостаивался похвалы и красного цветочка. Для того чтобы поспеть «к флагу», мать криками поднимали, когда небо еще не успело просветлеть. Детей в школу отправляли без завтрака, так что мать частенько выходила из дома и направлялась в школу голодной.

Настал день, когда девчушка из маминой школы предложила:

– А давай не будем в школу ходить! Лучше останемся дома и будем работать!

Так мать вместе с подругой лишилась образования. Учитель пришел в деревню, желая отыскать и мать, и ее «соратницу». Девочки так перепугались, что спрятались в горах. Но дедушка и бабушка, кажется, приняли как само собой разумеющееся, что дочь бросила школу. Таким образом мать неожиданно и при этом вполне логично отказалась от возможности учиться.

Мать не раз говорила, как сожалела о том, что бросила учебу. Если бы где-то под Небесами имелась волшебная пилюля, то мать обязательно приняла бы ее и вернулась в то время, когда ей было десять лет, чтобы снова засесть за книги. Она понимает, что среди сверстников была одной из самых умных от природы. Мать любит приводить этому следующее доказательство: на итоговых экзаменах второго года обучения только она одна из всей группы отгадала задачку на високосные годы. Даже второгодники не вспомнили правильный ответ.

Потом животворящий ветер, поднявшийся с началом политики реформ и открытости[53], добрался наконец-то и до нашего села у южных склонов Циньлина. Когда мать поняла, что учеба была основным средством социальной мобильности и изменения судьбы людей ее поколения, она ощутила, помимо сожаления, глубочайшую беспомощность перед лицом несправедливой жизни. Принять такой исход, как и простить себя, она не могла. Все, что они с отцом могли предпринять, – пожертвовать собственными жизнями для того, чтобы мы с братом выучились.

Всякий раз, когда мать жалуется на то, как это ее угораздило выйти замуж за такого человека, как мой отец, она вставляет, как бы между прочим, одну фразу:

– Если бы я выучилась, то смогла бы покинуть наши места, выйти замуж за врача, учителя или коммерсанта.

В общем, условия ее жизни тогда были бы во много раз лучше, чем с моим отцом. И жила бы мать с человеком более романтичным, более сердобольным.

Как-то я предложила ей подумать о том, что произошло с теми одноклассницами, которые, как и мать, не доучились: с кем они связали жизнь, как сложилась их судьба.

– Мама, ты же тоже человек напористый и не сидела сложа руки. И у тебя все отлично получилось.

От таких слов мать впала в долгое молчание.

Даже дожив до почтенных лет, мать никогда не прекращает фантазировать, как могла бы сложиться ее другая жизнь. Союз моей матери и моего отца – встреча огня со льдом. Родив детей, родители наши всю жизнь не знали покоя и силились выжить. Мой отец отучился в средней школе, но из-за бедного происхождения лишился квоты на то, чтобы стать учителем «из народа»[54]. Так он и стал крестьянином, постоянно меняющим работы, временами батрача вместе с матерью.

Жизненные невзгоды шлифуют нас. Вот и матери при столкновении с трудностями пришлось смириться с судьбой. Отец стал своеобразным эмоциональным оплотом для матери. С возрастом отец становился все более молчаливым человеком, в целом отказавшись от права контролировать свою жизнь и давая матери все устраивать по собственному разумению.

Чем больше времени я провожу вместе с матерью, тем больше я понимаю, что такой, как сейчас, она стала из-за горького опыта прошлого и тяжелых условий жизни. Не в моих силах изменить мамино видение мира. Мне и саму себя трудно как-либо изменить.

Наша совместная жизнь вовсе не тот безоблачный рай домашнего очага, который хочется нарисовать в воображении. У нас много разногласий, даже «конфликтов». Мы завязли в спутанных отношениях привязанности, ответственности и зависимости. Мы – мать и дочь, поэтому вынуждены притираться друг к другу. Мать меня точно не бросит, как и я ее. Но бывает так, что накапливающиеся противоречия прорываются.

В тот день, когда снова стало возможно свободно перемещаться по нашему микрорайону, к нам в гости заехал мой брат, также работающий в Шэньчжэне. С собой он привез новость о том, что в любовных делах у него не особо сильный прогресс. Весь вечер мать была поглощена мыслями на эту тему.

Мать всегда упрекает отца за то, что он ее перебивает, невнимателен к ней и так далее. И даже в присутствии моего брата мать, при всей очевидной радости встречи с сыном, не сдерживала тревожное желание контролировать всех и вся, отчего атмосфера сложилась довольно напряженная. Мать все торопила отца, а то сыну, дескать, скоро уезжать, и надо его пораньше накормить. Это при том, что было всего шесть вечера, а брату на следующий день не нужно на службу. Мать, похоже, так и не научилась расслабляться. Она злилась от осознания того, что ей не удастся заставить меня и брата жить так, как хотелось бы ей. Мать привыкла понукать отцом, ссориться с ним, но мыслей о разводе у нее никогда не было.

– Женщина – обруч, который держит бочку. Нет женщины – вся семья развалится.

В представлениях матери, при живых детях родителям лучше сдохнуть, чем разойтись. Когда мне было семь месяцев, мать как-то взяла меня и собралась уехать в Хэнань. Но отец вернул ее. Это единственный случай, когда мать предприняла попытку учинить отцу развод.

Матери не нравится, как я трачу деньги. С ее точки зрения, я живу и на широкую ногу, и на широкую руку, вообще ничего не сберегая. Разозлившись как-то, я возразила, что, по ее же логике, если я живу хорошо – это потому, что она мне обеспечила поступление в университет, а если плохо – это потому, что я не слушаюсь ее. Мать в ответ меня мощно загасила, заявив, что я упрямая как корова. И стала перечислять весь список моих «провалов», иллюстрируя, какой нищенской и унылой жизнью я когда-нибудь заживу по аналогии с самыми большими неудачниками из нашей деревни.

Больше всего мать бесится, когда я принимаю решения так, будто те ее вообще никак не касаются. Мать пробует теми средствами, которые, в ее понимании, должны быть мне на пользу, вынудить меня следовать намеченным ею планам. Я же крайне редко повинуюсь им. Она говорит, что не будет вмешиваться в мою жизнь, но все равно постоянно пытается меня контролировать. Только я позволяю себе проявить недовольство чем-то, как мать начинает подозревать, что я дуюсь на нее, что именно она причина моего раздражения. Прежде я не могла взять в толк, к чему люди говорят, что семья – место, где все задыхается, удушье, из которого хочется вырваться. И в моменты недопонимания с матерью я думаю, что, наверное, те люди, которые могут сбросить с себя оковы и пойти на поиски собственного пространства, – самые свободные.

Мать моя такая твердолобая, гневливая, жесткая, доминирующая. Думаю, если бы мы жили во времена до объявления Республики[55], то моя мать наверняка была бы одной из тех матушек, которые крепко-накрепко бинтовали ножки рыдавшим дочкам. И думаю еще, что если бы мне по жизни случайно повстречался такой человек, как она, то у меня бы с ним не сложилось никаких отношений. Однако мать всегда остается матерью. К тому же и она бывает слабой. Слезы она начинает ронять всегда прежде меня. И при этом жестко заявляет:

– Немедленно покупай мне билет, я возвращаюсь в Шаннань! Если бы не возможность деньжат подзаработать, то ноги моей никогда не было бы здесь!

Мне легко вспомнить все те моменты, когда мать меня раздражает. Я ей многократно показывала, как проверять поступления зарплаты на карточку, и все равно каждый раз она заставляет меня смотреть, капнули ли ей деньги на счет. Я учила ее, как вводить иероглифы по слогам[56], и все равно каждый раз она вынуждает меня за нее писать сообщения. Я пробую стимулировать мать научиться чему-то новому, но она находит всевозможные отговорки, заявляя, что, дескать, слова в книгах у нее расплываются. Иногда мне это так надоедает, что я намеренно не прихожу матери на помощь.

Но матери совсем не чуждо проявление любви. Она относится щепетильно к моим малейшим хотелкам, в особенности по части еды. Хочется мне капусты – холодильник будет от нее ломиться. Скажу я только, что проголодалась – мать тут как тут и сразу готовит мне то, что получится побыстрее метнуть на стол. Мать будто подряд взяла на то, чтобы кормить меня, будто на убой. Она чистит бобы, лепит пельмени, готовит паровые булочки, маринует редьку, на день рождения блестящей скалкой растягивает гладкую, упругую лапшу, готовит фарш из тофу, яиц и нежирного мяса. Я поправляюсь от такой кормежки, и приходится бегать в парках, чтобы хоть как-то держать себя в форме.

Мать любит сверяться по шагомеру в Вичате, ходили ли куда-нибудь вверенные ее заботам люди в тот или иной день. По остаткам бульона с лапшой в кастрюле по утру она выясняет, поздно ли я сегодня встала и успеет ли она разморозить для меня пельмени. В Шэньчжэне матери, кроме моего дома, некуда поддаться. Она боится уходить далеко. Как только она теряет из виду знакомые банки и многоэтажки, душа ее приходит в смятение. Мы неоднократно показывали ей, как ездить на метро, но мать все никак не может запомнить, что для оплаты прохода надо сканировать QR-коды. Мать приводят в ужас выходы со станций, раскинувшиеся щупальцами осьминога в разные стороны. Кто знает, что будет, если она хоть раз ошибется и пойдет не той дорогой? И хотя матери и хотелось бы свободно ездить на метро на большие расстояния, ей тяжело справляться одной, без нашего сопровождения. И поскольку мать ограничена небольшим набором вывесок, которые она может прочитать, то держится известных пределов.

Мирюсь я с матерью всегда одинаково. Крепко обнимаю ее и говорю:

– Прости.

Услышав одно это слово, мать обычно смущенно улыбается. В эти моменты лицо ее приобретает то же выражение, что и в тех случаях, когда она слышит от меня:

– Спасибо, мамуля.

Дурная я дочь. Ведь мне прекрасно известно, что мамино слабое место – ее искренняя, неизменная, бурная и безусловная любовь ко мне.

Мать постоянно охает и ахает по поводу того, какие красивые в Шэньчжэне парки.

– Откуда же у вас столько денег? А нельзя ли хоть капелюшечкой поделиться с нашей деревней?

Мать также постоянно любопытствует:

– В какое время ни придешь в парк, отчего-то всегда найдешь там слоняющихся без дела людей с руками за спиной. Шэньчжэнь же – город для заработков. Неужели этим людям не надо на работу? Зачем, кроме денег, могут ездить люди в Шэньчжэнь?

Напомню, что вообще-то мы привезли мать в Шэньчжэнь, чтобы она слегка передохнула и хоть немного попробовала расслабиться. Ожидания и реальность в очередной раз в корне разошлись.

Я все пытаюсь как-то сформулировать и понять причины того, почему так получается. И, наверно, здесь сказывается то, что над матерью всю жизнь, будто сдвоенные мечи, висели ощущение нужды и боязнь нехватки денег. Также ее всегда тяготило чувство, что она может потерять контроль над ситуацией.

Мать и сейчас может пересказать наизусть историю, которую еще в 1976 году вычитала в учебнике литературы для третьего класса начальной школы. Это сюжет про трудолюбие и бережливость.

Был в классе один ученик.

Спрятал он хлебец в парте.

Много времени прошло, и тот испортился.

Мальчик хлебец и выбросил.

Увидели это одноклассники,

Захотели прийти ему на помощь.

А он как ни в чем ни бывало

Говорит, что это вообще ерунда.

Тогда ребята напомнили ему:

Каждое зернышко трудовой народ

добывает потом и кровью.

Каплю за каплей

запасает воду из рек,

Крупинку за крупинкой

собирает рис в лукошко.

В Китае нас – восемьсот миллионов,

И если каждый сохранит хоть по две горбушки,

То мы сбережем сорок миллионов кило хлеба!

Так что хлебец не мелочь,

А очень даже большое дело.

Мать выросла в то время, когда во всем ощущался дефицит, поэтому их учили потуже затягивать ремешки. И над ее головой так и не рассеялись темные тучи, предвещающие голод. Тень дефицита до сих пор в ее сердце.

Мать решительно выступает против расточительства в любых формах. Первое из того, что она никак не могла во мне понять:

– Почему ты завела не детей, а котов?

В представлениях матери, коты – тот же скот, только предназначенный для того, чтобы мышей ловить. И той пятнистой кошечке, которая, по моим детским воспоминаниям, часто пробиралась к нам на кухню и отогревалась у котла, так и не перепало ничего со стола. Мать круглый год оставляла на кухонном подоконнике фарфоровую мисочку, наполненную лапшой из муки и яиц. И если кошке не удавалось поживиться мышкой, то она угощалась из этой пиалки. Впрочем, наши коты в Шэньчжэне тоже крайне редко получают еду со стола. Мы их кормим только специальным кормом и консервами. И еще тратимся на наполнитель для туалета. Матери это невдомек:

– К чему каждый год попусту спускать в унитаз несколько тысяч?

Но самые главные вопросы связаны с питанием. Цены на продукты в Шэньчжэне ее пугают. Мать все никак не может уяснить, как это в том ТЦ, где она работала, маленькая упаковка говядины может стоить 70 юаней, упаковка зелени – 16 юаней, кусочек тофу – 9 юаней… Мать часто проводит сравнения с ценами на родине. И чаще всего мерилом у нее служит мука:

– Да этот кусок говядины у нас потянет на 20 килограммов отличной муки. А ведь мясо съедается в один присест. Непорядок!

В самом начале пребывания в Шэньчжэне мать, еще не успев отыскать продовольственный рынок, где цены ей казались приемлемыми, старалась есть как можно меньше, практически не покупала мяса, а если и покупала, то сама не ела, как будто вообще забывая о том, что отец у нас – заядлый мясоед. Много я с матерью говорила на эту тему, но безрезультатно.

Насколько я помню из детства, дефицита в масле и жире мы никогда не испытывали. Только и то и другое было невкусным. Все мясо, которое мы потребляли на родине в течение года было домашнее, от свинок, которых мать выращивала с начала и закалывала под конец года. Свежую свинину мы кушали только до и после Праздника Весны. Холодильника у нас не было, так что мать до наступления теплой погоды принималась жарить солонину. У нас на малой родине это называют «топленым жиром»: поджаренное мясо замачивают в растопленном сале. Полученную смесь раскладывают по горшкам и хранят. Потом эти запасы используют при готовке. Так, с весны и до самой зимы нам хватало одной свинки. А к зиме поспевала новая. И часто бывало так, что за год мы не успевали подчистить все запасы свиного жира. Тогда их оставляли на следующий год. К тому времени, как мы закончили есть свинину, оставшуюся с прошлого года, новая заготовка уже успевала потерять свою свежесть. Оглядываясь назад, понимаю, что мясо мы ели не ахти какое.

Когда летом открывали горшки со свининой, в ноздри сразу бил ядреный запах жира, от которого скручивало живот и тянуло блевать. Иногда на горлышках сосудов обнаруживался зеленый налет плесени. Мать соскабливала его шумовкой, а все оставшееся «добро» пускалось в пищу. Но не детям указывать, что делать взрослым. Единственным возможным вариантом сопротивления было остаться совсем без еды. Такие смеси «топленого жира» брали с собой каждый раз, когда уезжали далеко. Мясо и жир фасовали по бутылкам из-под воды, и при приеме пищи можно было выжимать по чуть-чуть мясной смеси. Как-никак источник энергии. Мать всегда замечала, что бабушка за всю жизнь ни разу не ела чего-то жирного. Так что, считай, нам еще сказочно повезло.

И насколько я помню, в деревне мы такие были не одни. Из-за нужды никто не мог позволить себе выбросить хоть каплю жира. Причем лучшие куски свинины приберегали на самый конец, и когда те шли в пищу, от свежести не оставалось и следа. И вроде бы самое аппетитное мясо при надкусе без остатка разваливалось, вызывая по всему языку неприятный зуд. Колом в горле стояло такое кушанье.

И даже сейчас, в Шэньчжэне, мать не позволяет себе оставлять хоть что-то недоеденным. За каждым приемом пищи она требует, чтобы мы вычищали все без остатка из мисок. Если мы полностью не съедаем содержимое рисоварки, она тщательно черпаком соскабливает со стенок чаши все остатки. Не должно пропасть ни единого зернышка.

В Шэньчжэне мать обычно выходит на работу в семь часов утра. Поднимается она в 6:30 и зачастую не успевает приготовить завтрак. Если за ужином не доели рис, то мать оставляет его на утро и подает нам жареным. И если мы, пользуясь тем, что она не углядела за нами, выбрасываем вчерашний рис, мать страшно злится. С течением времени она, впрочем, приноровилась: каждый раз, когда мы заканчиваем есть, мать спешит убрать за нами посуду, чтобы мы не посмели тайком от нее выбросить остатки. Дошло до того, то мы стали просто бессильны как-либо ей противостоять.

Через сто дней пребывания в Шэньчжэне мать, наконец, отыскала дешевый продуктовый рынок, который находится совсем рядом – всего в двух светофорах от нас. И с того времени она ходит закупаться только туда. Рынок размещается на обочине дороги, на первом этаже старого жилого комплекса. На маленьких площадках в 3–4 квадратных метра размещаются полные зелени длинные стеллажи, придающие рынку яркость и колорит. Открывает рынок двери ранним утром, и чем больше времени проходит с момента открытия, тем ниже цены. К концу рабочего дня продавцы готовы чуть ли не задаром все отдать.

Ходят сюда закупаться продуктами вроде бы в основном такие же пожилые люди, как моя мать. Так она отыскала близких ей по духу. В беспорядочной толпе вы едва ли встретите молодых. Правда, и без них здесь жизнь бьет ключом: все оживленно переговариваются и торгуются на привычных говорах.

Для этих почтенных дам и господ у продуктового рынка, помимо низких цен, есть еще одно преимущество, которым никакой супермаркет не может похвастаться: продавцы позволяют покопаться в продуктах и с пониманием отсчитывают сдачу с наличных пожилым людям, которые плохо управляются с мобильными платежами. У каждого лотка тянется очередь, почти целиком состоящая из старичков, занятых одним и тем же: они осторожно сдирают увядшие части с овощей и фруктов, чтобы осталось только свежее. Точно такое же действо разворачивается у лотков, где торгуют кукурузой, ячменем, бобами и прочим. Старички умудряются засунуть руки и в залежи орехов, отбирая плоды поупитаннее и наполняя ими пластиковые пакеты.

Каждый раз, когда мать ходит на рынок, она старается прийти туда до семи вечера. В противном случае высока вероятность, что всё сметут, и придется возвращаться домой с пустыми руками. К вечеру весь пол базара устилают оборванные листья зелени. После конца рабочего дня местные продавцы выметают их к дверям и сваливают в кучу. И тогда дворники приходят порыться в поисках чего-то сравнительно свежего, что можно будет забрать себе.

Для матери цена не просто цифра, а явление, к которому она подходит с особой чуткостью и вниманием. Ее радует возможность сэкономить хоть на чем-то. При этом у нее появляется некоторое ощущение нравственного превосходства. Мать частенько сравнивает овощи, которые покупает на рынке она, с теми, которые покупаю я в онлайн-магазинах: она на 2 юаня купила целую связку лука, я – какие-то корешки; она за картошку отдала 2,4 юаня, я – 3,5; купленный ею тофу благоухает и держит форму, купленный мною разваливается на мелкие кусочки от одного прикосновения ножа. Когда мать находит, например, дешевую горькую тыкву, она покупает сразу 5 штук, видит недорогой редис – берет три пучка, морковь – охапку, лук – целую вязанку. Просто потому что дешево. При этом мать все равно практически не покупает мяса. Даже дешевое мясо выходит дороже овощей. Каждый раз, когда я, возвращаясь из сетевого супермаркета со свининой или говядиной, по забывчивости показываю матери чеки, она восклицает:

– Ну что же так дорого! Не драконье же мясо, чай, покупаешь!

Больше всего любит мать покупать картошку. В бытность в деревне они с отцом сажали каждый год примерно пять тонн картофеля. В Шэньчжэне, если время позволяет, мать, отужинав часиков в шесть, берет несколько сумок и отправляется в «супермаркет для бережливых» за картошкой, дожидается часа, когда начнут продавать со скидкой, и только тогда идет на кассу. Случается, что мать умудряется купить килограмм картофеля за 9,8 юаня:

– Прямо задаром!

Ждущие скидок старички, видя мать, груженную сумками с картошкой, нередко спрашивают:

– К чему тебе столько? Харчевню задумала открыть?

Мать только смеется в ответ. Когда она набирает слишком много картошки и сама дотащить не может, то обращается за помощью к отцу, а тот нехотя идет ей на подмогу. У меня в доме под диваном теперь постоянно хранятся запасы картошки. Мать устроила такой же погреб, какой у нее был на горе близ старого дома. И каждый раз во время готовки мать наведывается к себе в «кладовку» и набирает оттуда клубней – то на лапшу из картошки, то на лепешки, то на жареный картофель с кисло-острой подливой, то на паровой картофельный рис, то на хого, то на тушеный картофель…

Такая у меня мать, ее увлечение – экономить деньги. Уши у нее чуткие, как у зайца, а глаза – как у коршуна. Если я забываю закрыть кран в уборной или на кухне, то мать обязательно кричит мне из другой комнаты:

– А что, кран сложно закрыть?

Иногда она, забывая о больной ноге, кидается во всю прыть сама затягивать кран, не дожидаясь моей реакции.

Я выхожу на работу позже нее и – каюсь – временами забываю выключить вентилятор или свет в ванной. Возвращается мать с работы, видит работающий целый день вентилятор и горящую целый день лампочку и сразу замечает:

– Ужас! Снова дочурка прожигает электричество!

Возможно, это характерно для целого поколения: мать редко говорит о том, чего она хочет на самом деле, часто произносит слова, не соответствующие ее внутреннему настрою. Я каждый сезон покупаю матери новую одежду, но обновки она почти никогда не носит, предпочитая им рабочую одежку. Она говорит, что за всю оставшуюся жизнь не переносит этот гардероб. Дескать, не нужно ей ничего. Но сама себе ничего не покупает. И поэтому каждая обновка ей в радость. Правда, после первой примерки вся одежда забрасывается на дно чемоданов. Как изменить эту привычку – я не знаю. Остается только напоминать каждый раз, когда она выходит за дверь, что можно было бы надеть что-нибудь новое.

Мы с матерью часто ссоримся из-за всего, что связано с одеждой. Мать хмурит брови, когда видит, что я возвращаюсь с заказами экспресс-доставки. В детстве мать мне практически не покупала одежды. Обновки у нас появлялись разве что после новогодних праздников. Мать готова рассказать сколько угодно историй о том, как я ее упрашивала купить мне хоть что-то. Мать мне всегда покупала одежду на размер больше, потому что, по ее «расчетам», ее могло хватить на пару лет. Так что я всегда носила одежду не по размеру. Однако каждый раз, когда я покупаю себе что-то посвободнее, мать не преминет сказать:

– Великовато.

Возможно моя страсть к приобретению одежды и уверенность в том, что я все делаю правильно, объясняется желанием наверстать дефицит прошлых лет.

Уборщикам по работе часто приходится иметь дело с выброшенными вещами, «мусором». С того момента, как мать начала карьеру уборщицы в Шэньчжэне, наш дом стали наводнять всякие случайные вещи, вроде фигурки собачки с отбитой лапкой, растений с увядшими листьями, но подающими надежды корнями, ветряных колокольчиков без язычков, замызганных кукол… Мать даже как-то «специально для меня» притащила кресло, украшенное принтами кошачьих лапок. По началу я всему этому сильно противилась, однако контролировать всякий раз, что она тайком несет в свою комнату, я не могу. Так что я ввела следующее правило: нравится – приноси, главное – чтобы в один прекрасный день все это не оказалось кроватью с чужими постельными принадлежностями.

Кровати мать с собой пока не приносила. Зато вернулась как-то со старомодной швейной машинкой марки «Бабочка»[57]. Эта швейная машина досталась ей от одной семьи в нашем районе, которая делала ремонт. На корпусе машинки написано: «Сделано в КНР». Отец помог втащить ее в квартиру на специальной тележке. Мать ко всему прочему отыскала где-то табуретку на высоких ножках и, присев у машинки, стала прилежно изучать ее. Оказалось, что верхнюю часть механизма проело ржавчиной, так что сколько мы не нажимали на педаль, ничего не вертелось. Но мать, вопреки очевидному поражению, продолжала с улыбкой испытывать машинку.

В этот момент в чертах моей матери, которой было уже за 53, я увидела молодую женщину. Сидела она на высоком табурете с четырьмя ножками у окна спальни в старом доме, купаясь в пробивающихся снаружи серебристых лучиках солнечного света. На лице играла улыбка. Распрямила спину, работала руками и ногами. Вверх-вниз вздымалась игла машинки, оставляя за собой аккуратную строчку, взад-вперед сновал придерживаемый рукой материал, обращаясь в края и углы. Стучали попеременно пятки и пальцы ног о педальку. На такой машинке мать нам с братом когда-то шила одежду, закрепляла стельки обувки, мастерила ранцы. Стежки у нее выходили аккуратные и плотные. Кроме того, основание машинки служило отличной подпоркой для учебников.

У матери на глазах из девочки я превращалась в девушку. Взгляд ее всегда отличался прохладой, которую ощущаешь от холодных изумрудных вод речки в летнюю пору. Она долго наблюдала за мной. Особенно я чувствовала на себе мамин взор, когда она смотрела за тем, как я читаю или пишу у машинки. Иногда я резко оборачивалась и смотрела прямо на нее, и матери сразу же становилось неловко. Тогда она делала вид, что смотрит в другую сторону.

Мать так и не отремонтировала «Бабочку» и какое-то время я пользовалась ей как подставкой. Но квартирка у нас маленькая, а машинка занимала много места, так что пришлось ее сдать в утиль за 70 юаней.

В вещах, которые люди выбрасывают как ненужные, мать всегда пытается отыскать пользу. Только мне стоит заявить, что у нас дома чего-то не хватает, как мать упреждает мои попытки заказать искомый предмет.

– Не спеши. Я найду и притащу.

Мать не понимает, к чему выбрасывать приличные вещи. А вдруг они пригодятся?

Думается мне, что матери в радость «покопаться» в выброшенном добре посреди зажиточного мегаполиса. Считай, ничего не сделал, а доход получил. Особое удовольствие ей доставляет поиск нужных вещей.

В офисном здании, где работала моя мать, частенько выбрасывают еще вполне зеленые растения и не увядшие цветочные букеты. Так, в лифтовом холле вдруг обнаружились брошенные цветочки качима метельчатого, завернутые в черную бумагу и обвязанные красной лентой. Увидела мать цветы, отправила мне фотку и спрашивает:

– Глянь, какие красивые! Хочешь? Если да, то принесу сегодня.

Ответила ей:

– Да, ничего. Если они никому не нужны, то приноси, в вазу поставим.

Но тот букет мать так и не взяла. Когда она, прихватив цветы, после рабочего дня заходила в лифт, к ней подлетел мужчина с бейджиком «проектный отдел» и, показывая на букет в маминых руках, громко объявил:

– Это цветы на могилу! Разве не видите черную бумагу?

Мать сочла это за дурную примету и отдала цветы собеседнику, который незамедлительно отправил их в мусорное ведро.

– Вот же разиня! Цветочки свежие и яркие принял за могильные. Очевидно же, кто-то хотел подарить их девушке из офиса.

Мать у нас дома – также главный ответственный за все починки. Ей прямо больно, когда выкидывают что-то, что можно отремонтировать. Даже если вещь полностью испорчена, и ремонт ее обойдется дороже, чем покупка новой.

Есть ли какое-то средство, которым можно было бы излечить у матери ощущение дефицита? Иногда я задаюсь вопросом: а не испытывают ли подобную пустоту в принципе все люди, которые устремляются в Шэньчжэнь? Шэньчжэнь – удав, и если ухватил, то уже не отпустит. Он подчистую поглощает наше чувство удовлетворения. Боюсь, что на вопрос молодым людям «Зачем вы приехали в Шэньчжэнь?», вы услышите один-единственный ответ: делать деньги. Все мы – в чем-то как моя мать: ищем всевозможные средства, чтобы заполнить лакуны.

Чем дольше мы с матерью в Шэньчжэне живем вместе, тем комфортнее нам становится. Общаемся мы на смеси нашего говора и стандартного китайского. Муж у меня – с Хунани, и в его отсутствие мы с матерью переходим чисто на шэньсийский говор, будто восстанавливаем по памяти когда-то выученный иностранный язык. Ощущаю я, что в Шэньчжэне матери нужны люди, которые умеют говорить на родном наречии (отец изъясняется на общепринятом языке). Конечно, родная речь – относительно зыбкое напоминание о местах, откуда мы пришли, но в ней я обнаруживаю ни с чем не сравнимую целостность. Есть слова, которые понятны только нам с матерью.

Лексикон матери – масса шэньскийских словечек, богатая коллекция оборотов, которые можно вставить при случае. В повседневной речи нет-нет, да и выскочит словечко, словно бурный ручей продирается сквозь пласты горной породы – свежий, живой, несет он собой родную глубину и тепло. Причем мамин говор – пространный, образный, вокруг него формируется целый мир, наполненный самобытным звучанием. Мать часто «запускает фильм», как бы сказали в Шэньси.

Иногда я кладу голову ей на плечо, вдыхая запах усталости, который она приносит с собой после рабочего дня уборщицы в офисном здании. В такие моменты я вспоминаю, как мать водила меня за руку в горы, а сама за спиной несла хворост. Мы долго взбирались по тропам. Деревья вокруг источали волшебный аромат. Утомившись, мы садились передохнуть на полпути, и я укладывалась к матери на руки, а она перебирала мне волосы. Я уже и забыла, о чем мы тогда говорили. Помню только, что солнышко было теплое, а мы сидели на груде увядших листьев у серпантина. Мать тогда еще была совсем молода, и в исходившем от нее запахе чувствовалась нежность.

Я пристраиваюсь подле матери и беру ее руки в свои. Я замечаю, что суставы выступают, а на коже – красноватые пятнышки, которые со временем стали шероховатыми. Спрашиваю ее, и оказывается, что это следы от отбеливателя. К тому же, несмотря на таблетки кальция, которые мать прилежно принимает, аккурат в тот день, когда должен пойти дождь, у нее ноют ноги, предвещая непогоду.

Почти полгода отработала мать в офисном здании. А я даже не расспросила, чем она там занималась.

«Уборщики – лучшие стилисты в городе»

Высотки, жилые комплексы, школы, фабрики, улицы, площади, дороги, парки… Постоянно убираться в Шэньчжэне приходится только в общественных местах, там, где бывают люди. Вытирать, мыть и чистить за другими – тяжкий труд, монотонная работа и изматывающий процесс.

Если говорить совсем абстрактно, то уборка – эффективная гарантия сохранности условий жизни и гигиены прочих человеческих дел. Убираемся мы для того, чтобы общество стало «чище». За удалением оставшихся после нас загрязнений и отходов скрывается не только наше стремление к чистоте окружающего мира, но и наше желание отстоять собственную цивилизованность.

В наше время человеку, занимающемуся уборкой, одним веником не обойтись. Полагаю, трудно представить это, но уборщикам в престижном шэньчжэньском офисе для исполнения обязанностей нужно освоить не менее тридцати приспособлений.

В обязанности матери входило обеспечение чистоты на трех этажах с относящимися к ним лестницами, коридорами, приемными, противопожарными ходами и уборными. Ключевым звеном здесь выступают, естественно, санузлы. В уборной на каждом этаже для уборщиков устроены специальные каморки. В такие крохотные пространства впихивают все приспособления, необходимые для работы.

Далее привожу список тех вещей, которые у матери были постоянно под рукой:

Раковина – чтобы мыть швабру.

Умывальник – чтобы полоскать тряпки.

Серая швабра – чтобы протирать пол.

Прямоугольное ведро темно-зеленого цвета – для воды и мусора.

Скребок – чтобы счищать пыль со стекла и зеркал.

Совок – чтобы собирать мусор.

В этих кладовках также хранятся всевозможные чистящие средства. Чаще всего мать использовала семь из них:

Отбеливатель/очиститель – чтобы промывать внутренности бачков и устранять неприятные запахи.

Стиральный порошок/моющее средство – чтобы стирать тряпки и отмывать швабру.

«Враг пятен» – чтобы смывать застарелую грязь, особенно подтеки в унитазах и на полу.

Многоцелевое чистящее молочко – чтобы придавать полу блеск. Электростатическая основа от пыли – чтобы протирать деревянные перила и безделушки.

Еще в дело идут такие средства:

Хлорка, антивспениватель, противопылевое масло, смыватель масла, средство для удаления ржавчины, растворитель цемента, диметилбензол, разбавитель, мебельный воск, средство для мытья уборных, средство для мытья стекол.

Строгой инструкции в применении этих средств нет, здесь следует исходить из насущных потребностей и бережливости.

Ко всему прочему в подсобках имелось три разновидности тряпок:

Желтые – для унитазов.

Голубые – для раковин и зеркальных поверхностей.

Коричневые – для полов.

Сверх этого у матери при себе еще были:

Круглые губки – для извлечения пыли из щелей.

Скребок – для удаления тяжело ликвидируемого мусора, вроде жвачки.

Стекольный скребок – для удаления застарелых пятен на стекле и зеркалах в уборных.

Ролики для пыли – для сбора пыли, которую можно потом смыть под краном в уборной.

Ершик – для унитазов.

Шлифовалка – для натирания полов.

Большая швабра с широкой головкой – для сбора воды.

Желтые перчатки – для того, чтобы растворы не сожгли руки.

Ярко-желтая пластиковая табличка с надписью «Идет уборка. Осторожно, скользко!» – для предупреждения и четкого обозначения зоны.

Вне зависимости от того, где ведется уборка, будь то периметр здания, уборные или лестничные клетки, сотрудники всегда должны выставлять таблички «Осторожно, скользко!», как только в дело идут швабры. Это предупреждение для всех. Если кто-то умудрится упасть, то при наличии выставленной таблички уборщикам за это ничего не будет. Если же табличка отсутствует – ответственность за падение и все связанные с ним последствия ложится целиком на уборщиков. И все равно встречаются люди, которые вроде бы глядят на блестящую табличку, да не видят ее. Или же утыкаются в смартфоны и не смотрят себе под ноги. Кто-то упал на лестничном пролете и ободрал ногу, кто-то кости переломал на улице, как-то раз случилось, что разом поскользнулись аж три человека. У матери хорошая память, и она каждый раз перед тем, как начать драить полы, предусмотрительно выставляла табличку. У матери на участке никто не падал.

Чтобы заниматься уборкой, надо научиться пользоваться всевозможным современным оборудованием, вроде многофункциональных поломоек, пылесосов с аквафильтрами, гидроструйных очистителей, пароочистителей и сушилок.

В офисном здании мамина работа строилась по следующему принципу: сверху вниз, изнутри наружу. Мать укладывала чистящие средства и устройства в прямоугольное ведерко и так, нагрузившись, отправлялась куда ее пошлют. От долгих хождений с ведерком у матери, особенно в дождливые дни, болит правое предплечье. Тогда она даже стеклянную дверь на лестницу толкнуть не может.

Каждое утро мать должна была успеть полностью убрать туалеты, пока на работу не пришли «белые воротнички». В первую очередь она проверяла, что в вверенных ей шести уборных было достаточно туалетной бумаги, жидкого мыла, защитного крема для рук, дезинфицирующего средства и ватных палочек. Если нет – надо немедленно восполнить. Еще надо подлить воды растениям, выставленным у раковин. В каждом туалете выставлено два горшочка, один – с эпипремнумом золотистым, другой – с драценой Сандера. Растениям мать обеспечивала прекрасный уход, листочки их сияли приятным темно-зеленым цветом.

Шесть уборных – это три мужских и три женских туалета, в общей сложности двенадцать писсуаров и двадцать четыре унитаза. Разобравшись с предметами ежедневного пользования и растениями, мать бралась за уборку. В первую очередь она синими полотенчиками проходилась по раковинам и зеркалам, а заодно стенам и дверным рамам. Потом скребком отскабливала особо загрязненные места. Затем бралась за унитазы и писсуары. Мать разливала по унитазам чистящие средства. Иногда она предварительно надевала желтые перчатки, однако по большей части пренебрегала этим. В перчатках у нее пальцы не такие ловкие, и работа делается не так быстро. Двадцать четыре унитаза надо было успеть отмыть до девяти утра. В среднем на каждый из них уходило по три минуты. И надо еще выделить время на писсуары. Такая работа требует не только ловкости, но и высокой скорости. Со временем чистящие средства начали разъедать кожу на руках матери, и часто с ее огрубевших суставов сходила кожа, оголяя красные ткани. И все же надевать перчатки так и не вошло у матери в привычку. А бальзам для рук, который я ей покупаю, против агрессивных средств бессилен.

У многих работников физического труда, с которыми мы встречаемся, руки грубые, а суставы деформированы. То руки крестьян, строителей, дворников, сборщиков мусора, благоустроителей… Почему все они пренебрегают перчатками? Ответ такой же, как матери – без перчаток работа лучше спорится.

Мать обычно начинала с уборки женских туалетов. На желтых пятнах от фекалий и мочи образуются плесень и бактерии. Откидываете сидение, растворяете в воде средство для уборки, опыляете стенки унитаза специальным раствором – и можно драить. С особой тщательностью нужно отчищать внутреннюю часть унитаза. Также тщательно моешь унитаз и снаружи. Желтой тряпкой насухо вытираешь капли воды по краям. И вот перед тобой чистенький белый унитаз. Чем не произведение искусства?

Далеко не все отличаются хорошим воспитанием. Матери нередко приходилось сталкиваться с тем, что люди, справив большую или малую нужду, не смывали воду, а просто прикрывали крышку и шли дальше. Бывает и такое, что по краям унитаза остаются подтеки менструальной крови, которые, разливаясь по полу, образуют пунцовые узоры, напоминающие колючие цветы. Иногда накидают рваных салфеток и прокладок по полу вокруг плетеной корзинки для мусора. Невзирая на неприятные запахи затхлой мочи и свернувшейся крови, мать все прибиралась, удаляя подчистую следы чьей-то жизнедеятельности. Будто в тех местах, где прошлась рука уборщика, ничего никогда и не было. Мать все терпела, да и особого отвращения к этим процедурам она не испытывает. С ее точки зрения, это работа.

– Одного ершика для унитаза хватает на двадцать дней, потом он становится совсем лысым. Кто бы мыл унитазы, если бы за это деньги не платили?

Наконец, мать переходила к мытью полов в уборных. Здесь приходится напрягать сразу и поясницу, и плечи, и руки.

В мужских туалетах в целом все аналогично. Правда, там особые сложности вызывают капли мочи в писсуарах. Матери только и оставалось, что подливать чуть больше средства для чистки и драить с удвоенной силой.

К девяти утра, когда на службу приходят офисные работники, и начинается трудовой день, уборщики успевают переделать половину работы. И остаток рабочего времени остается реагировать на неожиданные ситуации, ходить взад-вперед, постоянно подчищать и устранять «загрязнения» на месте.

Мать испытывала наибольшее смущение от уборки мужских туалетов, и каждый раз она туда входила с некоторой опаской. Когда приходило время прибирать «загрязнения» в мужском туалете, мать всегда выставляла желтую табличку прямо перед дверью, перегораживая проход. Однако бывают люди, которые такие заграждения в глаза не видят. Некоторые мужчины, обнаруживая мать в уборной, все равно подходили к писсуарам и принимались расстегивать брюки, будто в туалете никого не было. Матери тогда приходилось до официального начала «действа» спешно покидать уборную.

Как-то раз мать была поглощена чисткой унитаза ершиком, а мужчина обошел желтый щиток и проник в туалет. Мать сначала не обратила внимания, а когда заметила гостя и собралась обратиться к нему, тот ее опередил и заявил, что мать его напугала. Чтобы избежать спора, мать предпочла ретироваться.

В период пандемии сдавать офисы стало проблематично, так что арендодатели проявляли особую учтивость к арендаторам, боясь ненароком оскорбить их. Уборщики тем более не осмеливались перечить. И в результате между сторонами этого треугольника возникала некоторая напряженность.

Компания, сдающая офисы в аренду, выступает основным заказчиком клининговой службы-подрядчика, от которой работают уборщики, а компании-арендаторы, разместившиеся в здании, – основные заказчики основного заказчика подрядчика. И арендодатель все опасался, что арендаторы могут расторгнуть с ним договоры, а уборщики – что на них нажалуются контролеры клининга или, того хуже, арендаторы. Так что по сути, матери и ее сослуживцам приходилось помнить о трех группах «начальников»: клининговой компании, арендодателе и арендаторах.

И вот как-то в полдень поступает жалоба на мать. За двадцать минут – с 12:11 по 12:30 – контролер арендодателя обнаружил грязь в четырех местах, все отфоткал и переслал в чат, сообщая обо всем двум прямым начальникам уборщиков. Такими мелкими вещами обычно озадачиваются замы. Большие начальники вовлекались только в тех случаях, когда речь заходила об увольнении или извинениях.

1) Загрязнено покрытие в северной части площади перед зданием, отправьте кого-нибудь убрать @хх

2) Много воды у турникета Корпуса А, прошу решить этот вопрос @хх

3) На раковине в женской уборной на х этаже Корпуса А потоки воды @хх

4) Испачкан унитаз в мужской уборной на х этаже Корпуса А @хх

Жалобы на состояние туалетов относились к зоне ответственности матери. К тому моменту, когда контролер все это узнал, у матери был перерыв, и она ушла через дорогу домой. Причем мать упрекнуть было не в чем. Перед тем как уйти с работы, мать обошла и простучала все уборные. Было чуть больше одиннадцати часов, а перерыв у матери начинался ровно в одиннадцать. Она слышала, что в уборной кто-то забавлялся с телефоном: врубил видео на самую громкость. Мать все слышала, но все равно постучала в дверь. Человек за дверью проигнорировал. После третьего раунда игнора мать пошла домой обедать.

Не успела она переступить порог дома, как получила жалобу от контролера, подкрепленную неопровержимыми доказательствами. Мать сильно разозлилась. Она у нас не из бесхребетных. Мать ответила в чат голосовушкой:

– Вы что хотите, чтобы люди вообще в туалет не ходили? Вода на раковине будет в любом случае. Я на обеде, не успела уйти – сразу кто-то пролез. Я все прибрала до ухода, это потом кто-то еще пошел… Или обедать нельзя, надо неотрывно стоять у раковины и вытирать капли? И ждать, пока господин сделает свои дела, чтобы немедленно прибраться?

Мать не только недвусмысленно подчеркнула, что не боится жалоб, но и вообще рекомендовала поставить на мужские туалеты мужчину-уборщика.

Замначальница не упрекнула мать, даже написала ей: «Прости, ты, главное, не беспокойся». Та замначальница – пухленькая тетушка примерно 50 лет, волевая и с крутым нравом. Уборщики, которые были замечены в нарушении правил, слышали от нее коронное слово:

– Штраф!

Она боялась, как бы не прилетела жалоба за то, что уборщики, дескать, некачественно выполняют работу. Но в сложных ситуациях замначальница и рядовые уборщики всегда друг друга поддерживали. Ведь они в одной лодке.

Впрочем, грязь, на которую жалуются арендаторы, – это мелочи. Хуже – когда уборщики начинают конфликтовать с арендаторами. На одну тетушку с северо-востока нажаловались, что она плохо убирается. Дама вспылила и разругалась с жалобщиком. Обругав, в свою очередь, тетушку, тот пошел к начальству. Прибыли с опущенными головами и подарком в руках начальник и замначальница, принесли извинения руководству компании-арендатора. Уже после того как та тетушка вдруг перестала выходить на работу, мать узнала, что ее рассчитали из-за конфликтного поведения. Мать и посочувствовала лишившейся работе тетушке, и почувствовала обиду за начальство, ведь их работа тоже не из простых.

За три года работой уборщицей в Шэньчжэне мать поняла, как вести разговоры с начальством в рабочих чатах. С образованием в три класса начальной школы и представлениях о том, что смартфон – кирпич, с которого разве что можно позвонить, она освоила отправление в Вичат-группы кодов здоровья[58], карточек перемещения[59] и личной информации. Мать научилась использовать чаты как инструмент для отстаивания прав и интересов. Столкнется с чем-то трудным для решения – сразу фоткала и отправляла начальству для получения обратной связи.

Например, как-то раз в пустующем офисе площадью 400–500 квадратных метров весь пол был в пыли. Начальник распорядился, чтобы мать пошла прибралась там. Мать написала в чат, что уборка кабинетов в ее обязанности не входит. На том и порешили. За эту работу в конечном счете взялась замначальница.

В миру уборщиков все уложения прописаны с предельной точностью, до самого последнего «коленца бамбука». В «Кодексе поведения для сотрудников» расписано, как должны выглядеть уборщики, как они должны ходить, сидеть, присаживаться на корточки, одеваться. В «Правилах этикета для сотрудников» устанавливается, как уборщики должны обращаться к клиентам, вести себя в общественных зонах, кабинетах и уборных. Отмечается, что они должны улыбаться во время работы. В итоге мы имеем сто с лишним статей, которые уборщики должны помнить и соблюдать. Если тебя не застукал основной заказчик во время проверки – отлично, а вот если застукал – в лучшем случае вычтут из зарплаты, в худшем случае могут и уволить.

Во время работы в офисном здании уборщикам нельзя громко говорить, отвечать на телефонные звонки, и вообще телефон не должен воспроизводить звуки или сигналы. На некоторых уборщиц поступали жалобы за то, что они работали под видеоролики. Матери приходилось сбрасывать видеозвонки из родных мест.

Недопустимо забывать отмечаться по приходу и уходу с работы. Была одна тетушка, которая дважды забыла отметиться. Она не только целый день проработала впустую, так ее еще и оштрафовали. Женщина повздорила с начальником и заявила, что увольняется. Начальник пригрозил ей, что если она уйдет – с нее вычтут неустойку в размере двухмесячной зарплаты. Мать же твердо-натвердо помнила, что нельзя забывать отмечаться. Не отметишься – останешься без зарплаты за целый день.

Как-то раз уборщик, которого все звали почтенный Чжоу, утром впопыхах забыл облачиться в рабочий комбинезон. Замначальница на это заявила:

– Ну что же ты так? Не в моей же одежде ты собрался работать?

Слова эти прозвучали оскорбительно, произошел конфликт. Чжоу стукнул кулаком по столу и поссорился с зам-начальницей. Но замначальника поняла, что нагрубила, и дружелюбно сказала:

– Почтенный Чжоу, вы сбегайте домой за униформой. Я это так… Просто напомнила вам.

Чжоу сходил за формой и продолжал работать как ни в чем не бывало.

От уборщиков требуют, чтобы они в разное время суток по-разному обращались к арендаторам: «доброе утро», «добрый день», «добрый вечер», а также «здравствуйте». Мне это напоминает фильм «Шоу Трумана». Мать, между прочим, отмечала, что арендаторы, удостаивавшиеся всех этих «добрых утр», «добрых дней» и «добрых вечеров», в основной массе для нее незнакомцы и люди не ее круга.

– Скорее всего, они тебя больше никогда не увидят, а потому к чему им желать тебе доброго утра, дня и вечера?

Я не знаю, с какими чувствами мать приветствует незнакомцев. Возможно, искренне желает им добра.

Оба маминых начальника опасались, что основные заказчики пожалуются на них. Особенно это касалось замначальницы, для которой любое слово заказчика – закон, при этом она плохо справлялась с управлением. Она часто улыбалась заказчику, пытаясь сгладить ситуацию, но отношения от этого лишь ухудшались, а иногда ее ругали так сильно, что доводили до слез. Она добилась всего своим трудом. Заказчики видят, что она справляется, так что если людей не хватает – замначальница не чурается и сама взяться за тряпку, если кто-то делает работу плохо – обязательно подстрахует. За день она проходила около 30 000 шагов. На каждой утренней и вечерней летучке твердила уборщикам, что надо работать добросовестно, профессионально, делать все так, чтобы никому и в голову не пришло жаловаться. Если же прислали фотку с жалобой, то надо поскорее исправить положение, а не искать себе оправдания; при выходе на работу и уходе с работы обязательно надо обращать внимание на правила безопасности, если что-то случится – взять на себя ответственность и не оспаривать штраф. И еще одну вещь повторяла она постоянно: надо слушать, а не противиться. Замначальница шутила с уборщиками:

– Работайте за отца и за мать.

Уборщики такие откровения встречали без энтузиазма.

– Она вечно твердит одну и ту же чепуху. И лучше от того не становится. Будто выжимает соевое молоко из одного и того же жмыха.

Представитель заказчика вел себя на собраниях вежливо и учтиво, при этом он, казалось, не понимал, что и кому говорил. Уборщикам он сообщал:

– Вы – главные стилисты города. Не думайте, будто ваше занятие ущербно. Вы ничем не хуже других. Вы – самые замечательные люди, лучшие из лучших.

Вероятно, этот господин не понимал, что наибольшие обиды выстроившихся перед ним уборщиков, которым он толкал такие красивые речи, были связаны с жалобами со стороны заказчика. А уборщикам таких речей не надо, вся эта вежливая чепуха им ни к чему. Они знали, что тот же самый представитель потом сам побежит жаловаться на столь восхваляемую ими службу клининга.

– «Уборщики – лучшие стилисты в городе». Звучит кучеряво, а ни капли уважения с этого нам не перепадает.

Идти на компромиссы из-за жалобы на состояние уборных матери приходилось в одиночку. И ей предстояло, удостоверившись по стуку, что в кабинке пусто, прибираться, а потом немедленно освобождать туалет, чтобы кто-то мог войти. И так по кругу. Как бы мать ни намекала, всегда находился кто-то, кому недосуг уступить – проще оккупировать толчок и продолжать рубиться в телефон.

– Как работают эти завсегдатаи туалетных кабинок? Или отливальни и есть их место работы? Какой незадачливый босс нанял их? – со вздохом вопрошала мать.

Мне нечего ответить матери, иногда я и сама задерживаюсь в кабинке не на пять минут. Знаю по собственному опыту, что в условиях всеобщей конкуренции порой есть только один островок спокойствия – уборные. В престижных офисах туалеты – единственное место, где можно закрыться на замок. Там тебя вряд ли кто-то будет подсиживать. Нет лучшего уголка, чем уборная, где очередной представитель «корпоративного скота»[60] может хоть немного отойти от выволочки руководителя. Наплачется раб по найму, умоет лицо – и на рабочее место. Ведь за самовольное отсутствие на рабочем месте могут оштрафовать и даже уволить. Случаются еще телефонные звонки и сообщения, на которые сподручно отвечать только в туалете. Матери не раз приходилось слышать, как сотрудники договаривались о встречах из уборных и шепотом рассказывали собеседникам о себе. Кажется, они подумывали о смене работы.

На трех этажах, которые прибирала мать, в общей сложности размещалось более десяти компаний всевозможных направлений: ценные бумаги, человеческие ресурсы, управление инвестициями, страхование, микросхемы, пищевая промышленность и даже эксклюзивный клуб. В силу того, что напрямую общаться с офисными работниками возможностей не было (такие контакты запрещены уборщикам в соответствии с правилами), матери оставалось полагаться на собственные наблюдения: большой разрыв в возрасте между сотрудниками; много сверхурочки набирают себе люди помоложе; на выходных регулярно кто-то выходит на работу; люди постарше работают в продовольственной компании и зарплаты у них не сказать чтобы очень высокие, полагаешься на отчисления с корпоративных прибылей, так что надо вкалывать.

Когда в уборные набивалось много народу, матери приходилось ждать у двери или идти прибираться в другое место. Вы, разумеется, без труда можете представить, что ожидало мою мать, когда она возвращалась в ту уборную через полчаса или час: испачканные унитазы, залитый пол, мокрые раковины… Иногда кто-то умудрялся с ногами взобраться на унитаз, будто желал помедитировать таким образом. Со слов матери, они там чуть ли не сальто выделывали, оставляя после себя грязные разводы.

И при этом моя мать уверена, что выбрала правильную работу. За все это время, что она трудилась в офисном здании, никто ни разу не удержал зарплату, да и неадекватных начальников не попадалось.

В сравнении с тем, что пережила ее коллега тетушка Чжан, мамины мытарства кажутся мелкими шалостями, которыми, как говорится, «неопытный шаман пытается напугать бывалого». Как и мать, тетушка Чжан ведала уборкой на трех этажах, в том числе в мужских уборных.

Примечательная особенность мужских туалетов в этом здании заключается в том, что в кабинках отсутствуют мусорные корзины. Что это значит? Весь мусор смывается в унитаз. Или совсем уж по-простому: сделал все свои дела в уборной какой-то господин и, естественно, бросает испачканную салфетку прямо на пол. Чжан его остановила и заметила, что нельзя оставлять грязь на полу. На следующий день Чжан ждало возмездие. Кто-то взял и измазал фекалиями пол в уборной. Задыхаясь от слез, Чжан пожаловалась замначальнице на то, что кто-то намеренно устроил ей подлянку. В уборных видеокамер нет. Так что экскременты с пола пришлось отмывать самой Чжан.

Еще одна больная тема – сигареты. В офисном здании действует недвусмысленный запрет на курение, но все равно находятся те, кто курит тайком. На лестничных пролетах висят металлические вывески:

КУРЕНИЕ ВОСПРЕЩЕНО

NO SMOKING

ШТРАФ: 50–500 юаней

Телефон для жалоб в контрольную службу

Народного правительства города Шэньчжэнь: 12345

Но тем, кто не мыслит жизни без сигарет, на это начхать. А потому на лестницах постоянно обнаруживаются бычки и пепел, а заодно следы плевков.

Арендодатель не обсуждает проблемы с арендаторами, а сразу обращается в клининговую службу, которая связывается с начальником соответствующей зоны, в нашем случае – замначальницы. А та уже озадачивала этим вопросом мою мать. К счастью, мать за словом в карман не полезет. Правда, у нее есть непреложный принцип: никаких ссор.

– Скандалить – дело пустое, сама же в дурах и останешься. Криком навредишь себе одной.

Куривших на лестницах много. Мать поначалу пыталась вразумить господ добрыми словами. Людей постарше мать зовет «наставниками», а людей помладше – «красавчиками».

Мать часто натыкалась на долговязого мужчину лет за сорок. Он постоянно засиживался на лестничном пролете с сигаретой во рту, то и дело прерывая курение, чтобы откашляться. Несколько раз заметив этого сотрудника, мать не удержалась, подошла к нему и на нашем чистом говоре завела с ним разговор:

– Господин наставник, вам в день под силу выкурить целую пачку?

– Не, я выкуриваю меньше пачки.

– Вот оно как! Значит, вы не так уж сильно зависите от табака.

Выдержав паузу, мать заявила:

– Господин наставник, руководитель заказчика постоянно жалуется, что на лестницах валяются окурки. Посмотрите: на стене висит такая огроменная табличка: курить нельзя. Даже штрафами грозят! А что, если бычки складывать в салфетку или собирать в стаканчик? А я бы их за вами выбрасывала.

«Начальник» понял намек матери и после этой встречи стал реже появляться на лестнице. Мать обратила внимание, что мужчина стал стряхивать пепел и бычки в пластиковый пакет и уносить с собой.

Попадался матери и курильщик помладше, такой же худощавый, как и старший товарищ. Обратилась мать со смехом к молодому человеку:

– Красавчик, я каждый день три этажа перемываю. Вот ты здесь куришь, а я за это схлопочу. Руководитель нашего заказчика жалуется даже на горсточку пепла. И сколько бы я ни подбирала бычки – все впустую. Уберусь – а все равно потом жалоба прилетит. Ой, а что-то ты закашлялся? Осторожнее ты с сигаретами. Много курить – здоровью вредить, – с этим мать развернулась, подхватила салфетки да полотенчики и стала собирать пепел и окурки подле молодого человека.

Мамины слова и действия, похоже, вынудили парня почувствовать моральную ответственность. Или же он понял и посочувствовал нелегкой доле уборщицы. В любом случае, заулыбался и пообещал, что впредь такого не будет. И действительно – когда мать потом видела того парня, он всегда стряхивал пепел и бычки в пластиковый стаканчик, который незамедлительно выкидывал в мусор.

Проблемы из-за пепла и окурков на лестничных проемах возникали постоянно. Мамина начальница была сыта ими по горло точно также, как мать, а потому женщины сообщили об этом руководству. Причем не сказать, что замначальница получала намного больше матери, а трудилась намного меньше. И потому здесь было чувство солидарности. Батрачка пожалела батрачку. А потом курящих на лестницах заметно уменьшилось. Правда, объяснялось это просто: они передислоцировались в уборные.

Некоторые курят, спрятавшись в кабинках и усевшись на унитазах. На пол выкладывается бумажка, на которую скидываются пепел и бычки. Когда человек накурился, бумажка вместе с пеплом и окурками летит в унитаз. Встречаются и те, кто курит стоя, стряхивая бычки и пепел прямо в унитаз. Иногда воду смывали не до конца, и матери приходилось выслушивать жалобы. Оттого мать только сильнее раздражалась, раз за разом выражая протест.

Уборка в женских туалетах не смущала мать и там она работала с большим энтузиазмом. Однако здесь возникает проблема иного рода: постоянно мокрые раковины и полы, которые все время нужно вытирать. К тому же на полу и в унитазах то и дело обнаруживаются волосы. Мать сначала скребком собирала их в кучку, потом заворачивала в бумажку и выбрасывала в ведро.

– И так целые клочья!

У некоторых девушек с прической связан целый ритуал: они распускают волосы, нагибаются, опускают голову, дают волосам упасть с затылка на лицо, собирают их в пригоршню, разгибаются, запрокидывают голову и снова стягивают резинкой. В результате – пол усыпан волосами.

Чего только не найдешь в мусорных ведрах! Бывает так, что в уборных моют посуду, и тогда в мусорное ведро отправляются контейнеры из-под фастфуда и объедки. Туда же летят мокрые чайные листья и кожура от фруктов. И когда выдергиваешь из ведра пакет – на дне остаются грязные подтеки.

Самое ужасное – стаканчики из-под бабл-ти. Матери приходилось вытаскивать их из уборных в большом количестве. И ни разу стаканчик не был выпит до конца. Остатки чая с молоком проливаются и, подсыхая, намертво приклеивают бумагу к мусорному ведру. Некоторые еще умудряются окропить чаем коврики, отчего те становятся влажными и липкими. Матери приходилось подбирать каждый такой стаканчик, выпрямлять его, промывать под краном, отчищать ведро, класть новый мусорный пакет, протирать начисто все подтеки. Пока от недопитого бабл-ти не случилась какая-нибудь гадость похуже. От обиды на этот бабл-ти мать не раз плакала. Она его ненавидит. Ни разу не попробовала за все годы. Матери непонятно, чего хорошего может быть в таком напитке и почему молодежь им увлекается и платит немалые деньги. Со мной она делится таким соображением:

– Разные бывают люди. Есть культурные, есть бескультурные. Все мы воспитаны по-разному, я это понимаю. Но что мне поделать, если ради заработка я вынуждена просто делать свое дело? Ты себе представить не можешь, с какими неприятными вещами приходится сталкиваться уборщикам.

В адрес уборщиков поступают самые разные жалобы. Как-то раз на мать пожаловались, что, дескать, на нижней стенке писсуара – место глухое, в которое еще надо умудриться заглянуть, – обнаружена грязь. Ей пришлось встать на корточки и чуть ли не голову засунуть в писсуар, чтобы разглядеть, где же там нечисто. Это оказались брызги мочи, которые, скопившись и подсохнув, образовали желтоватый ободок в нижней части. Чтобы обнаружить это, матери пришлось изогнуться. Если бы на ее месте была дама потучнее, то ей надо было бы держаться за стенку, а то так и расшибиться недолго о пол уборной. Замначальница потом поделилась с матерью хитростью: надо сфотографировать предполагаемое место загрязнения на смартфон, залить туда отбеливатель и протереть тряпкой. Бывает, что в ход идет металлическая губка. В уборке приходится в самом буквальном смысле иметь дело с дерьмом и мочой.

Утром, днем и вечером мать отмечалась в специальных ведомостях. Некоторые коллеги подписывались еще до того, как взялись за работу. Случалось, что арендодатели узнавали о подобных нарушениях. И, разумеется, прилетали жалобы.

Контролер (мамина начальница) напоминает всем в рабочем чате: «Сколько раз мне еще объяснять, в чем смысл подписей в ведомостях? Или вы думаете, что от ваших закорючек уборка сама себя сделает? Мы ведь по вашим подписям каждый месяц ведем учет и рассчитываем зарплаты. Все это стало происходить слишком часто! @хх».

«Принято! Спасибо вам за сообщение», – отвечает замначальница.

И это постоянное общение в чатах.

«В ближайшую неделю начальство будет приходить с проверками. Все должны быть одеты по всем правилам, в масках, вежливо отвечать на вопросы. Сегодня от компании должен быть руководитель х. Точное время проверки неизвестно».

«Принято».

Случались еще такие диалоги с участием начальника и замначальницы:

«Я понимаю, что ххх работает в поте лица, и не знаю, как ему это преподнести, но у руководства на видео действительно такое заснято.

«Уф… Я ему напомню».

В мире уборщиков – или, если хотите, в том же самом мире, в котором живем мы с вами, – если погружаешься в детали и принимаешь во внимание тонкости каждой ситуации, то вскоре приходишь к одному выводу: людей никак нельзя разделить на абсолютно хороших и абсолютно плохих. Все сводится к тому, хотим ли мы сделать над собой усилие понять другого человека.

Клининговая компания на аутсорсе, которая отвечала за выдачу зарплат уборщикам, все время задерживала выплаты. Обычно – на неделю-две. Это уже считалось в порядке вещей. Как-то раз задержка длилась почти месяц, о зарплате не было ни слуху ни духу. Уборщики разозлились и решили не выходить на работу. После утренней летучки они расселись в комнате для отдыха и хранили молчание, оставаясь безразличными к любым уговорам со стороны начальства. Обычно относившийся к уборщикам весьма «хищно» начальник вдруг встал на их сторону и доложил о проблеме наверх. На следующий день зарплаты выплатили.

Больше всего уборщиков тревожит вопрос о том, правильно ли им рассчитали зарплату. В день получки каждый старательно прикидывает сверхурочные, сверяется со временем прихода и ухода с работы. Ни на один фэнь нельзя ошибиться с зарплатой. Если в сумме, капнувшей на банковскую карточку, обнаруживается хоть малейшее расхождение с рассчитанной в голове суммой, то уборщики сразу же идут по душу начальства. Одной тетушке начислили не ту сумму, так она разрыдалась и заявила:

– Пойду омою слезами цветы в клумбах.

Начальник все проверил, отчитался и помог ей отстоять то, что ей причиталось. Уборщики так отзывались о начальнике:

– Ему же совсем непросто. Порядочный это человек.

Замначальница, у которой постоянно норовило сорваться с языка слово «штраф», на праздник Драконьих лодок покупала уборщикам на свои кровные несколько сотен юаней всяких вкусняшек, да еще кидала в рабочий Вичат красные конверты с небольшими суммами в благодарность всем за поддержку и работу. Конвертов на всех не хватало, и хватал их тот, кто успеет, но такое отношение было приятно всем. Если кто-то из уборщиков приходил с жалобой на коллегу, что вот такой-то или такая-то не выкладывается по полной, то замначальница всегда замечала:

– Все мы работаем более-менее одинаково. Погляди, как тяжело приходится тому или этому. Прояви хоть каплю сочувствия.

Мать часто встречала в женских уборных девушку из Цзянси, которая в течение всего дня постоянно подкрашивалась. Выкладывала эта дамочка на бумажную салфетку в ряд свои вещички и принималась чистить зубы, наклеивать искусственные ресницы, подводить брови… Завершив процедуры, девушка оставляла салфетку с крупицами пудры и прочим прямо у раковины. При этом девушка неизменно была сама любезность, каждый раз тепло здоровалась с матерью и замечала:

– Тяжко вам приходится, тетушка.

Как-то раз мать ответила:

– Красавица ты моя, было бы легче, если бы ты все добро сбрасывала в мусорку!

Девушка стала убирать за собой.

Девушка эта была начальницей в одной из компаний-арендаторов, занималась финансами. Возможно, макияж служил ей особым инструментом, обеспечивающим успех в делах.

Рассматривая, как она прихорашивается, мать как-то сказала:

– Милая, ты и без всего этого красивая, а со всем этим – совсем красивая.

Девушка выдохнула:

– Тетушка, правда?

– Правда-правда, совсем красивая! Тетушкин язык не даст соврать!

Город Шэньчжэнь славен ключевыми показателями эффективности (КПЭ) и деньгами. Но когда я в 24 года впервые ступила на этот клочок земли, первое, что я заметила про себя, – какие же чистые уборные в местных парках, все в них продуманно и всегда хватает бумажных салфеток. И еще: какие же здесь светлые музеи и библиотеки! А небоскребы будто никогда не пылятся!

До того, как моя мать стала уборщицей, тот факт, что общественные места в Шэньчжэне сияют чистотой, а в офисах царит порядок, я воспринимала как данность. Никогда раньше я не задумывалась о том, что стоит за этими чистотой и удобством, которыми я постоянно пользуюсь. И вот только теперь до меня дошло, что все это – благодаря уборщикам, людям, подобным моей матери.

Закончив рассказы обо всех перипетиях, которые с ней случались в уборных, мать не забыла напомнить мне:

– В следующий раз, когда будешь в офисном туалете, быстренько выходи, как только заслышишь, что тетушка пришла наводить чистоту. Не надо заставлять ждать. Ожидание для уборщика – всегда самое волнительное.

«Слишком уж „категоричен“ начальник в делах»

Весна 2022 прямо неслась.

Наступило 23 апреля. Отобедав, мать заявила, что ее коллегу тетушку Цуйчжу – буквально «Изумрудный бамбук» – рассчитали. Цуйчжу на тот момент было уже 59 лет. Она с Сычуани. В Шэньчжэнь увязалась вслед за земляками заниматься уборкой. Так и отработала больше двадцати лет.

Поводом для увольнения стало то, что тетушка Цуйчжу включила электрическую рисоварку в розетку у дверей офиса компании, где она прибиралась. Прибор заметил зашедший клиент и пожаловался арендодателю. Тот написал об этом в чат начальнику уборщиков, а начальник, естественно, вспылил.

Все произошло в середине дня, накануне, 22 апреля.

Ровно в 12:23 начальник сообщил в чате заму: «Уточните, кто там был. Если это наш человек – привлечем по всей ответственности, спасибо! Кабинеты начальников вам не столовая!» И запулил гневный стикер.

Мать вручила мне телефон, чтобы я сама посмотрела чат. Я шутливо спросила:

– А что же ты промолчала? К чему домой нести возмущение?

Мать не без смущения пояснила:

– Так начальник же не про меня сказал, вот я и не ответила.

– Если к тебе это не имеет никакого отношения, то чего же ты так взвилась?

С ответом мать не нашлась. Только сказала:

– Слишком уж «категоричен» начальник в делах. Мне он с самого начала не понравился. Я с ним стараюсь вообще не общаться.

Как-то начальник заявился проверять мамины этажи незадолго до окончания рабочего дня. В одном из санузлов на краешке унитаза обнаружился табачный пепел. Начальник сфоткал и отправил в чат.

– Было уже после шести, я уже ушла с работы и не придала сообщению особого значения. Оставила без ответа.

Отсутствие ответа у матери – тоже способ показать, что она злится.

По окончании рабочего дня замначальница по установленному порядку должна была проводить вечернюю летучку. Обычно итоги подводили в подземном паркинге. Все уже готовились расходиться, как вдруг на машине подкатил начальник. Заехал он на летучку исключительно для того, чтобы выбранить тетушку Цуйчжу.

– Немедленное увольнение. Да за такое убивать надо! – крикнул начальник.

– Матушка Цуйчжу от обиды не могла и слова вымолвить. Только стояла и глотала слезы. Но молчала, – мать всегда называет коллег постарше себя «матушками».

– А у вас вообще есть в регламенте правило, что вам в полдень нельзя разогревать себе пищу?

– На словах есть. Нам это не раз говорили на летучках.

– Возможно, увольнение незаконное. Да пускай даже увольняют – нельзя ни на кого так кричать, – с моральной точки зрения я была на маминой стороне.

В тот же день по возвращении с работы мать приготовила пампушки на пару и сделала нам бульон с картошкой дольками. Сама поела и села на диван дожидаться меня. Возможно, ей хотелось именно в тот день выплакаться мне. Но, к несчастью, то была пятница, и мы с мужем ужинали с друзьями, а потом пошли гулять на ночной рынок. Вернулись около полуночи.

– Я села ждать в восемь вечера, прождала до 9:44 и только тогда пошла спать.

– Что же ты не написала мне и не спросила, во сколько мы вернемся?

– Так вас же обоих не было, значит – пошли куда-то, я за вас не беспокоилась. Проснулась где-то за полночь, вижу – светло. Открыли вы дверь – а я и не услышала.

– Ты о чем-то думала, пока нас ждала?

– Ни о чем не думала.

– И телевизор не смотрела?

– Нет, не хотела. Ничего не хотела.

Проходит несколько секунд, и мать признается, что в действительности она много о чем успела передумать.

– Я все думала: почему это та матушка, пока начальник ее так бранил, только плакала и не произнесла ни слова? Если бы я была на ее месте, то, зная мой характер, я бы с начальником прямо там разругалась. Даже собственная мать такие слова мне не говорила. С чего бы вдруг ему со мной так обходиться? Ему же, видать, теперь всегда быть на том месте начальником. Злым людям надо давать злой отпор. Если мы убираться не будем, то и у него же ничего не сложится!.. Но в лицо этого я ему не сказала. Мне там еще работать. Если бы он мне это все выговаривал, то я бы ему точно ответила. Было бы интересно, как бы они справлялись без нас, если бы мы все взяли и ушли. Ну, допустим, он бы сказал: «А вы без нас работу не найдете!» Но ведь сотни людей уходили от них и не оставались без работы! На начальника нужна управа, должен найтись лихой человек, который бы его уму-разуму научил, показал, что с людьми надо быть чуточку добрее. Какое такое руководство распорядилось, чтобы он всем грозил штрафами? Мы – работяги! Дело наше почетное! И деньги мы честно зарабатываем, выскребая унитазы! Как же я зла на него! В клочья бы его разорвала, будь он сейчас передо мной! Правда!

Однако мать ни словечка не сказала в лицо самому начальнику. Праведный гнев приходится скрывать, нельзя, чтоб люди его видели. Матери приходится держать злость в себе. И вот по возвращении домой она выплескивает гнев в нашем присутствии. А то он всю ее изнутри пожрет.

На следующий день, 23 апреля, перед тем как тетушка Цуйчжу должна была покинуть место работы, она запулила в чат сразу пять голосовушек. Общий смысл сообщений заключался в следующем: она никого не упрекает, сказали уходить – она и уходит, но оставлять такие обиды без комментариев не собирается, все-таки никого она не убила и ничего не сожгла, нельзя так подло обходиться с людьми.

Мать заметила:

– Я хотела ей наставить лайков, хорошо она все сказала, прямо отлично. Подумала и решила, что все-таки лучше не надо. Я же остаюсь там работать. А то я много бы больших пальцев накидала. Правильно сказала: «Ты бы с моей работой вовек не справился!»

– Что же это ваш начальник так легко срывается на людей? – спросила я.

– Когда к нему приходят с жалобами, начальник заявляет, что все устроит, как ему говорят. Важничает он перед сотрудниками, а сам сидит в гараже без офиса и компьютера. Весной в штате достаточно народу, вот он и позволяет себе лютовать. Сегодня одного пошлет к чертям собачьим, завтра – другого.

В то время злобу начальник преимущественно вымещал на одном уборщике по фамилии Юань. Дядюшке Юаню по документам было 72 года. В Шэньчжэнь он поехал за компанию с земляками из Сычуани. Тогда он занимался уборкой территории вокруг офисного здания. На самом деле Юаню было 62 года от роду, но когда-то давно он поднес около 10 000 юаней, чтобы в удостоверении личности поменяли год рождения.

Начальник как-то на летучке, в дополнение к прочим предупреждениям, заявил всем уборщикам, что в первую очередь увольнять будут людей постарше. Дядюшка Юань от того сразу забеспокоился и работал день ото дня, пока работалось. Юань никогда не был женат, все ходил бобылем. Вовсе не так уж радужно у него жизнь сложилась, как можно было бы судить по фамилии – буквально «Довольство».

– Вот с какими чувствами работает твоя матушка, – вставил тут мой муж.

Мы все рассмеялись. Мать же только вздохнула:

– Все мы вкалываем с такими чувствами. Отработал день – получил деньги. Идеальной же работы не бывает. Бывает, что злишься на все это до смерти. Большой у тебя пост, маленький – денег все равно мало. Бывает так, что человек вообще ничего делать не умеет, а его хвалят, а другой сделает много и все равно схлопочет бранное словечко.

Потом я у матери все-таки разузнала, что начальник – рослый и крепкий мужик ростом под метр восемьдесят с повадками чиновника. За скверный характер сотрудники прозвали его «хорьком». Оказалось, что он влез в большие долги. Несколько лет тому назад у него заболела супруга, и им пришлось позанимать у родственников немалые деньги. У начальника на аватаре в Вичате стояло семейное селфи, жена его выглядит особой приятной и душевной.

Я успокоила мать, предположив, что в беспощадности начальника с подчиненными стоит видеть проявление его неудовлетворенности жизнью. Он размахивает вверенной ему дубинкой над головами людей послабее него. Жизнь сделала из него «нехорошего человека».

Мало кто откликнулся на голосовушки, оставшиеся от уволенной тетушки Цуйчжу. Начальник никак их не комментировал. Мать сказала, что начальник побоялся что-либо отвечать.

– Скорее он считает ниже достоинства отвечать, – предположила я.

– Может быть вам добавить тетушку в Вичат и поддержать ее в частном порядке? – посоветовал муж.

Такую идею мать одобрила.

– Если бы он так со мной поступил, то я бы обязательно перед тем как уйти, все бы ему высказала. Нельзя же обиду с собой уносить. За мной на посту никто не присматривает сверх обычного. А бывают люди, у которых и должность пониже, и возраста побольше, вот они подлаживаются под начальника. Надо говорить с начальниками, как матушка в голосовушке. Говорить, что на сердце лежит.

Тетушку Цуйчжу уволили, да еще удержали 100 юаней с зарплаты за последний месяц. Вспомнилось мне, что я даже видела эту женщину. Как-то в субботу я помогала матери прибираться в уборных. Спустившись вниз на лифте, я столкнулась с Цуйчжу. Она меня окликнула. Сказала, что у нее проблемы с сотовым: пропадали столбики уровня связи и Wi-Fi, когда она скроллила вниз. Телефон у нее работал очень медленно. Я долго с ним провозилась, но так и не смогла помочь. Да и Цуйчжу надо было возвращаться к делам, так что она бросила попытки реанимировать телефон.

Мать заметила:

– Все-таки спокойнее было работать в конторе. Там у нас был отличный начальник Ху, у всех с ним сложились хорошие отношения. Начальник Ху ни разу не нагрубил. Он всегда нам, уборщикам, говорил: «Важное у вас дело, и трудитесь вы славно». И еще старался выбить нам повышение зарплаты на следующий год. Даже если у нас что-то не получалось, он все равно старался замолвить словечко за своих. Он просто не мог приказать кому-то пройти на выход. Вообще не жаловался тот наш начальник на сотрудников. Рабочую одежду и бейджики предоставляли бесплатно. А здесь за комплект униформы отдаешь 60 юаней, а за один бейджик – 20 юаней. Да и в ТЦ не устраивали летучки каждый день, как здесь. И там тоже не могли приказать человеку убираться куда глаза глядят. А здесь и в уборные ничего нельзя лишнего с собой взять, и при малейшем намеке на след от воды спешат сфотографировать и направить жалобу. А как может не натечь воды, если после тебя в уборную кто-нибудь заглянет? Наберут себе гофрокартона на продажу или забудут отметиться на входе уборщики – сразу штрафуют и ругают. А на летучках вообще не дают слова вставить. Ошибся кто-то, ты пытаешься что-то сказать, а тебе в ответ «Рот закрой!». Когда я работала в ТЦ, был такой случай. Я остановилась у мусорного ведра. Контролер от арендодателя сразу стал тыкать в свой белый смартфон, чтобы позвонить и настучать. Увидела я, что он собирается руки нагреть за мой счет. Но я ничего не боялась. Никакие правила я не нарушала, воду я не пила, не рассиживалась там. Просто он меня увидел, когда я остановилась у мусорного ведра. Не боялась я его жалобы.

Когда мать откровенничает, слова из нее льются бурным потоком. Слушатель будто попадает в воды большой реки. Однако когда я предложила ей просто взять и уйти с работы, а не терпеть несправедливость, мать отказалась. Объясняет это она тем, что эта работа куда привольнее, чем сельский труд, в котором прошла ее молодость, и чем работы на стройках и шахтах, где она трудилась в зрелом возрасте.

– А потом тот контролер на тебя еще жаловался? – поинтересовалась я.

– Нет. Он вскоре сам уволился из ТЦ.

Перед тем как решиться оставить работу в конторе, мать повторяла одну и ту же фразу:

– Не отыщу я себе такую же хорошую работенку…

И теперь, когда я припоминаю, как уговаривала мать вернуться на родину, чтобы позаботиться о тете, меня мучает совесть. В тот момент я обо всем размышляла не с маминой точки зрения, все думала, что они с отцом как-то медлят с отъездом, и упускала из внимания, насколько важной для них была «легкая» работа, а уж тем более насколько тяжело им было бы потом отыскать такую же «работенку».

– Может мне сходить к твоему начальнику из конторы? Могли бы ему что-то купить в подарок.

Мать отказалась.

В офисном здании, где она теперь работала, насчитывали сверхурочные, и в месяц можно было заработать до 3500 юаней. В конторе не ожидали, что кто-то будет работать в выходные и праздники, так что зарплаты составляли в среднем 2800 юаней. Мать зарабатывала-таки поболее. Пускай приходилось чуточку больше работать.

Я втайне от матери связалась с ее начальником из администрации. С его слов, в 2022 году ведомство сменило поставщика услуг, и ему самому пришлось перейти в другую клининговую компанию.

Мать часто встречалась в лифте офиса с одним охранником. По говору она распознала в молодом человеке земляка из Шэньси. А в ходе расспросов еще вскрылось, что парень родом из уезда Ланьтянь.

Где-то с десять лет тому назад мать с отцом вместе батрачили в Ланьтяне. По их впечатлениям, люди там жили крайне бедно. Такая нужда, что ни у кого не было даже машинки для раскатки теста, и для того, чтобы поесть лапшу, приходилось ходить к местным богачам, у которых было чем тесто давить. Раскатали тесто, нарезали полоски лапши – уносят их с собой и развешивают во дворе сушиться на солнце, а потом едят по чуть-чуть за раз. Семьи посостоятельнее делали и продавали уксус из хурмы.

Родители в тот год занимались в основном тем, что сажали деревья в горах. Работали на условиях индивидуального подряда, так что больше всего денег зарабатывал тот, кто больше сажал. За каждый саженец платили по 0,4 юаня. Отец выходил спозаранку, а возвращался под вечер. За два месяца ему удалось заработать более 10 000 юаней, высадив около 30 000 деревьев. Мать отвечала за стряпню, была поварихой на пятьдесят с лишним ртов. К родителям часто наведывалась в арендуемую у местных комнату старушка, чтобы поболтать с матерью. Минуло два месяца плановых работ, настало время прощаться, и бабушка подарила матери пару перчаток, заметив, что руки надо беречь.

Мать и потом встречалась в лифтовом холле с тем охранником, правда тот ее, похоже, забыл. Мать ему напомнила, что они – как-никак земляки. Но для молодого человека это был пустой звук. Я матери напомнила, что мы все-таки в Шэньчжэне живем, а здесь у каждого свое болото.

Это был не единственный молодой охранник, с которым мать общалась. Был еще парень, которому едва исполнилось 18 лет. Он был необычайно красив. У матери от одного его вида дух перехватывало. Ей казалось, что такому молодому человеку стоять столбом целыми днями за несколько тысяч в месяц и тратить на это занятие лучшие годы, – это впустую тратить жизнь.

Как-то мать разговорилась со вторым охранником:

– Красавчик, ну не можешь ты вечно работать охранником. Отработай года два, а потом иди учись какому-нибудь ремеслу.

Парень посмеялся, но ничего не сказал.

Тетушка Цуйчжу покинула офисное здание. А мать не разузнала, куда она направила стопы, потому что не успела добавить ее в Вичат (та, вероятно, снова не поладила с телефоном). Однако матери повезло: они потом случайно столкнулись. Цуйчжу устроилась подметать лестницы в одном из местных ЖК.

«Крыльев я себе не отрастила, чтобы летать»

Лето в Шэньчжэне – знойное, и кажется, что город протух. Подпирающие небо офисные блоки блещут и белеют под жестковатыми лучами солнца. Такое ощущение, что небоскребы, совсем притомившись, скоро растают. На наше счастье, жарища перемежается ливнями.

В офисном здании, где работала мать, все унитазы – японские бренды. Они мощные, вода в них льется проворно. Но даже при такой благодати из сливов в местных уборных иногда распространяются запахи, от которых у матери все внутри переворачивается. И, разумеется, не обходится без жалоб на уборщиков.

Арендатор доложил арендодателю: «В туалете нестерпимо пахнет мочой!» Запах – из слива. И хотя формально все было вылизано до блеска, прибиравшаяся в вонючей уборной тетушка, конечно же, чуяла и сама. Она признала факт неприятного запаха, но в душе была не согласна с тем, что винят ее. Она при всем желании не имела чистящих средств, которые бы справились со зловонием. Клининговая компания в связи с экономией сильно сократила линейку очистителей. На уборку туалетов выдавали по бутыли отбеливающего средства.

Замначальница скинула в рабочий чат скриншоты жалобы. Тетушка заметила: «Так вы нам моющих средств на даете, зеленой водицей нас обделяете (вероятно, имелась в виду хлорка, просто тетушка не знала, какими иероглифами это слово пишется, поэтому в переписке возникла «зеленая водица»), у нас только отбеливатель имеется».

У начальства от арендодателя и начальства от клининговой компании имелся отдельный чат, куда уборщиков не пускали. Когда возникали жалобы, начальник от арендодателя сначала отправлял фотографии и скриншоты в чат начальников, а работающий с уборщиками начальник уже пересылал полученное в общий чат с уборщиками. Вообще, с появлением рабочих групп в Вичате скорость выполнения заданий возросла. Со всех требовали повышенные KPI. У матери телефон без остановки сигнализировал о сообщениях. Это только обостряло чувство отчуждения в работе и сознание того, что к сотрудникам относились как к инструментам. Но мать не давала мне перевести у нее на сотовом Вичат в беззвучный режим даже в нерабочее время. И после ухода со службы мать то и дело заглядывала в рабочий чат. Иногда даже часов в одиннадцать ночи слышно было, как у нее тренькал Вичат.

Проблема, конечно, не в матери, но и ей палец в рот не клади. Часто она направляла сразу по несколько голосовушек в чат.

– А как нам бороться с плохими запахами? Должно же хорошо пахнуть.

– Вот в ТЦ поблизости в уборных надушено духами, чем же мы хуже?

– Там еще выставляют ароматические свечи. А что у нас?

За год работы в уборных офисного здания мать стала еще смелее. В ответ на каждую жалобу она решительно аргументировала свою позицию.

Как-то раз мать отметила в комментарии замначальницу. Снова жалоба по поводу того, что как-то много капель осталось на раковинах. Мать в тот самый момент была этажом выше, занималась другой уборной. Увидев фото в группе, она не удержалась. Ей больше всего не нравится, когда понукают. Вот мать и запустила голосовушки, в которых все расставила по полочкам.

– Вижу. Воду на раковинах пускай себе фоткает, сколько ей влезет, это же, в конце концов, ее работа. Я пока наверху, работаю этаж за этажом. Крыльев я себе пока не отрастила, чтобы летать взад-вперед. В нашей работе важна последовательность, я же ее делаю на своих двоих как-никак. Я вам не Царь обезьян. Раздвоиться и перелететь мигом куда прикажут, я не могу[61].

Мать не любит, когда кто-то начинает ею командовать. С ее точки зрения, при всем том, что замначальница клининговой бригады и сама умела убираться, заправлять делами в ее таланты не входило. Замначальница не умела расставлять приоритеты. Прилетает что-то сверху – она сразу пугается и мигом перебрасывает скриншоты в общий чат всем уборщикам.

Управляющие должны понимать, где их задача, а где нет. Бывает, что какой-то вопрос – целиком проблема заказчиков и арендодателей. К чему же его перекладывают на плечи подрядчика и уборщиков? Например, если туалетная бумажка так себе или чистящего средства мало, то начальство должно сразу сообщать об этом собственному начальству. Дали замначальнице власть, а она не умеет ею пользоваться. Точь-в-точь, как тот самый секретарь партячейки у нас в деревне. Боятся такие люди своей тени, а сами толком ничего не умеют, вечно понуждают всех стряпать за себя. А ведь именно такие люди должны подмечать пробелы и проблемы на стороне заказчиков и руководства.

Однако мамина замначальница – из тех людей, которые вообще не слушают сторонние замечания. Стоило кому-нибудь из уборщиков на очередной летучке хоть слово вставить, как она немедленно затыкала им рот. И иногда еще и бранила:

– Глухие тетери! Да я вас по стенке размажу!

Вот и матери замначальница пыталась вставить кляп в рот.

– Всем нам есть что сказать, почему же нам слова не дают вставить? В чем смысл того, чтобы мы не разевали ртов?

Мать этого не понимает.

Все эти комментарии мать транслировала мне. Ответить своему начальству у нее возможности нет. Замначальница каждый день только тем и занималась, что устраивала всевозможные проверки и разбирала жалобы. И она выбивалась из сил. У замначальницы на груди всегда виднелись пятна пота. За день она пропотевала до основания.

Контролеры, которые занимаются проверкой чистоты и гигиены, постоянно присылают фотки и жалуются на то, как уборщики здесь что-то плохо сделали, а там не доработали, но курящих на лестницах арендаторов они как бы и не замечают. Как-то раз прямо у матери на глазах один контролер натолкнулся сразу на нескольких курильщиков. Он ничего им не сказал, а дождался, пока они докурили и ушли, пошел, взял веник и прибрал за ними сам. Так что отношения людей напрямую связаны с социальным положением. И, как говорится, «попа решает за голову».

Замначальница на летучках требовала от уборщиков, чтобы те, едва завидев ее, сразу приветствовали:

– Доброго дня, начальница.

Мать редко так делала, предпочитая изобразить улыбку или кивнуть головой. Ведь и этого достаточно, чтобы признать, как повезло в этот прекрасный день встретиться с начальством.

На жалобы мать придерживается такой точки зрения: если ничего не поделаешь, то ничего и делать не надо. Заявляет, например, начальник, что не оштрафовал ее:

– А с чего бы это вам меня штрафовать? Гофрокартон я не собираю. Это первое. И ошибок я не совершала. Это второе.

Или, наоборот:

– Так вы же утром за это с меня сняли деньги, вот я днем этого и не делала.

Некоторым уборщицам не хватает смелости. Да и работа эта им нужна позарез. Их штрафуют, а они продолжают делать свое дело.

Была одна тетушка, которая одна убиралась на шести этажах. И ее постоянно ругали. Тетушка рыдала, глаза были постоянно красными и опухшими. И хотела бы она уйти, а заявление на увольнение не подавала. При этом есть такие уборщики, которых ставят на пустые этажи, где мало арендаторов и где за день не особо много работы набирается. А зарплату они все равно получают, как все. Матери кажется, что это несправедливо.

Когда замначальнице нужно было, чтобы кто-то отработал сверхурочно, речи ее становились сладкие, как мед. Сразу оказывается, что подконтрольные ей уборщики – самые близкие люди, почти семья, братья и сестры.

Некоторые люди так и вились вокруг замначальницы, мать же старалась обходить ее стороной. С точки зрения матери, надо свою работу делать максимально хорошо, и тогда со стороны начальства не будет наездов.

На любое обращение по поводу того, что не входит в круг ее прямых обязанностей, мать всегда отвечает прохладно:

– Посмотрим по ситуации…

Это одна из ее коронных фразочек.

Как-то раз после летучки замначальница вдруг похлопала мать по плечу:

– Сестрица, а ты бы взяла еще на себя тринадцатый этаж.

На тринадцатом этаже много компаний и, соответственно, много народу, у местных уборщиков даже целые легенды сложились о том, насколько там тяжело поддерживать чистоту. А от того, что ты затратишь больше времени на дополнительный этаж, больше денег тебе не заплатят.

– Я одна убираю три этажа. И при такой ответственной работе вы еще хотите, чтобы я взялась за тринадцатый этаж? Не получится. Просите человека пониже меня.

Так мать фактически обратила требование замначальницы против нее самой.

– Если настанет день, когда меня-таки рассчитают, то я сначала выскажу все, что во мне накопилось, а потом уже уйду.

Мать работает с ощущением, что в любой момент ее могут попросить на выход.

Мать моя умеет отлично скрывать чувства, но она никогда не готова подстраиваться под других и терпеть несправедливость по отношению к себе. За многолетнюю карьеру поденщицы неоднократно случалось, что она, разругавшись с начальством, бросала работу. Это она еще с возрастом стала помягче.

– Мам, где бы ты ни работала, ты везде умудришься поссориться с кем-нибудь, – смеюсь я.

Когда мать в первый раз уехала на заработки, у нее также случилась перебранка – по «мусорному» вопросу. Это было во второй половине 2013 года. Матери тогда было 45 лет, и она отличалась хорошим здоровьем. Ноги у нее еще не болели. Мы с братом учились, а родители обеспечивали нас всем необходимым. Мать была полна надежд и устремлений.

Односельчанин рассказал матери о том, что недалеко от уездного центра организовали предприятие по сортировке отходов, где работникам предоставляли питание и проживание. В то время у нашей семьи еще не было дома в уездном центре, а семья тети уже успела обзавестись там жильем. Мать на автобусе добралась до города и к вечеру заселилась у тети.

На утро следующего дня мать отыскала знакомого. Тот проводил ее на завод по утилизации мусора в десяти километрах от дома. Работа заключалась в том, чтобы из уже отобранной пластмассы выуживать бутылки из-под масляных продуктов. Крупные к крупным, мелкие к мелким, пузатые к пузатым, узкие к узким – у каждой бутылки своя категория. Затем все эти бутыли измельчали специальной машиной, смесь промывали, упаковывали в пакеты и отправляли в цех, где делались новые бутыли.

Мать специально поставили отбирать крупные бутылки. Уже к десяти утра мать набрала более десяти тележек. Ей сразу же пришло распоряжение отправиться на другой участок и помочь с работой там. Мать остановилась, чтобы перевести дух. За этим ее и застукал ведавший всем бригадир. Тот, чуть ли не пальцем тыкнув в мать, крикнул:

– Не отлынивай!

То, как этот человек держался и говорил, вывело мать из себя:

– Ты мне устраиваешь выволочку за то, что я постояла здесь чуток?

И мать в крайне конкретных выражениях высказалась по поводу таких порядков. От маминого отпора бригадир рассвирепел, и они орали друг на друга, пока шли к начальнику в офис. Руководитель посоветовал обоим признать, что они перегнули палку. Но мать заявила, что она не собирается больше здесь оставаться. Она даже на обед не задержалась. Просто собрала вещи и ушла.

– Нельзя позволять, чтобы люди понукали тобой.

Мать даже денег за ту работу не захотела получать. А там за день платили 60 юаней, за полдня – 30.

При всей той «непреклонности», что мать демонстрирует в уборке, «непреклонность» эта довольно хрупкая и строится на максимальной осторожности.

На том бейджике, который мать должна была носить в офисном здании поверх второй застежки на правом лацкане балахона, помимо слова «уборщик», значился еще номер: «0364». Мать обязана была каждый день являться с ним на работу. Еще при приеме начальник предупреждал, что за отсутствие бейджа полагается прилюдный выговор при перекличке, а за утерю – штраф в 30 юаней. Я через шопинг-приложение поискала по запросу «бейджи для уборщиков» и нашла примерно такой же бейджик, как у матери. Цены на них варьировались в районе 3–5 юаней за штуку.

Как-то раз во время утренней летучки делали общее фото, и замначальница заметила, что у матери не было бейджика. Накануне вечером мать стирала форму и отложила его в сторонку, а на следующий день забыла захватить с собой. Замначальница велела матери встать позади всего коллектива, чтобы никто из заказчиков не увидел.

– Не обратят внимание – и ладно.

С таким вот «авось прокатит» уборщики относятся к несерьезным отступлениям от правил.

Чтобы не хватить тепловой удар во время работы, мать старалась по возможности подольше задерживаться в тех уборных, где установлены кондиционеры. Однако долго там не простоишь, ведь то и дело кто-нибудь заходит. У матери голова кружилась от того ощущения липкости, которое возникает на лестничных пролетах, где холодные потоки от кондиционеров встречаются с горячим наружным воздухом. Когда становилось совсем плохо, мать позволяла себе чуток подремать на ступеньках, но эта дремота никогда не сменялась сном. Она в любой момент готова была вскочить и снова взяться за дело. Очень уж она боялась, что контролеры ее «подловят».

Как-то раз другая тетушка присела на белый диван из натуральной кожи в кабинете, откуда вынесли всю остальную мебель, оперлась головой о ручку и задремала сном. В таком положении ее застал некстати проходивший мимо контролер. Сфоткали женщину, накатали жалобу. Фотография вскоре попала из чата заказчиков в чат уборщиков, и даме сделали выговор.

– Плохо ей пришлось. Мало того что поймали, так еще и 200 юаней списали.

Прежде мать и сама подумывала о том, что иногда можно прикорнуть в одном из пустых офисов. После того случая она и в мыслях подобного не держала.

– Легко попасть в ловушку.

Форма у матери серого цвета. При поступлении на работу в офисное здание с нее взяли 120 юаней за два комплекта. Форма, конечно, не по фигуре: роба размера XL, длинновата – ниже попы.

– Носить можно, но целый день быть в ней неохота.

И от матери ожидалось, что она вне зависимости от того, насколько жарко на улице, будет всегда носить эту неприглядную одежду, которую она сама для себя никогда бы не выбрала.

Старость и дряхлость не в радость

Лето быстро пошло на спад. Небо приобрело синеву, оттенок которой приписывают французскому художнику Иву Кляйну, а облака, походившие на сахарную вату, принимали то форму дельфинов, то бутонов, то вдруг рассеивались и столь же внезапно собирались обратно. Солнце уже не палит кожу, а греет нежно.

25 августа, четверг. Прогноз погоды обещал, что вскоре в Шэньчжэнь придет тайфун «Маань»[62].

В тот день у меня было запланировано отбытие в Шанхай в командировку. Самолет вылетал в пять вечера, так что утром и днем я могла поработать из дома.

У отца в тот день выдался выходной. Мать в шесть с чем-то ушла через дорогу прибираться в офисном здании. Около восьми я проснулась от того, что отец взволнованно говорил с кем-то по телефону. Я резко вскочила и схватила его телефон. С маминого номера звонила замначальница, сказала, что у матери разболелся живот и ее надо везти в больницу.

Я спросила, где мать. Ответ: «На работе». Я попросила ничего не предпринимать, дать нам с отцом прийти за ней. Захватила я с собой мамино удостоверение личности и зонт. Дождь еще не начался, но уже было ветрено. За тот год, пока мать работала при офисном здании, она практически не жаловалась на боли, если не считать дискомфорта в ногах. Идти нам было всего-то несколько сот метров, но у меня по пути в мозгу пронеслось множество сценариев развития событий. Пищевое отравление? Язва желудка? Я хотела как можно скорее добраться до матери. Пробежали мы через атриум, прорвались через турникеты, сели на грузовой лифт, вышли на ее этаже, не нашли ее, обежали все этажи, на бегу, обливаясь потом, снова позвонили. Мать сказала, что уже на улице. В конце концов встретились.

С холщовой сумкой наперевес, я положила руку на живот матери.

– Что случилось? – мы с отцом ее поддерживали с двух сторон.

– Часов в семь еще как-то работалось, а потом вдруг стало очень больно.

– Где?

– В боку. То и дело колет.

– Может, ты не позавтракала и голодная?

– Я хлебушка съела. Мне начальство тоже предложило попить водички и поесть, но меня от всего воротит.

– Тогда поехали в больницу! Я вызову такси.

Мать настаивала, что надо было сначала вернуться домой и переодеться из рабочей в обычную одежду. Вернулись домой. Я воспользовалась возможностью и налила матери яичного супу, но она не смогла сделать ни глотка. Я помогла матери переодеться.

В этот самый момент отец вдруг достал миску, наполнил ее чистой водой и попытался засунуть в нее палочки для еды, чтобы те встали вертикально и не упали.

– Папа! Вон отсюда!

Палочки так и не встали.

Папины действия были наполнены глубоким смыслом. Когда у меня в детстве заболевал живот, отец всегда делал так же. В деревнях на юге Шэньси верят, что если палочки остаются стоять сами по себе, то, дескать, почившие родные в раю плохо нас поминают. Помолишься – и боль сразу пройдет.

Но в тот момент мне казалось, что лучше ничего подобного не делать.

Вышли мы на улицу. Вскоре должно было подъехать такси. Мать тут же сказала, что ей лучше, надо вернуться домой, полежать и передохнуть, нет надобности ехать в больницу. Я воспротивилась. Приехали мы в больницу, и мать совсем как-то сжалась и начала уговаривать:

– Я сама все знаю про свое тело.

Но, как бы то ни было, в тот раз матери не удалось меня переубедить.

Отсканировались, проверились на нуклеиновые кислоты, отстояли очередь, зарегистрировались, сдали кровь из вены, мочу, сделали КТ. После того как матери особенно глубоко залезли ватной палочкой в горло при тесте на нуклеиновые кислоты, мать долго выворачивало в мусорное ведро. Она так раскашлялась, что на глазах выступили слезы, а лицо стало пунцовым. Где-то около полудня к нам присоединился отпросившийся с работы брат.

Скоро получили мы и результаты обследований. Боль матери доставлял камушек-конкремент, попавший в мочеиспускательный канал. Врач рекомендовал сделать трансфузию, а потом принимать лекарственные препараты. Матери посоветовали побольше двигаться, чтобы избавиться от камушка. Лучше было бы обойтись без операций. У меня немного отлегло от сердца. При этом подумала: вот сказал матери врач побольше прыгать, пока камушек не выйдет из нее, а ноги же у матери слабые, как она будет на них прыгать? И снова я встревожилась.

Препоручив мать заботам брата, я вернулась домой, схватила багаж и понеслась в аэропорт. К счастью, надвигавшийся тайфун еще не успел повлиять на вылеты, так что я успела на самолет и улетела в Шанхай. Мать же со своим камушком пролежала три дня под неустанные увещевания начальства вернуться к работе. Мать им запулила заключение врача, и они угомонились.

У матери к больницам врожденное недоверие. Ведь это, как известно, – место, где «деньги тратятся в один миг». Я не решилась сказать матери, во сколько нам обошелся тот визит, но мать все равно увидела в куче документов соответствующую цифру и сразу же затряслась:

– Полмесяца зарплаты как не бывало!

Боль у матери в ногах – эдакая мина замедленного действия – напрямую связана с тем, что она не доверяет больницам.

В первый раз, когда мамины ноги дали о себе знать, доктор из уездного центра хотел прописать лекарство, стоившее 400 с лишним юаней, и посоветовал лечь в больницу на обследование. От госпитализации мать отказалась, заявив, что ей надо деньжат подзаработать и еще массу дел переделать. Но лекарство оказалось эффективным: за два дня приема боль пошла на убыль, и мать решила, что с ногами уже все в порядке. Во второй раз ноги разболелись, после того как мать сходила пешком к проживающим в нескольких километрах от нашего дома родственникам. То был праздник – новорожденному исполнился месяц. Тогда мать добавила в крепкую водку полынь и натерла этим средством ноги. На второй день после этой манипуляции мать не смогла встать. Добравшийся до нас врач заявил, что надо ехать в центральную больницу, сделать МРТ. К тому моменту мамины коленки совсем почернели и опухли. Съездили в центральную больницу, оказалось, что в коленях образовалась суставная грыжа. Врачи откачали из маминых ног целых два шприца желтоватой жидкости. Вот тогда, после моих активных уговоров, мать съездила в Сиань. В левой ноге диагностировали синовит. На протяжении нескольких лет мать неоднократно посещала больницу для реабилитации. Каждый раз ей приходилось переживать малоприятные ощущения от прокалывания ног иглами. Вес матери сократился с 77 до 62 килограммов. Лечение обошлось дорого, но докторам все-таки удалось подлечить ей ноги и ослабить боль.

В Шэньчжэне у матери нет медицинской страховки, так что никакое лечение ей компенсировать не могут. Мать уже думала, что можно будет съездить полечиться в центральную больницу уездного центра, где нам полагается медицинская страховка.

Как-то раз я заметила, что у матери упадок сил. Она постоянно кашляла. Мы купили ей лекарство от простуды, но лучше не стало. Такое состояние сохранялось два дня. Мать отказалась, когда я предложила помочь ей написать сообщение и отпроситься с работы. На третий день она вышла на работу и только где-то после девяти вечера попросила начальство дать ей передохнуть, говорила она на нашем наречии.

– Начальник, вы уж простите, что я вам столько хлопот доставляю, но кашель у меня жуткий, еле дышу, все тело ломит.

Мать пролежала дома день, принимая лекарства. Лучше не стало. Она той же самой фразой попросила продлить ей больничный. Начальник согласился.

Мать абсолютно уверена, что при простуде нельзя даже прикасаться к холодной воде, не то что мыться. И вот при +37°C за окном и двух днях без водных процедур она запрела от пота.

– Никто из докторов никогда не говорил, будто при простуде нельзя мыться. Тем более теплой водой, – заметила я.

Мать в ответ даже не пошевельнулась. Я решила больше не упрашивать. Такая уж у меня мать. Если уж ей что-то втемяшилось в голову, то никакими уговорами ее не переубедить.

Лежала мать на диване с видом мученицы. Я предложила ей помыться и дать себе немного расслабиться. Чуточку комфорта – вот и все. Но мать не слушала. Вроде мы так близки, а расстояние между нами – что от одного конца Млечного пути до другого.

А мамино начальство, вероятно, как раз понимает ее логику: «Надо как можно больше денег подзаработать». Каждый раз, когда мать хотела взять отгул, начальник с укоризной заявлял что-то вроде:

– Мы не успели найти тебе замену.

Или:

– Никому мы не даем столько отгулов, сколько тебе.

Или:

– Ты же еще вроде совсем молодая, зарабатывай, пока есть возможность.

И мать часто поддавалась на эти уговоры, пренебрегая отдыхом. По возвращении домой она всегда оправдывалась:

– Начальник не дает отпуск.

Вот такая круговая порука.

Мать за все три года работы уборщицей очень редко отпрашивалась. Описанные ситуации – пример того, почему так выходит. В маминых глазах каждый поход в больницу означает лишь одно: в тот день она останется без зарплаты. Мать все надеется на крепкое здоровье и часто утешает себя:

– Я сама свое тело знаю, не к чему его показывать другим.

На мой взгляд, за ее словами стоит страх. Мать боится, что у нее в больнице найдут что-нибудь совсем плохое. Вот и приходится обманываться, надеяться, что молитвами Небесам ей удастся отвадить от себя беду.

Когда мать только приехала в Шэньчжэнь, я ее сводила в отделение больницу проверить колено левой ноги. Чуть ли не силой мы ее приволокли. Оказавшись перед молодым врачом, мать на нашем говоре пересказала все свои ощущения и случаи, когда ее мучила левая нога. Мы переводили врачу ее жалобы. Я тогда сильно подивилась тому, насколько складно и подробно мать описывала болячки. Доктору мать заявила, что на те деньги, что она потратила на левую ногу, можно было бы сшить не одну пару штанов. Еще сильнее мы удивились, что при каждом касании врача мать, наедине с нами вообще не показывающая, что ее хоть как-то тревожат неприятные ощущения, признавалась, что ей больно.

Врач посоветовал матери побольше отдыхать и почаще делать приседания и упражнения с гантелями. Делать все это мать не могла, так что рекомендации доктора сразу превратились в призрачные воспоминания. Только когда мы принимались особенно сильно уговаривать ее отдохнуть, мать устраивала себе чисто символические передышки.

Я решила устроить родителям полную диспансеризацию и повела их в больницу за день до окончания каникул по случаю Дня образования КНР 2022 года. С самого начала и мать, и отец под всякими предлогами отнекивались. Согласились они, только когда я сказала, что врачебный осмотр проходит в рамках программы социального обеспечения, предоставляемой мне по месту работы.

Первый раз в жизни мои родители проходили диспансеризацию в многопрофильной клинике. Обследования начинались в девять утра. Медперсонал попросил нас подъехать к половине девятого. От дома до больницы нам на такси ехать десять минут. Родителям строго-настрого наказали ничего не есть и не пить накануне после десяти вечера.

Проснулась я рано утром на следующий день, пошла в ванную и вдруг вижу, что мать сидит в дверях гостиной в полной боевой готовности. Я сказала ей, что нам достаточно выйти в восемь, чтобы избежать больших очередей, и предложила ей прикорнуть. Не знаю уж, вняла ли она моему совету. Сама же вернулась и еще поспала.

Когда мы собрались выходить, оказалось, что мать не захотела послушать меня и надеть для удобства майку и кеды. Она стояла в легонькой широкой рубашке и привезенных из родного края черных холщовых туфлях на клееной подошве, которые сама смастерила. Мать посчитала, что в таком наряде ей будет максимально комфортно.

– Да никто не будет смотреть, что у нас на ногах. Главное, чтобы было удобно.

Мать все охала и ахала, как все чисто и организованно в шэньчжэньских больницах. Под моим руководством она прилежно ждала в очередях, сдала кровь, взвесилась, сделала ЭКГ и КТ головного мозга. Во время последней процедуры мать заметила, что при подъеме спозаранку она умудрилась забыть снять сережки. Это ее смутило, она занервничала. С моей помощью ей удалось разобраться с серьгами.

По окончании обследований я сводила родителей на прогулку в парк Лотосового холма. В Шэньчжэне настала короткая осень. Солнце светило, но было уже не так жарко. Настроение было под стать погоде. В парке как раз готовились к ежегодной выставке бугенвиллей, которая начнется в ноябре.

Через пару недель к нам по почте доставили на дом результаты обследований. У матери в дополнение к воспалению мочеиспускательного канала диагностировали риск коронарной недостаточности. Кроме того, обнаружили установленную двадцать восемь лет назад внутриматочную спираль, которая практически вросла в мышечные ткани и спаялась со внутренними стенками матки. ВМС – продукт политики планового деторождения[63]. Мать шесть раз беременела, но выносила только двоих. Дважды у нее случались выкидыши – потеряли двух девочек. Дважды матери устраивали искусственные роды – потеряли двух мальчиков.

Мы с братом живем далеко от родителей, в Шэньчжэне, и мать не раз с сожалением говорила мне, что если бы у нас в семье было больше детей, то сейчас они не переживали бы из-за отсутствия внуков и потому, что некому присмотреть за старым домом.

Сейчас я живу с матерью бок о бок. И каждый раз, когда она требует от меня внуков, я вспоминаю о застрявшей у нее в теле ВМС. Мне кажется, что именно из-за четырех нерожденных младенцев мать хочет, чтобы у нас с братом – вне зависимости от связанных с этим трудностей – появились свои дети.

Весной мать пропила кроветворные гранулы[64]. После этого прервавшиеся за полгода до того месячные снова пришли, а потом прекратились вовсе. Мать месячные называет «вредителями». Она стыдилась их. За два дня до начала менструации у матери в пояснице начинались такие боли, что она не могла выпрямиться. Это лишало ее возможности хорошо работать и, соответственно, зарабатывать деньги. Теперь же, когда потоки в ней пересохли, мать чувствует и облегчение, и некоторое огорчение.

– Мама, вот ты и освободилась, как хотела, от женской кабалы. Сама же говорила, что хотела бы, чтоб все как у мужчин… – заметила я, вызвав у матери бурный хохот.

Самая давняя фотография матери на ее телефоне – та, которую я помогла ей сделать десять лет назад. Мать в синей рубахе стоит под вишневым деревом рядом с нашим домом. На фото левая нога у матери еще здоровая. Мать на той фотографии сильно отличается от «мужеподобной» матери, к которой я привыкла. На снимке я вижу практически незнакомую мне женщину. Волосы короткие, прическа аккуратная, совсем без седины. У этой женщины крепкое, плотно сбитое тело. Видно, что она не прибегает к макияжу, кожа у нее белая и гладкая, совсем без морщинок, а брови красиво изогнутые и густые. Эта дама улыбается легкой улыбкой и смотрит с фото почти мечтательным взглядом.

Прошло десять лет, и в сравнении с женщиной на фото мать к 54 годам похудела на пять килограммов и как будто уменьшилась в росте. Она отпустила длинные волосы и подкрашивает их. Когда она улыбается, внешние уголки глаз морщинятся, будто хотят спрятаться под волосы. Мать немного горбится, заводит руки за спину, как все бабушки, ходит, то и дело посматривая в разные стороны.

Часто, глядя на пожилых людей, мать отмечает и собственное старение. Шли мы как-то по площади, где танцевала группа дедушек и бабушек. Мать сказала, что жизнь после пятидесяти напоминает возню со старым дизельным двигателем, который она в молодости видела у нас в деревне: чем сильнее ты хочешь, чтобы двигатель тебе помог смолоть муку, тем с большей вероятностью машина откажется заводиться, а ответит «фух-фух» и выпустит облако черного дыма. В таких случаях обычно советовали зажигалкой поджечь початок кукурузы и подбросить в бак, чтобы мотор раскочегарился. «Фух-фух-фух»… Только тогда машина начинала функционировать. Мать вздохнула:

– Настает момент, когда нужно поддерживать в себе огонь. Приходится подстегивать себя, чтобы как-то идти по жизни.

А у отца в рамках обследования обнаружили энцефалопатию на легкой стадии. Родители постарели. А я впервые в полной мере осознала это как факт.

«На развилине дерева»

В тетушках на улице легко узнать уборщиц. Они обычно собирают волосы в пучки, скрепляемые сетками для волос на затылке; в основной массе они худые и слегка сгорбленные; предпочитают носить рубашки с длинными рукавами и брюки на размер больше, а иногда ходят прямо в рабочей одежде. Шагают они быстро, но видно, что движения даются им с трудом; большинство из них – из Хунани и Хубэя; в среднем этим тетушкам 50–60 лет. Они общаются на своих говорах и с настороженностью относятся, если прохожий задает им вопрос. На их лицах – с темными кругами под глазами и посеревшей кожей – усталость.

Офисное здание, в котором работала моя мать, находится на проспекте Шэньнань. Это часть архитектурного ансамбля, созданного в 2013 году. Комплекс включает в себя два офисных блока, гостиницу, два жилых блока и крупный ТЦ.

В офисном здании три вида лифтов, которые развозят людей по нужным этажам: грузовые, пассажирские и ВИП-лифты. Лифты – недвусмысленный намек на то, как подразделяется социум, занимающий это здание. Все, кто занимаются физическим трудом, ездят на грузовых лифтах, белые воротнички – на пассажирских, крупные шишки из мира бизнеса и политики – на ВИП-лифтах.

Уборщикам запрещено пользоваться пассажирским лифтом – он для офисных работников. Для клининговой службы предусмотрены только грузовые. Стенки их дополнительно защищены досками, на которых намалевано много всякого-разного. Даже запах в грузовых лифтах другой: с привкусом пыли и пота. Каждый подъем и спуск сопровождается изрядным грохотом.

Вполне очевидно, что грузовые лифты специально рассчитаны на перевозку таких «рабочих людей», как моя мать: уборщиков со швабрами и ведрами, курьеров со стопками пакетов, из-за которых не видны их лица, экспедиторов с тележками, ремонтников с сумками для инструментов… Часто получается так, что в один лифт набиваются работяги разных специальностей и с измученными лицами дожидаются, пока каждый доберется до нужного этажа.

Уборщики не имеют права ездить на пассажирских лифтах. А вот грузовые лифты доступны всем. Особенно примечательны в этом смысле часы выхода на работу в дождливые дни, когда в пассажирские лифты не протолкнешься, и белые воротнички, пройдя через турникеты, заворачивают и устремляются к грузовым. В руках сотрудники держат зонтики и кульки с обедами. Когда людей набивается под завязку, кульки иногда лопаются и содержимое вываливается на пол, который сразу же покрывается ошметками блюд из яиц и лужами каши.

У лифтов на скамеечке пристроился мужчина лет за сорок. Он отвечает за работу лифтов. Мать его величала «шофером». Всякий раз, когда кто-нибудь подходит, «шофер» с каменным лицом спрашивает:

– Вам на какой этаж?

Получив ответ, он спешно нажимает кнопку, с головой погружаясь в просмотр коротких видео. В таком замкнутом пространстве мужчине приходится проводить по двенадцать часов в день, носясь в лифтах вверх и вниз. Когда я начала чаще сопровождать мать на работу, лифтер стал узнавать меня и доброжелательно приветствовать. Каждый раз, когда мы с матерью заходили или выходили из лифта, мужчина театрально вытягивал руку и говорил:

– Пожалуйте на борт!

Или:

– Прибыли в пункт назначения!

Будто бы мы не на лифте едем, а на элитном автомобиле. Правда, и такой «элитный автомобиль» временами выходит из строя.

Как-то раз мать вместе с почтенным Лю, коллегой по цеху, ехала на подземную парковку, чтобы успеть на летучку. И вдруг с громким «вжух» грузовой лифт остановился на тринадцатом этаже. Мать, Лю и лифтер обменялись растерянными взглядами. Однако Лю сориентировался и набрал начальника, попросив его поскорее вызвать ремонтника. Вскоре пришел сотрудник офисного здания – молодой «инженер» в темно-синей форме – и открыл лифт с помощью инструментов. Мать и Лю пересели в пассажирский лифт и доехали до своих этажей. Мать поначалу побаивалась, когда такое происходило, потом привыкла.

Лифты в офисном здании напоминали матери подъемники, которые она видела в забоях, в памяти всплывали дни, проведенные десять лет назад на шахтах в Ханьчэне. Во время утренних столпотворений молодые люди – группа за группой – протискивались, словно семейства черных муравьев, к лифтам, которые уносили их вверх, развозя всех и каждого по рабочим местам. По окончании рабочего дня лифты точно так же «выплевывали» сотрудников, давая им разбредаться по городу и идти к своим семьям. Шахтовые подъемники аналогичным образом развозят молодых рабочих по местам, только направление их движения иное: к началу работы – сверху вниз, а к концу работы – снизу вверх. И выражение лиц у белых воротничков, которых мать видела во время ухода с работы, было такое же, как у вымазанных золой шахтеров. У тех и у других в глазах изнеможение.

В бригаде уборщиков, в которой состояла мать, с учетом основного начальника и замначальницы числилось в общей сложности тридцать восемь человек, в том числе восемь уборщиков и двадцать восемь уборщиц. Средний возраст сотрудников – старше 55 лет. Уборщики отвечают за поддержание чистоты по периметру офисного здания, уборщицы – за внутренние помещения, уборные и лифты. Больше всего по долгу службы, кроме коллег по цеху, матери приходилось общаться с ремонтниками. У них в бригаде это были мужчины 30–40 лет. Они живут в том же микрорайоне, что и мы: компания-арендодатель снимает для них помещения. Мать по дороге на работу и домой постоянно сталкивалась с ремонтниками. Иногда она даже видела их на крыше, где они грызут семечки и пьют пиво.

В офисном здании может сломаться что угодно, но чаще всего критические ситуации возникают именно у уборщиков: течет смеситель, и хочешь не хочешь – вода разливается сама собой; из забитого унитаза изливается смердящая жижа; от слишком частых нажатий диспенсер жидкого мыла понуро свешивает головку; заедают и не открываются дверные замки; по стенам льется вода, разрушая штукатурку и плитку; кондиционеры летом подают горячий воздух или вообще объявляют забастовку… И тогда на подмогу уборщикам призывают ремонтников.

Существует строгая процедура вызова ремонтников: уборщик сообщает о проблеме начальнику, начальник сигнализирует компании-арендодателю, арендодатель через специальную платформу направляет заявку. Только получив заявку, ремонтник выйдет на точку проверить, что случилось, и примется за работу. Если процедура не соблюдена, то сколь бы неотложной ни была ситуация, никто из ремонтников, несмотря на мольбы уборщиков, не сдвинется с места. По сложности работ можно выделить несколько уровней. Сообщая о поломке, уборщики практически всегда говорят, что это «неотложный» случай. Если сообщается о проблеме какого-либо иного уровня, то ремонтники спешить не будут. Когда все срочно, то, получается, нет ничего не срочного. Как-то раз один из братцев-ремонтников заявил матери:

– Тетушка, вы на выходных не обращайтесь за ремонтом. Мы, как и люди, сидящие по кабинетам, хотим на выходных отдыхать.

Мать поддакнула для проформы, но заранее же нельзя предвидеть, что где-то что-то сломается, и в критических ситуациях волей-неволей приходится сообщать о «неотложной» поломке. Ведь после того как поломку устранят, уборщикам еще приходится убираться и выносить мусор.

Субботы и воскресенья – дни генеральных уборок. В рабочие дни не особенно-то сподручно драить и сушить ковровые дорожки, ведущие к ВИП-лифтам. Вот ими и приходится заниматься в выходные. ВИП-лифты рассчитаны на вы-сами-знаете-кого, а значит, такая уборка не допускает небрежности. Внешние стены и поверхности офисного здания следует очищать мойками высокого давления, а скапливающуюся и ничем не оттираемую грязь по щелям и трещинам – скоблить скребком или же выдирать вручную. Листочки фикусов, выставленных в лобби, предполагается натирать тряпочками. И еще важно пройтись разок по всем 52 уборным в здании, чтобы в рабочие дни оставалось бороться только со свежей грязью.

Занимаются подобной работой в абсолютном большинстве случаев такие женщины, как моя мать. У матери была коллега по фамилии Пи. Остальные уборщики часто смеялись над ней: фамилия созвучна слову, которое означает «уставшая баба». При этом тетушка Пи – оптимистка. Ведь, как замечала она:

– Имя мне от матушки досталось. Не сама я его придумала.

Как-то раз мать со вздохом заметила:

– Все мы – тетушки Пи. Все мы – «уставшие бабы».

Тетушка Пи – из Цзианя что в провинции Цзянси. Ей 56 лет – она старше моей матери на два года. Летом 2021 года золовка привезла Пи в Шэньчжэнь на поиски работы, и так они и задержались здесь. Оставшиеся на родине сын и муж теперь заявляют:

– Тебе семья вообще не нужна.

Пи же утверждает, что не смогла вернуться домой из-за пандемии. Лишилась возможности и свободно перемещаться, и зарабатывать деньги. До прибытия в Шэньчжэнь Пи у себя дома помогала собирать дикий рис, зарабатывая в день 150 юаней. От того, что она круглый год стояла в воде, у Пи развился ревматизм. Еще раньше Пи работала посудомойкой в одной из гостиниц Цзюцзяна. Занятие это приносило ей 2200 юаней в месяц. Посуду Пи мыла четыре года.

Сейчас же, помимо уборки в офисном здании, тетушка Пи организовала себе еще подработку. Уходя с основной работы в 17:30, она спешила на второе место работы, где трудилась до глубокой ночи. Пи вообще не отдыхала и на летучках регулярно зевала, за что начальник ругал ее:

– Кто тут у нас зевает? Денег все хотят, а работать никто не хочет.

Пи тотчас же прекращала. Пи очень худая и маленького роста, иногда кажется, что ее может унести порывом ветра. Из-за того, что Пи почти никогда не отдыхала, она как-то сильно заболела и много дней подряд не могла выйти на работу. На расспросы, к чему она так себя изводит, Пи отвечала, что у нее сын университеты не заканчивал, работает красильщиком на родине, женой не обзавелся, а муж продолжает трудиться на местном производстве. Сама Пи приехала в Шэньчжэнь просто потому, что на родине после 55 лет оказалась не у дел.

Тетушка Пи отвечала за чистоту полов в лобби офисного здания. Это всего один этаж, но площадь – 300–400 квадратных метров, здесь то и дело снуют люди. Заказчики требуют, чтобы на полу в лобби вообще не было следов грязи. Как-то в воскресенье тетушка драила пол, и вдруг завалилась целая бригада со стремянками. Им надо было поменять перегоревшие лампочки. На только что отмытом поле мигом образовались две длинные полосы отпечатков. Пришлось Пи мыть швабру и опять браться за дело, то и дело протирая пол и выжидая с чистыми тряпками наготове. Труд без конца и края, где для самой себя места совсем не остается. Как у Сизифа с его пресловутым камнем.

В лобби перед окнами в пол устроили рукотворное ландшафтное чудо: четыре павлина с роскошными длинными хвостами разместились на могучем старом дереве, еще двое пристроились на полу. У дерева – водоем, по кромке которого расположили всякие тропические растения. Прямо картинка с юга Юньнани.

Вся эта бутафория с отдыхающими павлинами уже изрядно обветшала, ведь павлины – из пластика, а ствол дерева – из извести, покрашенной бурой краской. Даже листья на исполинском саженце – и те пластмассовые. За павлинами с их деревом ухаживала тетушка Фужун – буквально «Лотос» – из Наньчуна что в Сычуани. Она была самой молодой в маминой бригаде. Фужун – 49 лет, у нее за плечами двадцать два года наемного труда. В 2000 году она вместе с земляками начала работать на фабриках и к тому моменту успела потрудиться и в Дунгуане, и в Шэньчжэне. Фужун выходила на работу во второй половине дня, ее смена длилась с 13:30 до 21:30. Полдня до полудня тетушка подрабатывала помощницей повара в столовой близлежащей компании, где получала чуть более 4000 юаней. В целом выходило более 7000.

Спросила я у тетушки Фужун, как она относится к карьере многоопытной батрачки. Тетушка со смехом заметила, что больших денег она не заработала. Хотя самой Фужун всего 49 лет, у нее уже есть трехлетний внук. Семья сына живет в Паньчжихуа. Дела у них идут неплохо.

Павлинье дерево надо было приводить в порядок раз в неделю. В основном процедура сводилась к отмыванию ствола и полированию пола под павлинами. Смести пыль с хвостов – дело нехитрое.

– Дерево-то уж совсем старое, наверно его скоро поменяют на новое.

Спросила я у тетушки Фужун, есть ли в ее в работе что-то столь же небывалое, как эти павлины. Фужун ответила: пять «хрустальных деревьев» из нескольких тысяч подвесок. Тетушка указала мне на стоящие у мраморной стены напротив павлинов искусственные деревья с кронами наподобие облаков. В свете ламп «листья» ярко искрились и переливались. Фужун пояснила, что для того чтобы эти подвески всегда сияли, ей и еще одной тетушке нужно потратить целых два дня на отмывку каждого хрусталика.

В дни стремительной урбанизации и специализированного разделения труда нам сложно представить себе работу обычных чистильщиков, которая стоит за любой красивой картинкой. Только вообразите, как женщине в возрасте 49 лет приходится два дня подряд оттирать несколько тысяч хрустальных подвесок. Наше повышенное внимание к мелочам ложится тяжелым грузом на низовых сотрудников. И таких явлений достаточно. Я не осмелилась спросить у тетушки Фужун, чувствовала ли она, что делает нечто значимое, когда мыла эти висюльки.

За тот год, что моя мать проработала в офисном здании, большинство уборщиков не брали ни одного выходного дня. За мгновением чистоты в городе скрывается тяжелый труд множества людей, чьи усилия остаются незаметными.

В среде уборщиков вы с легкостью найдете людей самого разного темперамента. Например, Сяцин – буквально «Летняя синева» – отличается тем, что, во-первых, выглядит молодо, а во-вторых – умело наносит макияж, подрисовывая себе длинные, как ветви ивы, брови.

Тетушка Сяцин убиралась в офисе продовольственной компании, разместившейся на одном из подведомственных матери этажей. Сяцин каждую неделю приходила туда один раз на общую уборку и получала в месяц более 1000 юаней.

Тетушка Сяцин – из уезда Сичан, что в горах Далянь на юге Сычуани. У них в семье – три сестры, Сяцин – старшая. Сяцин утверждала, что прежде работала в супермаркете клубного типа. Компания обеспечивала сотрудников соцстраховкой. Примерно в 2019 году отец Сяцин заболел, и ей приходилось часто и надолго отпрашиваться с работы, чтобы заботиться об отце и устраивать семейные дела. Так продолжалось до конца года. Настал день, и Сяцин на работу позвонил родственник, известивший ее о смерти отца. Сяцин срочно купила билеты на самолет и подала заявление на увольнение. На тот момент Сяцин отработала в супермаркете пятнадцать лет. Если бы дотянула до пятидесятилетия, то могла бы обеспечить себе пенсию.

50 лет тетушке Сяцин исполнилось в 2022 году. Если бы три года назад она не уволилась, то, может быть, ей не было бы сейчас нужды заниматься клинингом.

– На старшей сестре всегда больше ответственности. Других вариантов у меня не было, – пояснила Сяцин.

Она взвалила на себя массу всяческих подработок. Только убралась здесь – пора идти на следующую. Свободного времени нет совсем.

Многие из тетушек, приезжающих в Шэньчжэнь на заработки, до этого жили не столь жестко регламентированной сельской жизнью. У уборщиков голова кругом идет от всевозможных формальностей: фиксации времени прихода и ухода, каждодневных утренних летучек, подписей на ведомостях один раз в час…

Тетушка Дунжун – буквально «Зимний занавес» – прибыла из Сычуани. Это невероятно вспыльчивая особа. Начальнику при приеме на работу Дунжун прямо заявила:

– Не заставляйте меня ничего подписывать и стоять в очереди. У меня мозги лопаются в очередях.

Начальник согласился. Прошло два месяца, и замначальница сказала, что Дунжун, как и все, должна ждать в очереди, привилегий ни для кого нет, не хочет – пускай меняет работу. Дунжун вспылила, развернулась, забрала рюкзак из кладовки и была такова. Деньги с нее, кстати, не вычли. А через несколько дней Дунжун устроилась работать в офис неподалеку.

Из всех сыновей и дочерей сотрудников, состоявших у матери в бригаде, я единственная заходила к уборщикам в комнату отдыха и помогала с уборкой. И чем чаще я приходила, тем ближе становились мне эти люди, и они, не дожидаясь моих вопросов, с готовностью делились наболевшим.

Честно говоря, я не всегда была такая. За все время маминых подработок я не раз посещала места ее работы. Но тогда я с мамиными коллегами была лишь формально вежлива. Я никогда не чувствовала с ними глубинную солидарность.

Летом 2013 года я поехала проведать мать на тот самый ванадиевый прииск, где она работала. Мамины должностные обязанности сводились преимущественно к тому, чтобы выгружать из вагонеток землю, замешивать ее с солью, щелочью и углем, а затем лопаткой распределять руду по палетам. Всего у нее было четырнадцать палет, по семь сверху и снизу. И все их надо было заполнять в установленном порядке, и так много-много раз. Я подпирала заступ коленкой и поднимала его к палете. Каждый раз будто отбивала земной поклон. Мне говорили, что за день мой лоб становился черным от таких манипуляций. Деньги за работу рассчитывали по числу отгруженных вагонеток, каждая из которых весила по 225 килограмм, и одной лопаткой за раз не перенесешь их содержимое. Мать обычно в день перелопачивала шестьдесят с чем-то вагонеток, или 25–30 тонн породы. К ночи мать даже разогнуться не могла в кровати. Как-то она спросила, не хочу ли я вместе с ней сходить на рабочую площадку, посмотреть, как она «шарики катает». Я отказалась.

Матери тогда было 45 лет, и одевалась она в высшей степени небрежно, иногда вела себя грубо. Если сталкивалась с несправедливостью – могла наорать на мужчин, вкалывавших бок о бок с ней. Я же в то время изучала в университете те предметы, которые мне нравились, сидела в светлых чистых аудиториях и слушала, как преподаватели рассказывали нам о литературе, философии и кинематографе, по воскресеньям с подругами по общежитию ходила на шопинг, в библиотеке готовилась к занятиям, занималась общественной работой… А мать все пахала. Я жила той жизнью, о которой мать и мечтать не могла. Пока я всем этим занималась, мамино тело вбирало в себя тяготы физического труда. Каждый раз, когда мать назидательным тоном заявляла: «А ты даже не представляешь, как твоей матери тяжело приходится.», я только сначала ощущала легкий стыд и чувствовала, что как-то несправедливо все складывается для нее, но потом забрасывала эти мысли в дальний угол сознания. Я, можно сказать, принимала все, что имела, как само собой разумеющееся, намеренно игнорируя мать.

Возможно, я отказывалась ходить к матери на работу, потому что боялась, сама того не осознавая, увидеть, насколько матери приходится тяжело. Ведь деньги мне на учебу она добывала, перекатывая те самые «шарики». Я вспоминала мою совсем лишенную каких-либо тягот, практически в собственное удовольствие жизнь при университете, и не находила в себе сил взглянуть правде в глаза. Я воспринимала как должное надежды матери на лучшую долю и предпочитала не замечать их.

Наверное, в настоящее время я так откровенно пишу о маминой работе уборщицы и хочу как можно больше узнать о чаяниях уборщиков, потому что долго варясь в том огромном красильном чане, который представляет из себя общество, я не сразу поняла одну вещь: у нас с уборщиками общие корни. И несмотря на то, что меня можно сейчас причислить к белым воротничкам, все равно мы с уборщиками принадлежим к одному сословию. Тяжелее всего мне слышать истории о том, что у уборщиков заболел кто-то из оставшихся в родных краях близких. Вот, например, тетушка Юнься – буквально «Облака и заря». Она родом из Гуйчжоу. Показала мне Юнься фото на телефоне: на изображении – утыканный иглами мужчина в респираторе, лежит с прикрытыми глазами. Сердце у меня невольно сжалось. Тетушка пояснила, что это муж ее старшей сестры. Мужчина трудился в Гуанчжоу, когда у него вдруг случилось кровоизлияние в мозг. Родственник в больнице уже более месяца. Как и Юнься, сестра Юньдо – тоже «Облачко» – занималась клинингом в офисном здании. Юньдо пришлось уволиться и уехать в Гуанчжоу, чтобы присматривать за супругом. Целыми днями звала она мужа, а он все никак не откликался.

Подошли к нам и другие уборщики. Тетушка Юнься им тоже показала фото. Но, помимо сочувственных слов, никто ничем помочь не мог. Мать попыталась утешить Юнься и поделилась: ее старшая сестра в прошлом году пережила инсульт. Теперь даже еду поднести ко рту не может, приходится ее кормить. Рассказывает другая тетушка: у ее мужа тоже случился удар, он дома, восстанавливается. Жалко, да и только.

От того, что люди делятся своей бедой, лучше не становится, но на сердце хоть немного легче. И если каждый человек поделится наболевшим, то, может быть, не так тяжело нам всем будет жить с нашими проблемами.

Через две недели мать сообщила мне, что муж Юньдо скончался не приходя в сознание в гуанчжоуской больнице. Его уже привезли в старый дом для прощания.

– Более месяца его кололи иглами и ставили капельницы, а он так и не пробудился. Ушел, слова не сказав.

Из-за непредвиденного горя Юньдо пришлось вообще оставить работу.

Была еще тетушка, про тайные страдания которой все узнали, только когда она уже собралась уезжать. Моли – буквально «Жасмин» – единственная во всей маминой бригаде с собственным домом в Шэньчжэне. Сын у нее учился в Пекинском университете. Высокомерность явно читалась у Моли на лице. И хотя дама эта мало распространялась о личной жизни, она никогда не скрывала то, что у нее имеется жилье в Шэньчжэне, сын учится в топовом вузе и в семье нет проблем с деньгами.

Как-то в субботу мать, тетушка Моли и еще одна тетушка по имени Мэйин – буквально «Тень сливы» – вместе убирались в ВИП-лифтах. На то, чтобы отмыть все этажи с 26-го по -4-й, ушло полдня. Женщины распределили между собой обязанности: одна оттирала стены, две – деревянные детали, украшавшие лифтовые холлы. Драили они втроем все это хозяйство, вот и разговорились.

Тетушка Моли, непрерывно натирая поверхности, заметила:

– Я все умею делать. В наведении чистоты главное – трудолюбие. Никакого большого «мастерства» здесь не требуется. Да вообще уборка – не искусство!

Тетушка Мэйин вставила:

– Раз уж так много денег, то зачем драишь стены?

Со слов тетушки Моли, в деньгах она действительно не нуждалась. Однако ей все не сиделось на одном месте. Только у нее образовывалась свободная минутка – она садилась играть в маджонг[65]. Вот она и проиграла много денег. Иногда она в один день продувала несколько тысяч юаней. Уборкой Моли занялась, чтобы вымотать себя до изнеможения. Так у нее не оставалось никаких сил для игры в маджонг.

Тетушка Моли с мужем еще в 1980-е годы перебралась в Шэньчжэнь. Открыли они собственную гостиницу. Потом прикупили участок, на котором выстроили дом, и тогда уже ощущали себя привольно по финансам. Сын зарабатывал в месяц более 30000 юаней, из которых на карманные расходы матери выделял по 2000 юаней.

Тут встряла моя мать:

– Если у тебя и так есть деньги, то что же ты выпрашиваешь у сына еще красные конвертики по Вичату?

Тетушка Моли ответила:

– Так сынок все хочет, чтобы я питалась получше. Что же мне от конвертиков отказываться?

У тетушки Мэйин и самой материальные условия складывались недурственно. Она давно уже как развелась с мужем и жила в свое удовольствие. Дочь Мэйин работает в Гонконге и бывала в Шэньчжэне наездами. Мэйин жила одна в большой квартире дочери в Наньшане[66]. Мэйин заявила матери, что у нее имеется банковский вклад на 1 000 000 юаней. И сверх того она еще каждый месяц регулярно приобретала онлайн финансовые продукты.

В тот день мамин миропорядок немного пошатнулся. Она другими глазами взглянула на Мэйин и Моли. Мать несколько завидовала тому, что коллеги чувствуют себя вольготно и надежно – этих ощущений мать не испытывала никогда.

Мэйин потом разругалась с заказчиком и уволилась. Возможность преступать правила и идти против нелепых регламентов говорит о том, что у человека есть крепкая материальная основа. Мэйин – нетипичная уборщица. Она крепко стоит на ногах.

Тетушки Моли и Мэйин подружились еще и потому, что жили недалеко друг от друга. Они постоянно договаривались, что после работы будут вместе возвращаться домой на метро. Мэйин уволилась, а Моли осталась работать в том же офисном здании, она стала более замкнутой и чаще бывала одна.

Как-то раз во время летучки с тетушкой Моли что-то произошло: тело не слушалось, ее качало из стороны в сторону. Начальник сказал:

– Почему ты отказываешься от выходных? У тебя ж диабет!

Только тут мать узнала, что у Моли со здоровьем все не так уж радужно. Хотя тетушка этого совсем не показывала.

55-летняя тетушка Цянвэй – буквально «Роза» – приехала из Хуайхуа, что в Хунани. Ее единственный сын работал программистом со мной в одной компании. Только трудились мы в разных корпусах. Цянвэй рассказала мне, что они с сыном живут в комплексе на территории района Чжуцзылинь. Сын много работал, а мать в дополнение к работе уборщицей еще помогала сыну со стиркой и готовкой. Сын умудрился найти в Шэньчжэне работу с очень неплохой зарплатой, и Цянвэй невероятно гордилась им.

– Какое счастье на тебя свалилось! – повторяла она сыну с неизменной улыбкой.

При всем этом тетушка Цянвэй постоянно отпрашивалась с работы и часто брала отгулы. Иногда она по несколько дней к ряду не выходила, а потом вдруг являлась. Так продолжалось вплоть до того дня, когда Цянвэй отправила в рабочий чат скриншот электронного билета на высокоскоростной поезд и сообщила начальству, что возвращается на родину. Оказалось, у Цянвэй – почечный камень, причем настолько крупный, что она решилась на операцию. Так мать и прознала, что Цянвэй через силу наводила чистоту. Теперь стало понятно, почему лицо ее вечно имело серый оттенок, будто она страдала от недоедания, и почему она всегда ела восковую тыкву, объясняя, что та хороша для пищеварения. Впоследствии тетушка Цянвэй больше не выходила на работу.

Тетушка Фэньфан – буквально «Благоухание» – родом из города Сянъян провинции Хубэй. Ей 63 года. У Фэньфан два сына. Старший открыл предприятие в Шэньчжэне, но не живет здесь постоянно, а младший – примак. Прежде чем устроиться в клининговую компанию, Фэньфан воспитывала внука, пять лет проработала на заводе старшего сына и три года убиралась в больницах. Так продолжалось, пока ей не стукнуло шестьдесят и больница ее уволила. Тогда Фэньфан устроилась в офисное здание.

Внучок тетушки Фэньфан скоро должен был пойти в среднюю школу высшей ступени. А сама она продолжала работать, чтобы благоверный мог жить на родине и воспитывать мальчика.

Каждый день в обеденное время тетушка Фэньфан постоянно обменивалась с мужем голосовыми сообщениями в Вичате. Супруг рассказывал ей о том, какие блюда он приготовил. Фэньфан дала матери послушать одно из таких сообщений:

– Милая, я тут поджарил и свиную голову, и рыбку. Как же обидно, что ты далеко и не можешь отведать всей этой вкуснятины!

Матери от такой сердечной близости завидно стало. Она вздохнула:

– Как же вы мило общаетесь!

Тетушка Фэньфан тоже вздохнула:

– Да, причем так с молодости. Мы вообще не ссоримся.

От того матери стало еще более завидно. Сразу вспомнилось, как она моего отца частенько величает «чурбаном вязовым».

Помимо работы в офисном здании, тетушка Фэньфан еще трудилась посудомойкой в ресторане по четыре часа в смену, зарабатывая по 22 юаня за час. Фэньфан хочет накопить себе на старость 400 000 юаней. Пока у нее набралось всего 250 000, еще много нужно трудиться.

До того как перебраться в Шэньчжэнь, тетушка Фэньфан с мужем обрабатывала участок площадью около 70 с небольшим соток. Каждый год они собирали урожай пшеницы в пять с лишним тонн, выращивали двух свиней и несколько сотен курочек.

Мужчин из бригады уборщиков часто ставят на работу с оборудованием. Они также регулярно занимаются уборкой территории вокруг офисного здания. В целом мужчин-уборщиков тоже можно узнать по общим чертам: им около 60 лет; они все как один носят черную обувь на плоской подошве и передвигаются очень быстро; волосы пострижены совсем коротко, ежиком, либо сбриты полностью; полных среди них встречаешь крайне редко; суставы на руках выступают, а выражение лица говорит о том, что они многое повидали на своем веку.

Синянь – буквально «Счастливый год» – работал механиком в маминой бригаде. Когда нужен был человек на подхвате, замначальница кричала:

– Синянь сделает!

Уборщики замечают:

– Синянь больше всех угождает начальству.

Синянь вот уже тринадцать лет как в Шэньчжэне. Семь лет он мыл посуду, три года служил охранником, и скоро будет три года, как работает уборщиком.

Я регулярно по выходным натыкалась на Синяня, когда он мойкой высокого давления чистил на обочине красные коврики. Струя под напором обрушивается на ткань, разлетаясь во все стороны обильными брызгами, унося с собой грязь. Иногда Синянь ходил с метелкой и убирал листья вокруг офисного здания. Иногда он большой тряпкой драил стены… Глядя на него, легко предположить, что это человек неспешный, даже медлительный. В действительности же Синянь отрабатывал по две смены подряд, с семи утра до одиннадцати вечера – шестнадцать часов. К восьми вечера последние белые воротнички уходят с работы, контролеры заказчика уже покинули свои места, проверок нет, и тогда Синянь позволял себе немного полениться. Как говорят уборщики, часы ближе к полуночи – мутное время, когда можно получить немного «денег даром».

На первом этаже офисного здания имеется склад, куда стаскивают всевозможное барахло. Двери склада украшены тем же мрамором, что и стены здания, так что обычный человек и не обратит на них внимания. Здесь хранится все то оборудование, которое уборщикам требуется для работы на территории, а также коврики, картонные коробки, диваны, стулья, столы, полки, шкафы для одежды, заграждения, тележки.

В последние часы перед окончанием работы Синянь отправлялся на склад. Там в глубине находится заваленный газетами и открытками белый столик, «опоясанный» старым полукруглым диваном. Устраивался Синянь поудобнее, облокачивался на столик и принимался прокручивать короткие видеоролики. Это его любимое занятие. Он частенько делится сюжетами из жизни уборщиков и набрал уже более 50 000 лайков в соцсетях. Заодно поддерживает таким образом контакты с земляками.

Самое печальное для Синяня – семейные дела сына, точнее – их отсутствие. Сыну Синяня 35 лет, по характеру он интроверт, работает на аутсорсе в одной компании в Дунгуане. Из-за пандемии отец и сын уже полгода не виделись.

Синянь родом из города Чусюн, что в Юньнани. С его слов, последние лет десять все женщины уезжают из Чусюна и больше не возвращаются, так что парням приходится искать жен в других местах.

– У нас и раньше после 25 лет невозможно было отыскать себе пару. Я беспокоюсь, а сын – вообще нет. В этом возрасте обычно смотрят и выбирают, а у него нет выбора.

Дочь Синяня вышла замуж за парня из другой провинции и сейчас живет в Ханьчжуне, что в нашем Шэньси. Синянь однажды побывал у нее в гостях:

– Бедно и плохо. Ее обманом заманили туда. Уже не узнаю собственную дочь.

Синянь выделил 300 000 юаней на то, чтобы сын купил себе дом в уездном центре на родине, и еще потратил 120 000 юаней на ремонт. На сыне висит ипотека, по которой он каждый месяц должен выплачивать 1700 юаней. Однако сын даже не собирается в том доме жить. Он не хочет обитать с родителями под одной крышей, поскольку те его постоянно поучают. Сын хочет остаться в Гуандуне. И разочарование Синяня от того лишь усиливалось. Крыша старого дома Синяня уже обвалилась, а дом в уездном центре сын своим не считает. В Шэньчжэне у Синяня только арендованное жилье. Когда Синянь состарится, ему, вероятно, можно будет податься только в одно место, которое можно посчитать «домашним очагом»: новый дом в уездном центре, на который он копил большую часть жизни.

Я знаю многих уборщиков, которые напоминают мать и Синяня. Это мужчины и женщины, чьи заветные мечты по устройству брака сыновей и дочерей пошли прахом. У матери на губах проступает смущенная улыбочка каждый раз, когда кто-то спрашивает:

– Твой сынок женился наконец?

Это уже не та сфера, в которую мать может вмешиваться. И потому она предпочитает отговариваться грустной шуткой, известной по родным местам:

– Наша сноха пока еще на развилине дерева.

«На развилине дерева» значит, что проблема повисла в воздухе и непонятно, как к ней подступиться.

В таких случаях те уборщики, у которых собственные сыновья к 34–35 годам все еще не обзавелись подругами жизни, успокаивающе замечают матери:

– Хорошо, когда девушка есть. Пускай у детей все идет своим чередом.

Мать теми же словами утешает саму себя.

У уборщиков – людей, родившихся преимущественно в 1960–1970-е годы, – вопросами брака занимались в основном родители. Традиция эта – вечна и непреложна, подобно течению реки. Все решения принимаются исходя из того, что «вот то-то надо сделать к такому-то возрасту». А порог того, чем должен располагать в материальном отношении молодой человек из села до вступления в брак, достиг небывалых высот. Молодежь сталкивается с ситуацией, когда, имея дом в деревне, надо озаботиться обретением дома в уездном центре, а заодно и в большом городе. Это уже даже не пропасть, это бездна.

– Если у сына не устроена личная жизнь, то мне не видать спокойствия.

Многие уборщики так высказывают неудовлетворенность жизнью.

У одной тетушки дочь старше 40 лет. У нее не сложился брак, и последние годы она живет одна. Тетушка пытается уговорить дочь подыскать себе нового мужа, но та отвечает:

– Зачем мне муж? Одной лучше.

Все эти люди переживают одни и те же душевные мучения. Если их сыновья не женятся, а дочери не выйдут замуж, те будут лишены простого общечеловеческого «счастья», а, соответственно, и они в качестве родителей не обретут истинную «свободу».

Что же до моей матери, то даже в свете того, что дочь уже состоит в браке, мать испытывает душевные терзания, объяснение которым она дать не может. Мать наблюдает за моей жизнью со стороны и по каким-то незначительным мелочам пытается судить, как я живу: счастливо или несчастливо. Если я высказываю недовольство или уклоняюсь от разговоров на брачные темы, то мать тут же поднимается и начинает выговаривать зятю:

– Она вообще с тебя ничего не просит.

С моим супругом мать изъясняется на языке шантажа.

Жена Синяня тоже занималась уборкой. Она отвечала за чистоту в подземном паркинге. Супруга у Синяня – женщина простодушная и немногословная. Дыша выхлопными газами автомобилей, она сновала туда-сюда с метлой и совком. И каждый раз, когда на жену поступала жалоба, начальник сообщал об этом Синяню в чате или звонил ему напрямую:

– Быстро на подмогу жене!

Эта пара не живет в общежитии, а арендует вместе с еще четырьмя семьями трехкомнатную квартиру недалеко от офисного здания. Максимально туда может набиться двенадцать человек, и тогда с семьи получается в месяц по 700 юаней за аренду. Зато до работы ехать всего четыре минуты на велосипеде. Синянь с особой тщательностью подходил к вопросу о собственном ужине. Он поджаривал себе мясо, овощи, делал яичницу и дополнял все это бутылкой пива. Да, ему приходится заниматься тяжелым физическим трудом, но он не отчаивается.

Почтенный Чжоу – еще один механик, работавший с матерью в одной бригаде. Мы с ним уже знакомились ранее, это тот самый уборщик, который набрался смелости ударить кулаком по столу, отвечая замначальнице. Ему 65 лет. Он родом из Шаояна, что в Хунани, то есть, получается, он – земляк «отца Вичата» Чжан Сяолуна.

До того как начать работать уборщиком в офисном здании, почтенный Чжоу занимался сортировкой отходов в микрорайоне, в котором я живу. Я часто видела его у мусорных контейнеров. Это человек очень худой, с хорошо развитой мускулатурой, во время работы он постоянно сутулится. Жители микрорайона вручали Чжоу весь поддающийся переработке мусор: картон, пластиковые бутылки и стекло. При виде других людей Чжоу всегда расплывается в улыбке.

У почтенного Чжоу есть брат – малой Чжоу. Он тоже занимался уборкой в Шэньчжэне. Я подмечала, что малой Чжоу частенько приходил и помогал старшему брату. Сбор отходов со всего микрорайона был на двух братьях. После продажи утильсырья выходил вполне себе приличный доход. С их слов, в месяц они могли заработать до 10 000 юаней.

Летом 2021 года на крыше дома я не раз сталкивалась с малым Чжоу. В Шэньчжэне летом температура поднимается выше +30°C. Вечером мы всей семьей ходили на крышу подышать свежим воздухом. С моря летит ветерок, и мы нередко оставались на крыше после десяти вечера. Отсюда открывается прекрасный вид, даже море виднеется вдалеке, а на небе – облака и то нарождающийся, то убывающий месяц. Бриз то и дело разгоняет похожие на сахарную вату облака, которые принимают замысловатые формы.

Я замечала, как малой Чжоу стоял, облокотившись о перила, курил, общался по видеосвязи с родными или просто смотрел что-то в телефоне. Судя по поведению, малому Чжоу очень некомфортно общаться с незнакомыми людьми. Вероятно, присмотревшись к нам и убедившись, что зла мы не желаем, он сам разговорился.

Оказалось, что малой Чжоу жил в чулане на крыше. Чтобы его не прогнали взашей, ему приходилось каждый день дожидаться, когда все жители отправлялись домой спать. И только тогда он осмеливался подняться на крышу. Жилье малого Чжоу составляла комнатка площадью 5–6 квадратных метров. «Комнатка» – громко сказано, на самом деле это узенький проход между лестницей и крышей.

Все это пространство малой Чжоу заставил своими вещами. Кроватью ему служил брошенный на пол белый тюфяк. В изголовье малой Чжоу развесил одежду, в ногах поставил чемодан. На столе – кастрюльки, миски и острые приправы, на табуретке – минералка. У кровати – лампочка, однако малой Чжоу ее редко включал, боясь, как бы его кто-нибудь не застукал. Все вещи у него где-то подобранные. Мылся и стирался малой Чжоу у водного бака на крыше, там установлен общий кран. Вполне укромное место за простынями. Жильцы на крыше также выращивают всякие цветы и травы.

Помимо помощи старшему брату с сортировкой отходов, малой Чжоу подметал двор жилого комплекса. Поэтому он вставал в 4:30 утра. На все про все у него уходило часа полтора. В 6:00 малой Чжоу отправлялся в другой престижный комплекс, где в течение восьми часов убирал гараж. По окончании рабочего дня где-то около 16:00 малой Чжоу возвращался в наш район и продолжал помогать брату.

Все эти работы в сумме приносили доход в 6900 юаней. Малой Чжоу вообще не отдыхал в течение месяца, а работал изо дня в день, как вол. Раньше он снимал небольшую однокомнатную квартирку, но идти оттуда в одну сторону было двадцать минут. Бегать туда-сюда, тем более под раскаленным небом, утомительно, так что для упрощения задачи малой Чжоу просто заселился в тот «коридор».

Осенью 2020 года в Шэньчжэне начали усиленно агитировать за сортировку отходов. В каждом микрорайоне организовали точки сбора раздельного мусора – поставили контейнеры с разными маркировками, рядом с ними находились консультанты в красных жилетах, объяснявшие, что и куда следует кидать. Официально красножилетников называют инструкторами по вопросам сортировки отходов. Однако своей работой они ни в коей мере не могут обеспечить полное и четкое ранжирование мусора. По большей части такие инструкторы активизируются только тогда, когда человек хочет бросить мусор в неправильный контейнер. Выскажут они замечания и, может быть, еще помогут правильно распределить отходы покрупнее. Для уборщиков инструктаж по сортировке отходов – это «деньги даром». Усилий на такую работу уходит немного, а в час зарабатываешь по 20 юаней при двух часах работы в день, обычно с 19:00 до 21:00. В основном арендодатели или администрация микрорайонов распределяют такую работу среди хороших знакомых. Малой Чжоу и почтенный Чжоу стали одними из первых инструкторов.

И хотя инструктаж – по сути «деньги даром», это все же временная работа под постоянным присмотром. На старте нужно в специальном приложении «Сортировка. Шэньчжэнь» нажать кнопку «Начать инструктаж», чтобы отметиться, а через два часа – нажать кнопку «Завершить инструктаж» и еще отправить фото с красиво расставленными мусорными контейнерами. От постоянного недосыпа и преклонного возраста у почтенного Чжоу постепенно слабела память. Он все время напоминал себе всеми возможными способами, что надо отметиться в приложении, но иногда все же забывал. А когда забывал, то сильно расстраивался, ведь это значит, что два часа проработал впустую. И опротестовать это не получится, ведь система фиксирует только тех, кто отметился, а уличные комитеты выплачивают деньги по отмеченным в системе часам[67].

К концу лета в микрорайоне у арендодателя сменилась управляющая компания. И почтенный Чжоу вместе с малым Чжоу нас оставили. Не видим мы их больше у контейнеров. Пустует и кладовка на крыше.

Лишь только после встречи по чистой случайности с почтенным Чжоу в составе бригады уборщиков офисного здания мать узнала, что братья уже не работают в нашем микрорайоне. На вопросы о брате Чжоу отвечал, что тот устроился в многоэтажке в районе Футянь. Вот как почтенный Чжоу и мать стали коллегами.

Формально числясь уборщиком офисного здания, почтенный Чжоу каждый день выполнял три дела: с 4:00 до 6:00 утра убирал лестницы и подземный паркинг в окрестном жилом районе, получая за это 4800 юаней в месяц; с 7:00 утра до 17:00 убирал территорию вокруг офисного здания за 3300 юаней в месяц; с 18:30 до 20:30 стоял инструктором по сортировке мусора в готовящемся к сносу микрорайоне – 20 юаней в час, 1200 юаней в месяц. В день у почтенного Чжоу на отдых оставалось четыре-пять часов при зарплате в 9300 юаней в месяц. В глазах его земляков это завидные деньги.

И хотя цифра немаленькая, доставалась она почтенному Чжоу в Шэньчжэне тяжелым и многочасовым физическим трудом и крайней бережливостью.

Я поинтересовалась у почтенного Чжоу:

– Вам не тяжело так много работать?

Почтенный Чжоу ответил:

– Все равно с возрастом плохо спится.

В 2002 году почтенного Чжоу в Шэньчжэнь привез односельчанин, который устроился главой отряда охраны общественного порядка. Вот уже двадцать лет почтенный Чжоу занимается работой, связанной исключительно с уборкой. Переходит он с места на место между компаниями-арендодателями и клининговыми службами. Какое-то время состоял даже начальником на малой должности. В самом начале зарплата Чжоу составляла всего 500 юаней.

Проходит год за годом, а зарплаты уборщиков остаются на уровне, чуть-чуть превышающим минимальный размер оплаты труда в Шэньчжэне[68]. По мере развития города предъявляемые к уборщикам требования становятся все выше, обязанностей становится все больше, сами работники трудятся все более напряженно, повторяя одни и те же механические действия. В сравнении с белыми воротничками уборщики представляют собой группу людей, которые выменивают время, силы и здоровье на деньги.

Почтенный Чжоу рассчитывает поработать еще пять лет и выйти на отдых, когда ему исполнится 70. Он знает о более чем двадцати земляках, которые, как и он, работают уборщиками в Шэньчжэне. За двадцать лет почтенный Чжоу своими стараниями вырастил и выучил дочь и сына, помог сыну купить дом и жениться. И вроде бы состарился уже Чжоу, а все продолжает откладывать деньги для сына.

Сложности сына в браке очень тревожат почтенного Чжоу. И дело даже не в том, что сыну с трудом удалось найти себе жену, а в том, что он уже трижды женился, и от каждого брака у него по ребенку. Старший внук на момент написания книги был уже в шестом классе начальной школы. Расходы на жизнь и обучение ему обеспечивает почтенный Чжоу.

От одного упоминания сына лицо у почтенного Чжоу приобретает скорбное выражение. В молодости он мало времени проводил с мальчиком и теперь пытается восполнить упущенное деньгами, из-за чувства стыда даря чрезмерную заботу и дозволяя сыну потакать собственным слабостям. За три года сын при поддержке почтенного Чжоу открыл и довел до банкротства ресторанчик быстрого питания, лавку рисовых роллов и салон красоты, после чего просто-напросто вернулся на родину, решив передохнуть от работы и позаботиться о ждущей ребенка новой жене.

Почтенный Чжоу не знает, что делать с сыном. И стоит сыну только заикнуться о деньгах – он сразу же их получает от отца. Если отец не даст, то мать тайком от него перешлет сыну деньги. Чжоу и не думает что-то менять, он живет по принципу: переделал как можно больше дел – день миновал.

– К чему старикам наставлять детей? Они уже выросли, поздно воспитывать!

Чжоу упорно горбатится, даже когда неважно себя чувствует. Спит он напротив вентилятора. Как-то летом у Чжоу от сквозняка развился паралич лицевого нерва, и лицо его периодически перекашивалось. И Чжоу даже в таком состоянии продолжал выходить на работу. Только после уговоров товарищей он показался врачу и купил лекарства. Долго ему пришлось восстанавливаться.

Дочь почтенного Чжоу обосновалась с мужем в Шаогуане. На праздники Чжоу возвращается на родину повидать внучку – немалое утешение для деда.

Малого Чжоу в Шэньчжэнь привез почтенный Чжоу. История жизни у братьев схожая. Малой Чжоу тоже давал деньги сыну на покупку дома и машины в уездном центре. Состарился малой Чжоу, но по-прежнему работает.

Такова, похоже, судьба большинства деревенских жителей маминого поколения. Не щадя здоровья, они зарабатывали деньги, растили детей, а вот дети не оправдали их надежд. Младшее поколение так и не научилось добиваться лучшей доли. Вот и приходится состарившимся родителям, обливаясь потом, и дальше поддерживать собственные семьи.

«А в „старости“ что будешь делать?»

Лишь когда бригадир маминого коллектива сменил аватар в Вичате, все узнали, что он служил в армии. На фотографии – молодой человек в форме и фуражке, украшенной по центру пятиконечной звездочкой.

Бригадир – должность номинальная, реальных полномочий у него нет. В основном он занимался тем, что оставлял подписи в регистрационных листах в 24 лифтах офисного здания. Каждый час – по подписи.

Как-то в выходные я помогала матери с уборкой. По окончании дня мать пошла отмечаться в регистраторе рабочего времени на первом этаже, и мы на выходе случайно встретились с бригадиром. Он как раз сам отмечался.

Бригадир оглядел меня. Мать с улыбкой заявила ему:

– Это моя дочь.

Бригадир улыбнулся в ответ и сказал:

– Мать рассказывала, что вместе живете.

Отметились в системе и вышли на улицу. Бригадир задержался, и мы с ним немного поболтали.

Ему тогда исполнилось 64 года. 4 октября 2021 года – за три дня до матери – он поступил работать в клининговую компанию уборщиком. Уборкой он занимался недолго. В силу уравновешенного и бесконфликтного характера его назначили бригадиром с зарплатой в 3500 юаней в месяц.

До того как перейти в офисное здание, бригадир десять лет отслужил ночным охранником в другой высотке. Заступал он на службу в семь вечера и уходил в восемь утра. Эту работу ему предоставило государство, после того как он досрочно вышел на пенсию в прежней рабочей ячейке[69]. В дополнение к основной зарплате будущему бригадиру доплачивали еще 800 юаней в виде правительственного пособия.

В 2018 году ему исполнилось 60 лет. Согласно действующим регламентам, арендодатель высотки не мог держать на службе человека старше шестидесяти. И бригадир вышел на пенсию с пособием 5000–6000 юаней в месяц.

– Уборщики говорят, что вы в армии служили?

Бригадир улыбнулся, достал телефон и показал мне аватарку.

Бригадир отучился только в начальной школе, после чего занялся сельскохозяйственным трудом на родине – в Цзаояне, провинции Хубэй. В армию он пошел, когда ему было 20 лет. Это был январь 1978 года. Ему, разумеется, потребовалось пройти и медицинскую комиссию, и политическую проверку. Сначала будущий бригадир служил в родной провинции, в Цзинмэне. В 1981 году его перебросили в Цзиньчжоу, что в провинции Ляонин, на Шестой нефтехимический комбинат.

Осенью 1983 года подразделение, в котором служил бригадир, отправилось вместе с другими войсками на юг, в Шэньчжэнь. Находясь в составе инженерных войск, занимавшихся в том числе капитальным строительством, бригадир участвовал в монтаже трубопроводов в Шэньчжэне. По специальности он был слесарем, в основном закручивал винты. Так что наш бригадир был одним из тех, кто принял участие в строительстве Шэньчжэня – олицетворения политики реформ и открытости[70].

В отчете «Сорок лет особой экономической зоны Шэньчжэнь» вот что говорится про 1983 год: «В сентябре двадцать тысяч солдат инженерных войск были передислоцированы в Шэньчжэнь для участия в создании особой экономической зоны. Не жалея молодых сил и трудясь в поте лица, они прокладывали дороги и возводили высотные дома с “шэньчжэньской скоростью”: по этажу в три дня».

В тот год бригадиру было 25 лет – самый цвет молодости. Он был одним из 20 000 строителей. Бригадир помнил, что по прибытии в Шэньчжэнь поселился в Чжуцзылине. Почти каждый день там бушевали ветра. Жил он в хибаре на пригорке. Вокруг были одни заливные рисовые поля да заросли. Бывало и так, что у них даже лапша быстрого приготовления заканчивалась, так что приходилось либо затовариваться у местных, либо контрабандой завозить продовольствие из Гонконга. Потом бригадир женился. Родился у пары сын. В 1991 году удалось перевезти ребенка в Шэньчжэнь, получить по распределению квартиру и обосноваться насовсем[71]. По работе бригадир всегда был связан с градостроительными проектами в Шэньчжэне.

Он принимал участие во многих разработках по установке централизованных систем кондиционирования воздуха: в Шэньчжэньской библиотеке, в Шэньчжэньском концертном зале, на предприятиях пивоваренной компании Kingway, на Шэньчжэньском телевидении и так далее.

В 2007 году бригадиру рассчитали отработанный стаж в рабочей ячейке и фактически отправили на пенсию. Но и на пенсии он трудился – устроился охранником на месте прежней работы. При этом каждый месяц получал фиксированную пенсию. Что же касается полученных ранее акций, то ничего от тех не осталось, поскольку у компании дела сложились не лучшим образом.

– Так в принципе заниматься уборкой вам не особенно нужно!

Бригадир покачал головой:

– Все это ради семьи сына.

Сын бригадира – шофер начальника. Жена сына работает в детском садике. И надежды семьи – на внука и внучку.

Бригадир объяснил мне, что все деньги, которые тратятся на места в детском саду и репетиторов для внуков, идут из его пенсии и зарплаты уборщика. Сын с женой своими зарплатами покрывают повседневные расходы, жена бригадира взяла на себя приготовление еды, закупку продуктов и другие бытовые дела. Всей семьей на шесть ртов они живут в той самой квартире, которую бригадир получил когда-то от рабочей ячейки. За несколько десятилетий жизни в Шэньчжэне бригадир так и не обзавелся другим жильем.

Ко всему прочему у бригадира есть младшие сестры и брат, которые остались жить в Хубэе. Брат торгует овощами в Сянъяне и имеет недурной доход: 10 000 с лишним юаней в месяц. Обе сестры вышли замуж и переехали в Цзаоян. Их жизнь складывается более-менее сносно. В последний раз вся семья собиралась в Шэньчжэне на свадьбу сына бригадира.

Как-то раз мать спросила бригадира:

– А в «старости» что будешь делать?

Когда мать говорит в «старости», она подразумевает «когда соберешься умирать». В сущности, она поинтересовалась у бригадира, хочет ли он напоследок вернуться к родным корням.

Бригадир ответил:

– У нас не осталось старого дома, он развалился. Да и связей никаких нет. Что делать буду, когда состарюсь? Решу, когда состарюсь.

Бригадир в Шэньчжэне прожил тридцать девять лет, и по статусу и мировоззрению он – шэньчжэнец.

За триста дней работы в офисном здании начиная с октября 2021 года бригадир не отдыхал ни одного дня. Если не брать в расчет тот один день вынужденного отдыха из-за локдауна в пандемию, когда все остановилось. В тот день он взял с собой постельные принадлежности и передохнул денек в подземном паркинге.

Бригадир живет в старом микрорайоне. Там же живет одна тетушка из Сычуани, которая мастерски чинит обувь. Я часто иду к ней с прохудившимися туфлями. И всякий раз, когда я прохожу по их микрорайону, меня до глубины души поражает кардинальная разница в сравнении с новыми жилыми комплексами. За каменными столами у домов постоянно видишь играющих в карты или шахматы пожилых людей, преимущественно громко переговаривающихся между собой мужчин. Такие игры собирают вокруг себя приличную аудиторию.

Когда я рассказала бригадиру о своих наблюдениях, он пояснил, что это его боевые товарищи. Все они уже повыходили на пенсии более десяти лет назад, и в жизни у них не осталось ничего, кроме досуга. Вот и режутся день-деньской в карты и маджонг… Некоторые товарищи по оружию осели в Шэньчжэне и рассредоточились по всему городу. У всех по-разному сложилась жизнь, и так получилось, что поддерживать контакты стало крайне сложно. Но каждый год на 1 августа – День создания Народно-освободительной армии Китая – они встречаются.

Еще одни выходные. И снова я вижусь с бригадиром в комнате отдыха уборщиков на -2 этаже офисного здания.

–2 этаж – подземный паркинг. Комнату отдыха уборщиков задвинули в самый дальний угол: длинный участок просто разделили на три отсека. Начальник сидит в конце, в центральном отсеке хранят оборудование и расходные материалы, а уборщики сидят в ближнем отсеке. У входа в комнате отдыха стоит прямоугольный холодильник, в котором уборщики хранят съестное. Большинство уборщиков, в отличие от матери, не живут рядом с офисным зданием и не могут днем обедать дома. Рядом с холодильником разместились кулер, из которого можно набирать горячую и холодную воду, и две микроволновки. Посреди помещения стоит белый двухметровый стол, по обе стороны от которого выстроились стулья. Каждое утро и каждый полдень уборщики собираются за этим столом, а потом идут «наружу» на летучку. На столе выставлены разноцветные термокружки, которые носят с собой уборщики. Мамина кружка – серебристого цвета.

Поскольку все эти «помещения» – переустроенная часть подземного паркинга, в крышу комнаты отдыха уборщиков упираются три огромных короба вентиляционной системы, которые, помимо того что занимают собой весь потолок, еще и шумят, не прерываясь ни на секунду. Внешние стенки комнаты отдыха увешаны плакатами и листовками с правилами для уборщиков. Из дополнительных удобств – два черных напольных бытовых электровентилятора. В этом же углу установлен и полноценный кондиционер, но он выключен круглый год.

До летучки в 13:30 остается еще около десяти минут. Мать велит мне сесть на стул рядом с бригадиром. Тот успел обрить себе голову, так что я его и не сразу узнала. Бригадир вручает мне телефон, чтобы я посмотрела видео с внуком и внучкой, и замечает, что именно в этом заключаются все его чаяния: он твердо верит, что они выучатся в университетах и будут жить лучше. Все его нынешние усилия – ради них.

13:30. Начальник покидает подсобку и созывает летучку. Уборщики выстраиваются в две шеренги. Начальник встает прямо перед ними. Бригадир – руки по швам – пристраивается рядом с начальником. Происходит сцена, которая разыгрывается каждый день.

Начальник громко обращается к уборщикам:

– Добрый день!

– Отличный день! Прекрасный день! – уборщики отвечают и поднимают вверх большие пальцы.

Иногда уборщики объявляли это довольно тихо, и тогда начальник насмешливо замечал:

– Что? Покушать не успели?

И затем требовал, чтобы уборщики снова приветствовали.

После того как начальник распределит всю работу на вторую половину дня, уборщики расходятся. У каждого – свое задание.

Во второй половине дня бригадиру, как и в первой половине дня, необходимо каждый час обходить все 24 лифта в офисном здании и оставлять подписи на регистрационных ведомостях. Попутно он проверяет, как работают уборщики, и если натыкается на какую-нибудь грязь – сразу просит ее устранить.

Я-то полагала, что у бригадира работа крайне легкая. Вроде бы расписался – делов-то. Но в действительности все не так просто. В больших городах постоянно приходится ездить на лифтах. После пандемии у дверей лифтов стали вешать подписной лист, который обычно называется «Учетная таблица санитарной и противоэпидемической обработки лифтовых кабин в здании хххх». Уборщики должны расписываться на этом листе. В офисном здании, где работала мать, каждый час нужно дезинфицировать лифты и в подтверждение этого ставить подписи.

В воскресенье в офисном здании народу немного, и я решила сходить разок с бригадиром, посмотреть, как он подписывает листы, а потом уже помочь матери.

Все необходимые аксессуары бригадира умещаются в плетеную бамбуковую корзинку с крышкой: здесь и дезинфицирующее средство, и влажные салфетки, и сухие тряпочки, и черные мусорные мешки. У бригадира была карточка-пропуск, поэтому мне довелось заглянуть в пассажирские лифты престижного офисного здания. Мать и остальные уборщики ездят только на грузовых лифтах, там пропуска не нужны. Самое большое отличие местных лифтов от тех, в которых я сама обычно катаюсь, – в каждой кабине стоит старомодная табуреточка из натурального дерева, на которой выставлены бутылочки с антисептиком для рук и коробки с бумажными салфетками.

– Какой у вас шик-блеск здесь, – со вздохом заметила я бригадиру.

После прихода лифта бригадир сначала ставит свою корзинку между автоматических дверей, чтобы лифт дольше оставался открытым. Если лифт слишком долго простаивает без движения, раздается громкий звуковой сигнал. На обходы всех лифтов у нас ушло сорок минут – две трети часа. И практически сразу же надо приступать к подписанию листов на следующий час. На часах – 14:40, а шагомер бригадиру в Вичате уже отсчитал 17 000 шагов.

Мне и одного такого обхода хватило. А бригадир должен за целый день обходить здание более десяти раз. Времени на передышку у него нет.

– С подписями важно держать голову на плечах, а то запутаешься. Эх, через какое-то время в глазах начинает рябить…

Бригадир признался мне, что иногда он сразу ставит подписи на несколько часов вперед, но только в том случае, если уверен, что контролер заказчика не нажалуется на него. Жалоба – худший вариант. Ведь за час провести полную дезинфекцию всех лифтов – это еще надо постараться. Ладно еще в выходные. В рабочие дни в офисном здании бесконечный поток людей. Если дезинфицировать в режиме нон-стоп, то это будет сказываться на работе лифтов. Иногда устраивают контрольные проверки, и тогда уборщикам совсем беда. Наливают в пульверизаторы воду и делают что могут.

Когда мы возвращались через лобби, бригадир вдруг нагнулся, подобрал что-то с пола и спрятал к себе в корзинку. Я подошла и заглянула: оказалось, что это была белая нитка.

Бригадир поделился со мной маленьким «лайфхаком» для проверки чистоты пола: надо посмотреть с освещенной стороны. Сразу заметны и пыль, и следы на мраморе.

В обязанности бригадира также входит распределение расходных материалов. Каждое утро ответственные за туалеты уборщики получают от бригадира запасы салфеток и дезинфицирующего раствора на целый день. Иногда бригадиру еще приходится помогать замначальнице с какими-то мелкими делами, вроде заполнения регистрационных форм. Бригадир крайне редко отказывает.

– Прессует начальство всех, кто под ним, – говорит он.

Я прощаюсь с бригадиром и поднимаюсь на лифте в поисках матери.

Бригадир снискал всеобщее уважение среди уборщиков. Вероятно, люди маминого поколения испытывают почтение к бывшим военным, но самое главное – бригадир не доставляет уборщикам лишних хлопот. Это человек с мягким характером, редко по собственной воле делает замечания и не считает себя на голову выше остальных.

Как-то раз бригадир проверял тот этаж, на котором работала мать, заметил на лестнице следы и просто сказал матери, чтобы она не забыла там убраться. Мать сказала:

– Все мы – трудяги, не стоит усложнять друг другу жизнь.

Бригадир лишь кивнул в ответ.

В день нашего совместного обхода я спросила у бригадира, как он воспринимает собственную роль в составе клининговой бригады. Бригадир зашелся смехом:

– Да что обо мне говорить, я-то человек маленький.

«Огонь, а не человек!»

Четверг. До назначенного на 14:00 собрания остается чуть больше десяти минут. Часть уборщиков заблаговременно пришла в комнату отдыха на углу паркинга на -2 этаже. Сели вокруг длинного стола, пьют воду, болтают.

Вроде бы посторонних нет, вот 68-летняя тетушка Мулань – буквально Магнолия[72] – заводит песню.

Хорошее место – Наньнивань. Хорошее место.

Хорошему месту – хороший вид под стать.

Хорошему месту – хороший вид под стать.

Везде здесь – посевы,

На каждом шагу – коровы и овцы.

Прежде Наньнивань

Была пустынным холмом,

Не знавшим дыма человеческого жилья.

Не такая Наньнивань сейчас,

Как в прежние года, совсем не такая…[73]

Пела тетушка Мулань с чувством и силой. Но сидевшие рядом коллеги оказались равнодушны к песне. Они вообще никак не отреагировали на музыку. В ответ на расспросы мне объяснили, что Мулань известна любовью к пению. Нередко заставали ее за протиранием унитазов с песней на устах.

Тетушка Мулань – самая возрастная уборщица в маминой бригаде. Она вышла на работу за несколько дней до Праздника Весны 2022 года, подменила мать на ее трех этажах коридоров, лифтов и уборных. Мать отпросилась у начальства на каникулы, чтобы съездить на малую родину. Первый день Мулань на работе стал последним днем перед отпуском матери.

Запыхавшаяся тетушка Мулань прибежала на утреннюю летучку. Начальник тут же заметил, что она пришла без носков. А по правилам после каждой утренней летучки уборщики делали совместное фото.

– И как же ты будешь фотографироваться без носков?

Благоверный Мулань занимался уборкой паркинга под офисным зданием, за который отвечает отдельная клининговая компания. Узнав, что мать собирается уехать на каникулы, муж сразу же порекомендовал жену. Если бы не тот факт, что к концу года крайне сложно подыскивать людей, то сомнительно, что Мулань в ее солидном возрасте вообще взяли бы на работу. На счастье Мулань, муж был рядом, когда ее «уличили» в отсутствии носков. Он тут же стащил свои черные носки и передал жене:

– Надевай. Давай скорее!

Так ознаменовалось вступление Мулань в мамину бригаду.

На следующий день мать ушла в отпуск. Познакомиться по-настоящему с тетушкой Мулань у матери получилось только через полмесяца, когда она вернулась на работу. С возвращением матери на пост Мулань переместили на этажи повыше, но круг обязанностей у нее не изменился. Обе – мать и Мулань – отличаются непосредственностью, работают шустро и не терпят бестактности, поэтому они быстро нашли общий язык, а со временем и подружились.

До того как заняться уборкой, тетушка Мулань заботилась о внучке в квартире, которую для них с мужем снял сын. Присматривала она за ребенком только днем: утром забирала внучку у сына, а вечером возвращала родителям. После того как Мулань официально стала уборщицей, муж ее уволился из чистильщиков и стал сидеть с внучкой. Супруги поменялись ролями.

Тетушка Мулань – человек прямой и импульсивный. А внучку никак приструнить не получалось, так что Мулань вечно жаловалась сыну на самое себя:

– Гадкая бабка, подлая душонка…

Выход на работу стал для Мулань в известной степени освобождением.

Тетушка Мулань родом из Хуангана, что в провинции Хубэй. В 2005 году она вместе с сыном «спустилась на юг», в Шэньчжэнь. Тогда ей еще не было и 50 лет, но она успела стать бабушкой. Сын Мулань родился в 1977 году. В конце 1990-х годов он поступил в региональный педагогический вуз. После выпуска сына распределили на работу в расположенный неподалеку от родного края городской округ Цзинчжоу. Проработав несколько лет, парень решил, что нельзя всю жизнь прозябать в суровых условиях и с такой низкой оплатой. Ушел с работы и собрался в Шэньчжэнь, ясно осознавая, что там его ждет только наемная работа.

В 1990-е годы крестьянской семье обучение даже одного студента университета давалось тяжелым трудом. Летом того года, когда сын поступил в вуз, тетушка Мулань с мужем закатили пир, на который позвали всех родных и близких. На момент отъезда из Хубэя сын уже был женат. Женился он на девушке, с которой познакомился в вузе, тоже учительнице. Когда родилась внучка, в семье все было в высшей степени стабильно. И вдруг сын решил отказаться от «железной чашки риса». У родителей не получилось отговорить сына от затеи переехать, но они выдвинули одно требование: пусть останется педагогом.

– Работай кем выучился. У судьбы есть свой план. Нельзя делать то, что хочет левая пятка.

Чтобы иметь возможность присматривать за внучкой, тетушка Мулань вместе с мужем переехала в Шэньчжэнь. Поселились они в районе Лунган. Сын прислушался к словам матери и нашел работу внештатного преподавателя средней школы. Разумеется, льготы были значительно скромнее соцпакета штатного преподавателя. На протяжении двух лет сын совмещал эту работу с послевузовским образованием.

В 2011 году сын наконец-то стал штатным учителем биологии в средней общественной школе высшей ступени в районе Футянь. Ко второму году в Шэньчжэне его жена тоже смогла пройти официальную аттестацию на должность штатного педагога. Считай, семья полноценно встала на ноги. Сейчас сын – классный руководитель выпускного класса, а жена – первого класса высшей ступени. Семья получила квартиру в близлежащем районе Хуэйчжоу. Заявка на гарантированную аренду жилья была одобрена местной администрацией. На момент написания этой главы внучке скоро исполнится 18 лет. В 2023 году ей предстояли вступительные экзамены в вуз.

При том, что сын и его семья собственными усилиями добились больших возможностей для роста и развития, тетушка Мулань не щадя себя зарабатывала деньги. И внучку воспитывала, и сама не сидела без дела. К двум с половиной годам внучка уже умела ходить и говорить, и Мулань купила себе трехколесный велосипед. Умывшись и одевшись, Мулань в пять утра отправлялась на оптовый сельскохозяйственный рынок, закупалась там сахарным тростником и ананасами и потом устраивала прямо с велосипеда торговлю недалеко от дома, где сын арендовал жилье. Она продавала эти продукты, зарабатывая на разнице в цене. Скажем, покупала Мулань ананас за 7 мао. Ананас можно было разрезать на три кусочка, погрузить на бамбуковой палочке в банку с сиропом и продавать по 5 мао, зарабатывая 8 мао с каждого ананаса. Тростник надо было подбирать с большим расстоянием между коленцами. Чем больше это расстояние, тем выше цена. За одну поездку велосипеде Мулань удавалось перевозить по 200 килограммов ананасов и тростника, которые можно было распродать за три-четыре дня. Так что в среднем Мулань за одну поездку в неделю на рынок и с учетом всех издержек могла заработать 300 юаней.

Параллельно с этой деятельностью тетушка Мулань присматривала за внучкой. Она купила вожжи – детский поводок-браслет, один конец цепляла к своему поясу, а браслет надевала на ручку внучки. Куда бабушка – туда и внучка.

Когда внучке исполнилось шесть лет, ее отдали в детский сад. Тетушка Мулань устроилась посудомойкой в пельменную, где ей платили по 900 юаней в месяц. Занятия у внучки заканчивались в половину шестого вечера, и бабушка приводила ее к себе на работу.

Отработав в пельменной два года, тетушка Мулань перешла работать в гостиницу, там зарплата повыше.

– Чего я только не натерпелась!

В гостинице, где мыла посуду Мулань, регулярно устраивали свадебные банкеты, для которых сдвигали более десяти длинных столов. Для Мулань завершение праздников превращалось в каторгу – нужно было столько всего отмыть! Причем такое дело еще нужно правильно организовать:

– Сначала водой ополоснуть салатники и тарелки. Раскладываешь их по большим пластиковым коробкам и заливаешь чистящим средством. Сортируешь большое к большому, а малое к малому. На каждую посудину – одна секунда. В общей сложности понадобится три емкости: в первой посуда замачивается в чистящем средстве, во вторую окунаешь посуду, чтобы смыть остатки пищи, а в третьей уже под проточной водой отмываешь все начисто. Эдакий конвейер.

Мулань быстро управлялась с посудой, да еще имела подмастерьев. Когда она увольнялась, директор гостиницы все никак не хотел ее отпускать.

Тетушка Мулань поделилась собственной правдой жизни:

– Чем бы ты ни занималась, надо целиком посвящать себя делу. Любая работа приобретает ценность, когда делаешь ее быстро и качественно. Надо все делать на «отлично». Какой бы работой ты ни занималась, считай, что ты преуспела, если людям тяжело с тобой расставаться. На каждом месте надо оставить после себя добрую память, хорошее впечатление о твоей работе.

И эту мысль тетушка Мулань продолжает претворять в жизнь и в уборке. С момента выхода на работу она вообще не брала отпусков. Как только случалось что-то непредвиденное – сразу звали Мулань. В то утро, когда у матери нашли камень в мочевом пузыре и ей пришлось брать больничный, именно Мулань подхватила мамину работу.

– Делай то, что можешь сделать, и тогда не перетрудишься.

При том что тетушка Мулань – самая возрастная из уборщиц в бригаде, она крепко стоит на ногах и не ходит, а порхает.

Как-то раз тетушка Мулань с гордостью заявила коллегам:

– Нет ничего, чего бы у меня не получилось!

Другая тетушка тут же вставила:

– В наше время смотрят на возраст, а не на то, что ты можешь! И если по возрасту ты подошел к определенной черте, недолго тебе дадут поработать.

Больше Мулань не распространялась о своих возможностях.

Тетушка Мулань, как и моя мать, недоучилась. Она дошла до первого семестра второго класса начальной школы. Мулань выучила совсем мало иероглифов, зато она знает много «красных» песен. В 15 лет Мулань уже была помолвлена со своим будущим мужем. Поженились они, когда ей исполнился 21 год. Муж у Мулань высокий, худощавый и добродушный.

– Он во всем мне уступает, а всеми делами занимаюсь только я. Иногда это меня бесит. Если я залягу дома спать, то никто ничего не сделает, ха-ха! Когда мы ссоримся, муж постоянно говорит: «Я не боюсь тебя, просто не хочу с тобой ссориться».

В молодости Мулань высаживала рассаду на полях. За день она могла обработать 21 сотку. Подобно машине, она двигалась вперед, не разгибая спины. На следующий день, когда она вставала с постели, вся спина была в красных точках от укусов комаров. В силу невероятной работоспособности односельчане называли Мулань рисопосадочной и рисоуборочной машиной в одном лице. Когда в деревне строили что-то – мосты или водохранилища, Мулань наряду с мужчинами копала и носила землю. За день у нее получалось обработать по несколько кубов почвы.

Ко всему прочему Мулань умела петь и танцевать, поэтому два года выступала с деревенской агитбригадой. Ее приглашали петь и на свадьбах, и на похоронах. Мулань во время уборки поет те же песни, что певала в молодые годы: «Восходит и светит на четыре стороны солнце», «Река Люян», «Что подсолнухи, босоногие врачи»…

Как-то в воскресенье я пришла за матерью и столкнулась с тетушкой Мулань, которая уже закончила работу.

– Тетушка, слышала от всех, что вы прекрасно поете. Спойте мне что-нибудь.

Тетушка Мулань не стала отнекиваться, а прочистила горло и затянула «Что подсолнухи, босоногие врачи»:

Всякий бедный крестьянин хвалится:

Одна игла лечит от сотни болезней,

Одно верное сердце, верное сердечко,

Обогревает с тысячу домов, с тысячу домов.

Чтобы навестить больного, надо перейти тысячу хребтов;

Чтобы собрать снадобье, нужно отправиться под небо,

С готовностью давая отпор и ветру, и дождю.

Путь к Революции, к Революции

Устлан красками зари, красками зари.

Расцвело меж необъятными Небом и Землей

Несметное множество алых огоньков.

Всякий бедный крестьянин,

Всякий бедный крестьянин хвалится,

Всякий хвалится тем, что

Расцвело меж необъятными Небом и Землей

Несметное множество алых огоньков.

Всякий бедный крестьянин,

Всякий бедный крестьянин хвалится,

Всякий хвалится…[74]

Допев, тетушка Мулань расхохоталась:

– Большая радость – петь.

Фонтанируя энергией, тетушка Мулань как-то заметила, что она уже давно приберегла с десяток красивых ципао[75]. Когда прекратит заниматься уборкой, то только в них одних и будет целыми днями щеголять.

Тетушка Мулань отказалась от работы посудомойки в 2011 году. После этого Мулань устроилась уборщицей на санитарной станции в районе Лунган. И там проработала восемь лет, какое-то время даже была бригадиром.

По мере того как подрастала внучка, у тетушки Мулань становилось все больше свободного времени. Где-то в 2018 году она пристрастилась к азартным играм. Днем занималась уборкой, а вечером ходила в зал для игры в маджонг. Иногда еще резалась в карты. Так Мулань постепенно и просадила 30 000 с лишним юаней – почти весь свой годовой доход.

– Старик мой после этого чуть ли не кровью харкал на меня.

– Как же вам удалось бросить азартные игры?

– Вторая внучка родилась, надо было ей заниматься.

Когда сын и дочь сообщили о беременности тетушке Мулань, та ликовала. Незадолго до рождения младшей внучки Мулань уволилась из санэпидемстанции, готовясь посвятить себя воспитанию ребенка. Однако жизнь всегда вносит свои коррективы.

Вся семья на шесть ртов втиснулась в трехкомнатную квартиру: тетушка Мулань с мужем заселились в гостиную, старшая внучка – в детскую, а сын с женой – в главную спальню. Мулань в основном ухаживала за младшей внучкой, а еще занималась уборкой и готовкой. Муж ее продолжал работать чистильщиком в паркинге того же офисного здания, где трудилась мать.

У тетушки Мулань нрав крутой. Она не может удержаться от крепких слов, когда дети совсем расшалятся.

Самое страшное случилось как-то раз, когда Мулань готовила еду на кухне. Пошла Мулань за чем-то в гостиную, возвращается – двухлетняя внучка умудрилась изнутри закрыть дверь на кухню. Ключ остался по ту сторону.

Тетушка Мулань ужасно перепугалась. Сразу позвонила сыну и невестке. Но, как известно, далекая вода близкую жажду не утолит. На грани истерики Мулань закричала:

– Внучка, если дом сгорит, то ни у тебя, ни у бабушки, ни у матери с отцом денег не хватит, чтобы его отстроить заново.

Присела на корточки Мулань, успокоилась сама, успокоила внучку, объяснила ей, что можно открыть дверь, подставив табуретку. На счастье, внучка у них не по годам смышленая. И ей удалось-таки открыть дверь. Мулань рванула на кухню, подхватила ребенка и выключила плиту. Подоспевший домой сын не удержался от критики, увидев впавшую в панику мать. Мулань рассердилась:

– Два с лишним года вожусь я с ребенком. Раз уж так все складывается – я бросаю это дело. Ищите себе няню, с меня хватит.

Такого поворота сын не ожидал. Устроили семейный совет и пришли к компромиссному решению. Тетушка Мулань с мужем выехали из квартиры. Сын с женой продолжали работать каждый день. Младшую внучку по-прежнему приходилось вверять чьим-то заботам: днем девочку отдавали бабушке и дедушке, а к вечеру возвращали домой. Мулань переживала за сына, поэтому согласилась на такой график. Сын арендовал однокомнатную квартиру для родителей в жилом комплексе поблизости и стал выделять им по 2600 юаней в месяц, в том числе 1600 для оплаты жилья и 1000 для ухода за внучкой.

Оставив квартиру сына, тетушка Мулань решила, что пора уже было покончить со старым семейным укладом, когда мужчина занимается делами вне дома, а женщина – домашними, и тоже вышла на работу. Мулань уговорила мужа уволиться из паркинга и заняться внучкой. И все это Мулань провернула без какого-либо «брожения в мутных водах». У семьи получилось решить проблему «по-шэньчжэньски» – спокойно, эффективно, практично и без лишних расходов. Им удалось полностью сохранить баланс интересов. Семейное дело уладили как рыночную сделку, и благодаря этому обе стороны обрели свободу.

В мои детские годы, проведенные по деревням и городкам Шэньси, разъезд старшего и младшего поколений воспринимался так, будто родителей вышвырнули на улицу, а младшие не проявляют почтения к старшим. История тетушки Мулань заставила меня вспомнить о детстве, о моей бабушке по отцу и ее курятнике.

Бабушка умерла, когда я училась во втором классе начальной школы. До смерти бабушка проживала с нами в старом доме у южного подножья Циньлин. Ей выделили очень светлую комнату справа от входа. Как-то бабушка устроила у себя в комнате курятник, в котором завела несколько несушек. Очень кстати под рукой оказалось собранное по осени зерно с надела. Курочки, разумеется, гадили повсюду, отчего мой отец, прежде крайне редко срывавшийся, начал сильно ссориться с бабушкой. Он считал, что негоже жить человеку вместе с птицей.

Как-то утром отец, видя, что уговоры не возымели действия, взял бабушкиных курочек и выбросил их на улицу, а курятник поломал и наорал на бабушку. Помню, что в тот день бабушка собрала постельные принадлежности и собралась покинуть дом. Конечно же, далеко она не ушла, а села прямо под карнизом и заявила, что ночь проведет на улице. Отец спорить с ней не стал. Потом явилась тетя, и после увещеваний отец извинился, а бабушка переехала с крылечка обратно в свою комнату.

В детстве я часто слышала от других и видела сама, как старики покидали семейный дом. В большинстве случаев причиной тому становились разногласия с близкими. Но далеко старички не уходили и в конечном счете все равно возвращались. Наш сосед, почтенный Ван, как-то отсутствовал целый день и целую ночь. С собой он захватил косу и прорубал себе путь через терновник и заросли, расчистив горную дорожку, по которой часто ходили местные. И, конечно, почтенный Ван, в итоге вернулся домой. Считай, не ушел из дому, а сделал доброе дело, не беглец, а рыцарь. Для моей бабушки выезд из дома значил переезд из комнаты на крыльцо дома, чтобы прохожие видели, как непочтителен с ней сын, и чтобы отец под бременем общественного мнения сам вышел и пригласил ее обратно. Отец все равно был вынужден пойти на компромисс с матушкой. И вплоть до того момента, когда бабушка уже не смогла подниматься с кровати, чтобы кормить курочек, стоял себе этот курятник нетронутым у нее под боком.

Однако тетушка Мулань еще двадцать лет назад полностью отбросила эту логику жизни в деревне и дала себе волю устанавливать собственные правила. За семнадцать лет с момента спуска на юг, в Шэньчжэнь, Мулань приобщилась к жизни в городе. С определенной точки зрения она как мать пожертвовала ради сына этими семнадцатью годами. Усердным трудом Мулань вместе с мужем помогли семье сына обрести твердую почву под ногами в Шэньчжэне, и сделали все, чтобы те работали и жили стабильно.

А вот по отношению к дочери, которая вышла замуж и осталась в уездном центре на родине, за тетушкой Мулань числится должок. В тот год, когда Мулань был 31 год, а дочке пять лет, Мулань вдруг начала кашлять кровью. Мулань повезли в больницу, и по результатам обследований установили, что у нее проблемы с пищеводом. Врачи удалили ей треть желудка. Наблюдая за тем, как доктора во время операции отбрасывали кровавые куски плоти в сторону, супруг Мулань рыдал от страха.

– Куда у жены будет еда уходить, если вы ее без желудка оставите? Как она сможет жить?

Врач обнадежил:

– Не беспокойтесь, за три месяца все потихоньку восстановится, желудок окрепнет, и все будет как до болезни.

Поначалу тетушка Мулань могла пить только немного воды, через два дня съела миску риса, со временем стала есть как прежде. Постепенно вернулось к ней здоровье при неустанных заботах мужа.

Откуда мать это все узнала? Как-то раз они столкнулись с тетушкой Мулань в уборной. Во время разговора Мулань и показала матери рубец на животе: длинный вертикальный шрам, сколопендрой карабкающийся по дряблой коже. Мулань рассказала и о дочери, поведала о чувстве стыда и грусти, которое испытывает по отношению к ней.

– Я упустила дочь, – заявила тетушка Мулань, – денег у нас тогда не было, вот мы и обеспечивали всем сына. А дочь не отправили в университет, мы ее пораньше сбагрили замуж.

Ко всему прочему, когда у дочери родился ребенок, Мулань помогала со старшей дочерью сына. Тетушка чувствовала, что не оказала должной помощи в воспитании внучки со стороны дочери.

Незадолго до годовщины работы в офисном здании тетушка Мулань собралась уволиться. Как-то в сентябре Мулань сказала матери, что она не собирается больше драить унитазы. Хочет сменить деятельность. Мулань подыскала себе две работы с почасовой оплатой: первая – мойка посуды в компании по управлению активами, в ведении которой было множество чайных, с месячной зарплатой в 700 юаней всего лишь за час работы утром; вторая – уборка в офисах одной компании с месячной зарплатой в 1500 юаней при отсутствии необходимости пробивать всякие карточки учета времени, сделала дело – свободна.

– В сумме получается 2200 юаней, мне этого хватит.

Мулань еще отличалась крепким здоровьем, да и после стольких лет работы в Шэньчжэне они с мужем накопили более чем достаточную сумму на старость. Кроме того, у Мулань оформлена сельская пенсия по старости: 1000 с небольшим юаней в год.

– Если есть такая возможность, то лучше устроить себе отдых, чем вкалывать. Я давно поняла эту простую истину. Жизнь человека исчисляется несколькими десятками лет. Сколько нам еще дано прожить? Кто знает…

Тетушка Мулань совсем не боялась того, что начальник урежет ей зарплату в связи с увольнением.

– Пусть только попробует – я ему предъявлю «Трудовой закон».

Мать очень позавидовала дерзости тетушки Мулань: недурные материальные условия, любит участвовать в коллективных танцах на площадях, мастерски пользуется Доуинем[76], умеет петь, может похвастаться здоровьем.

Тетушке Мулань согласовали увольнение только через два месяца после подачи заявления. Всякий раз, когда вопрос обсуждался с замначальницей, она отказывалась сразу дать расчет, объясняя это тем, что ей некем заменить уходящих. А по прошествии двух месяцев сама замначальница разругалась с основным начальником и на эмоциях подала на увольнение. На утренней летучке замначальница со слезами на глазах объявила уборщикам:

– Завтра меня не будет…

Через несколько дней компания организовала выход на работу нового замначальника. Это оказался человек весьма самоуверенный. На первой же летучке он объявил уборщикам:

– Начальник должен начальствовать. Так, чтобы у вас все блестело, как золото.

Начальник плохо справлялся с работой, и к концу года у уборщиков постоянно прибавлялось повинностей. Тетушка Мулань воспользовалась пересменкой начальников и ушла по собственному желанию.

В тот день, когда тетушка Мулань покидала работу, мать специально для нее приготовила и подарила ей лепешки с луком, какие делают в Шэньси. Мулань аккуратно уложила их к себе в сумочку.

Мы увиделись с тетушкой Мулань в районе, где она снимала квартиру. Как-то на выходных я повела мать в пункт переработки отходов, чтобы выяснить, на каких условиях принимают утиль. Вдруг кто-то кричит за спиной:

– Чуньсян! Чуньсян!

Мать чуть ли не подпрыгивала, обнимаясь с тетушкой Мулань:

– Вот так случай! Как это мы умудрились встретиться!

Проходящих мимо людей немного пугало то, с какой радостью на лице и ликованием в голосе мать выражала чувства. При этом мать и Мулань хохотали и болтали, не обращая никакого внимания на прохожих.

На голове у тетушки Мулань была шляпа от солнца, одета она была в бледно-зеленый балахон с маркировкой «Парковая служба». Похоже, Мулань все-таки устроилась еще на одну работу, а не стала, как заявляла прежде, довольствоваться радостями преклонного возраста. Мать спросила у нее, как так получилось. Мулань объяснила, что временно прибирается в парке, подменяет подругу, которой пришлось вернуться в Юньнань.

– Пойдемте, покажу вам наш дом.

Не дожидаясь никаких возражений, тетушка Мулань потащила мать за собой. Поднялись по лесенке, открыли дверь, вошли в квартиру. Радость, да и только.

Квартира тетушки Мулань располагается на первом этаже обветшалого жилого дома. «Квартира» на самом деле оказалась перестроенной кладовкой: длинное и узкое помещение без окон, куда не проникал солнечный свет. У входа стояла кровать; дальше – припертый к стене обыкновенный стол, на котором можно было готовить, считай – кухня; за столом – уборная. Общая площадь – не более 10 квадратных метров.

Тетушка Мулань с энтузиазмом все показывала матери, а та смотрела и охала:

– За такую квартиру просят аж 1600 юаней, дороговато будет, дороговато… На родине мы бы и за 200 юаней не согласились… У нас на родине нужники побольше будут.

Только сейчас до матери дошло, почему мой брат, также снимавший жилье в Шэньчжэне, на все просьбы показать свой «дом» в районе Баоань, всегда отвечал уклончиво и находил предлог этого не делать.

Я спросила у матери:

– Каким человеком тебе кажется тетушка Мулань?

Мать заявила:

– Мулань – огонь, а не человек!

«Огненными», или «бойкими», мать называет тех людей, жизнь которых – это энтузиазм и несгибаемость.

Да и моя мать – именно такой человек. Не человек, – огонь!