«Толстяков среди них нет»

Закончился праздничный отпуск.

Новую работу мать нашла по листовкам, которые бригадир уборщиков раздавал на обочине дороги. Бригадира звали Яо. Он и стал впоследствии начальником матери, она величала его «почтенный Яо». Яо прожил в Шэньчжэне больше двадцати лет. Изначально деньги, зарабатываемые на уборке в Шэньчжэне, Яо отправлял сыну на покупку дома. Теперь же Яо зарабатывал себе на старость.

В листовке значилось: «Уборка в правительственной организации, 2800 юаней/месяц, без сверхурочной работы, без оплаты питания и проживания, отдых в дни государственных праздников».

На седьмой день первого месяца выдалась солнечная погода. Я пошла с матерью на встречу с почтенным Яо. Он ждал нас в дверях здания администрации. На нем был черный костюм западного кроя. Пуговица в центре пиджака держалась на честном слове. Берцы и подметки кожаных ботинок могли лопнуть в любой момент. По одному взгляду было понятно – перед нами человек, который регулярно занимается физическим трудом. После радушных приветствий Яо повел нас через турникет с QR-кодами и охрану на – I этаж.

Точно также, как уже было в ТЦ, я помогла матери разобраться с договором и подписать его. Мать официально приняли на работу, и она стала сотрудницей клининговой службы при администрации. Ей выдали бейджик с номерком 20038.

Офисные пространства в администрации были устроены в лучших традициях 1980–1990-х годов. Госслужащие трудились в маленьких комнатушках, расположенных в длинных коридорах. В одних кабинетах сидели вшестером, в других – вчетвером, в третьих – вдвоем, были и помещения, где сидели по одному. Судя по всему, число людей в комнатках зависело от служебного положения. Контора располагалась в одном из первых высотных зданий в несколько этажей, которые отстроили в Шэньчжэне еще в восьмидесятые. С крыши можно было увидеть часть залива. Когда мы с матерью зашли в администрацию, время было раннее и штатные сотрудники еще не пришли, в здании царила благостная тишина. Солнечные лучи заливали помещения через стеклянные перегородки, высвечивая ряды дверей и переплетавшиеся решетки.

Работа матери заключалась в уборке кабинетов, коридоров и уборных в двухэтажном здании, которое входило в комплекс администрации. На два этажа в целом приходилось примерно 50 помещений. До того как войти, матери надлежало сначала аккуратно постучать в дверь и только потом переступать порог кабинета. Часто ее просто благодарили. Бывало и так, что служащие говорили:

– Тетушка, пока убирать не надо.

И тогда мать тихо ретировалась, прикрывая за собой дверь. После первого дня на службе она призналась мне, что эта работа будет «попривольнее», чем предыдущая. Лучше она себя на ней чувствовала. Скорее всего, это связано с учтивостью людей из конторы.

Работать надо было с семи утра и до шести вечера. Причем в середине дня был двухчасовой перерыв. И это при зарплате в 2800 юаней в месяц. В зданиях большей этажности, по всей видимости, располагались кабинеты более высоких начальников, вот и у уборщиков здесь зарплата повыше: 3200 юаней в месяц. Каждые выходные уборщики имели возможность отдыхать полтора дня (обычно надо было выходить на полдня еще по субботам).

После первой недели работы мать совсем успокоилась. Все было ровно так, как прописано в листовке, у нее отлегло от сердца. Сказали – сделали, а не как в ТЦ, где на просьбы об отпуске вообще не реагировали. Это была у матери первая работа за всю жизнь, где давали отдохнуть на выходных. Она поначалу смущалась от того, что получает деньги, сидя дома. Ее опыт приучил ее к тому, что деньги получаешь поденно. Отработала день – получила денюжку.

У уборщиков в конторе был четко определенный круг обязанностей: держать в чистоте уборные, коридоры и кабинеты. Один раз надо было пройтись по зданию с утра. И еще раз во второй половине дня. Два раза вынести мусор и удостовериться, что убрали всю грязь. Если мусора не обнаруживалось, то свободное время, в сущности, уборщики могли проводить по своему усмотрению. Можно было хоть в одну точку смотреть и ничего не делать. В администрации никто мать не контролировал. И никто не обязывал ее ежеминутно двигаться. Матери нравилась эта «малая вольность», она чувствовала, что люди в конторе видели в ней человека, а не рабочую-мигрантку из сельской местности[34].

С течением времени мать освоилась на новом месте и в свободные минуты стала обращать внимание на разнообразные явления конторского мира.

Так, прежде мать была уверена в праздности госслужащих. В ее представлениях заниматься госслужбой могли лишь работники особо смышленые и предприимчивые. Однако здесь молодые люди постоянно трудились над чем-то, будь то расчеты или отчеты, они постоянно носились по коридорам. Бывало и такое, что уборщики уже шли на отдых, а чиновники продолжали работу.

Иногда мать приходила убираться, а сотрудники даже головы в ее сторону не поднимали, словно компьютеры полностью поглотили их. Одна девчушка, у которой ребенку тогда не исполнилось еще и года, пожаловалась матери в уборной, что у нее волосы выпадали клочьями. Девушка была бойкая, хороший работник. Часто мать получала от нее угощения. Мать отнекивалась, но девушка умудрялась всучить ей презенты. Матери также нередко предлагали всякие стоявшие без дела бытовые предметы. Что-то мать выбрасывала в мусор, что-то удавалось продавать на утиль, что-то, вроде цветочных ваз, приносила домой.

Чаще всего матери приходилось вычищать из-под рабочих мест волосы. Она обратила внимание, что чем больше суетилась молодежь, тем больше приходилось выметать из-под столов пучки волос. У некоторых дам под рабочими местами регулярно обнаруживались чуть ли не гнезда.

При всей «вольности» эта работа требовала неукоснительного отбывания положенных часов, а слоняться без дела не по «своим» этажам запрещалось. Чаще всего мать пережидала время в каморке рядом с уборными. Поэтому она постоянно натыкалась на тех, кто захаживал в уборную не по нужде, а по иным делам. Уборная становилась комнатой отдыха.

Глубочайшее впечатление на мать произвела начальница средних лет, которая один раз час с лишним проговорила по телефону с классным руководителем ребенка. Дама так волновалась, что чуть не плакала. Милое дитя вступило в период полового созревания и позволяло себе бунтовать и никого не слушаться, предпочитая посвящать все время компьютерным играм. Мама же хотела, чтобы ребенок прилежно учился и поступил в приличный вуз.

Начальница была высокого роста и с очень мягким характером. Она часто делилась с матерью разными вещами: пачкой масок для лица, одеялом, пакетами с едой, фруктами. И неизменно приговаривала:

– Тетушка, вы не гнушайтесь, это все годное. Вы уж возьмите.

Как тут отказать? Приходилось брать через силу и говорить «спасибо».

Был еще паренек, который частенько бегал в уборную из-за проблем с животом и зависал там по полчаса. Мать все тревожилась, как он успевал при этом справляться с рабочими обязанностями и не навлекал на себя начальственного гнева. Мать изредка позволяла себе отдельные комментарии в адрес этого паренька, который был примерно того же возраста, что и ее сын. На работу с собой паренек каждый день приносил паровую булочку и яйцо. Он был с северо-востока и умудрился сдать экзамены на госслужбу в Шэньчжэне[35]. Паренек всегда был занят, порой он брал сверхурочные по субботам. Мать часто интересовалась его жизнью. Женат ли? Есть ли дети? И узнала, что паренек тот переживал примерно то же самое, что ее дочь: слишком много работы и тяжелые условия жизни в Шэньчжэне. Паренек поделился с матерью, что его родители тоже были уборщиками, отчего мать прониклась к нему еще большим расположением.

В работе по уборке конторы было немало моментов, доставлявших головную боль. Вверенные матери два этажа вроде бы соседствовали друг с другом, но в корне различались по отношению к чистоте. На верхнем этаже люди обожали порядок, а вот на нижнем явно пренебрегали им. Каждый день в 15:00 мать с большим мусорным мешком обходила все здание, и мусора с первого этажа зачастую набиралось вдвое больше, чем со второго. Кто-то с первого этажа, съев фрукты, закидывал завернутые в салфетки косточки в мусорную корзину, а кто-то бросал мусор прямо на пол.

Мать до сих пор помнит офис, в котором работало шесть девчушек. В какое бы время она не заходила к ним, мусорные корзины оказывались полны до верха контейнерами из-под еды, чайной заваркой и салфетками. Мать как-то не преминула тактично поинтересоваться у них, не раздобыть ли им ведро побольше.

Было и такое: мать пошла в один кабинет собирать мусор, долго стучалась, но никто не открывал. Наконец, дверь чуть-чуть приоткрылась, показавшаяся голова прошептала:

– Тетушка, вы бы попозже вернулись!

Оказалось, что там варили рис в горшочках прямо на полу. Разумеется, что после этих кулинарных ухищрений осталась та еще груда мусора.

В другой раз мать убиралась под столом у какой-то девушки. Рядом лежали картонные коробки. Мать спросила девушку, можно ли их выкинуть. Девушка сказала, что да, можно. Мать выставила коробки у лифта, а сама пошла прибираться на первом этаже. Хотела выкинуть их по возвращении. Вскоре матери позвонили из администрации с вопросом, не забирала ли она посылки от службы экспресс-доставки. Мать немного смутилась, ведь она ничего такого не брала, и только заверила, что, испросив разрешения, взяла пустые коробки рядом со столом. Девушка, впрочем, не стала настаивать. Через некоторое время мать все-таки заключила, что такие расспросы были оскорбительны по отношению к ней. Сомнения в свой адрес она воспринимала всерьез. Пришла в кабинет к той девушке, встала, опершись о дверную притолоку, и тихонько сказала:

– Красавица (мать приучилась так обращаться к малознакомым женщинам после переезда в Шэньчжэнь), отыскались ли посылочки?

Девушка сразу заявила, что это она по невнимательности заставила их другими вещами на столе. Мать пояснила, что просто так чужие вещи не берет. И потом каждый раз, когда прибиралась в том кабинете, чувствовала, что девушке все еще немного совестно. И мать тоже ощущала неловкость.

Мать больше всего боялась, что люди, которых она обслуживала, позвонят начальству. Прямо как доставщики еды, которые страшатся плохого отзыва. Если она и делала что-то не так, то надеялась, что ее отыщут и скажут напрямую. Ведь она всегда была в зоне досягаемости и могла в любой момент прибежать и прибраться. Это же лучше, чем создавать неудобства звонками.

Но, как часто бывает, чем больше чего-то боишься, тем с большей вероятностью оно и приключится. Как-то раз матери вдруг позвонили из администрации. Вроде бы какой-то мужчина связался с ними и сказал, что у него грязно и нужно прибраться. Мать пошла. Оказалось, что это сам сотрудник, придя с дождя, наследил под столом. Да и «наследил» – сильно сказано, оставил какие-то мелкие кусочки глины, которые можно вытереть салфеткой. А парень все равно позвонил наверх. Мать все никак не могла понять, к чему из-за такого плевого дела тревожить начальство. Про себя она немного разозлилась, но сдержалась и прошлась шваброй по полу. Прибралась и говорит тому пареньку:

– Красавчик (это обращение мать также почерпнула в Шэньчжэне), когда в следующий раз у тебя будет грязный пол, можешь прямо сразу подойти ко мне. Если я не в коридоре, то точно где-нибудь в кабинетах. Несколько шагов – и всё! – говоря так, мать изо всех сил старалась улыбаться.

По табличкам на дверях мать понимала, люди каких должностей сидят за ними. Она познакомилась с самыми разными «начальниками». И это не обязательно были именно начальники, мать просто всех их так называла. Был, например, один такой «начальник», на вид очень моложавый, худенький. Родом он был из Юньнани. На второй день после новогодних праздников мать получила от него красный конверт с 20 юанями. Для матери это был первый счастливый конверт, полученный в Гуандуне. Потом за работой мать, как бы между прочим, поближе познакомилась с парнем. «Начальник» очень любил чистоту, и в мусорной корзине у него валялись разве что черновики. И каждый раз, когда мать являлась к нему прибраться, «начальник» ей говорил:

– У меня нечего убирать, тетушка.

Каждого нового служащего водил по офису именно этот «начальник». Помогал людям обустроиться на новом месте.

В одну из апрельских суббот «начальник» один вышел работать сверхурочно. Мать убиралась в коридоре. Там он ее и заприметил.

– Тетушка, а сегодня же суббота, что же вы здесь делаете?

– Как, и вы сегодня на работе, начальник?

– Дела, вот я и пришел сегодня. Два часа поработаю и пойду домой, – сказав это, «начальник» развернулся, вернулся к себе и вскоре появился с красным конвертом для матери. – Тетушка, вот вам, а то мы вас утомляем сильно.

– Начальник, не надо, это же моя работа, и я вам ничего не могу дать взамен.

Однако «начальник» настаивал, и матери нельзя было отказаться. Он, вероятно, принял мать за незадачливую старушку, которая, не имея средств за душой для выхода на пенсию, перебивалась в Шэньчжэне. Хотя в какой-то мере так оно и было.

– Спасибо вам за конверт.

За все время работы, которая съела большую часть ее жизни, матери никогда не оказывали такого почета. «Какой хороший человек», подумала про себя мать, принимая красный конверт с чувством признательности и стыда. В уме она сделала пометку, что она сильно обязана этому «начальнику».

Через какое-то время мать стала замечать, что дочь «начальника» частенько приходила к нему в кабинет во второй половине дня и сидела за уроками. Как-то раз по возвращении с работы мать сказала мне, что хочет подарить девочке прибереженную дома баночку с юньнаньскими грецкими орехами. Я полюбопытствовала, когда это мать успела завести друзей в администрации. А мать и сказала, что дочь «начальника» в последнее время делала уроки у отца в офисе, вот она и решила ответить добром на добро. Может, ребенку будет в радость пощелкать орешки.

На второй день мать пришла прибираться к «начальнику» и увидела там дочурку. Сразу достала баночку. «Начальник» сначала отказывался. Мать же заверяла его, что просто хотела порадовать девочку угощением. И тогда «начальник» принял подарок:

– Спасибо вам, тетушка, за внимание.

И даже после этого мать все равно чувствовала себя в долгу перед «начальником». Совестливо было ей без причины и повода получать от другого человека деньги в подарок. Такие у матери представления о морали: нельзя быть в долгу у других.

Был еще «начальник» родом из Гуандуна. К нему постоянно приходили люди решать разные вопросы. «Начальнику» было лет за пятьдесят. Худой, приятной наружности и улыбчивый. Мать утверждала, что он лицом уродился чиновником. Когда мать ходила к нему прибираться, зачастую в мусорном ведре ничего не было, да и пол был идеально чистый. Иногда при утренней уборке мать заставала «начальника» за протиркой стола, книжных полок и диванчика. Матери только и оставалось, что по возможности придать мусорному ведру еще более опрятный вид.

Как-то раз мать набралась храбрости и поинтересовалась у «начальника», почему в Шэньчжэне такое дорогое жилье. За такие деньги хоть золотые слитки скупай. Мать добавила, что у ее сына была девушка в Гуандуне, но не было денег, чтобы купить квартиру, и это стоило всем нервов. «Начальник» посочувствовал матери и заметил, что не стоит беспокоиться. В Шэньчжэне даже госслужащие не могут приобрести жилье, что уж говорить про обыкновенных тружеников. Мать немного успокоилась. Хоть какое-то утешение.

Матери приходилось натыкаться и на «начальников» с табачной или чайной зависимостью. Был один «начальник», который, похоже, готовился отправиться на пенсию. Он сидел в кабинете один-одинешенек. С компьютера у него не сходила заставка с изумрудными полями и синими небесами. Иногда «начальник» перебрасывался с матерью парой фраз, пока она убиралась. У «начальника» имелась большущая трубка, а на столе и полу вечно обнаруживались остатки табачных листьев и пепел. К тому же он обожал пить чай, так что в мусорном ведре всегда валялись мокрые чайные листья, от которых на всем содержимом оставался узорчатый налет. Матери «начальник» заявил со смехом, что ему скоро на покой уходить. Большой образованностью он никогда не отличался, свезло просто по молодости попасть по разнарядке в контору. Так и просидел на одном месте всю жизнь. Особых дел у него вроде бы не оставалось. Только часто захаживали к нему на подпись с бумагами.

У матери от этих «начальников» остались недурные впечатления. Они отличались от тех грозных и непримиримых руководителей, которые жили у нее в голове. Во время одного разговора я спросила у матери, что она в целом вынесла от работы с госслужащими. Мать заметила, что так ни разу не встретила ни одну беременную молодую особу. И еще:

– Толстяков среди них нет. Все они были радушные и уж точно не дурные.

Провинцию Гуандун, в особенности Шэньчжэнь и Гуанчжоу, считают несказанно богатым краем. Особенно любят рассуждать о том, что если у уборщика в Шэньчжэне и Гуанчжоу увидишь за поясом связку увесистых ключей, то, значит, перед тобой не простой уборщик, а сверхуспешный домовладелец. И гребут они неприметно большие деньги. Вот на таких историях и строится слава Гуандуна как процветающего места. По факту же коллеги матери по работе в администрации в большинстве своем совмещали несколько постов. И если вам случаем привидится такая «богатая» уборщица, то знайте, что до богатства ей предстоит продержаться в Шэньчжэне еще ой как долго.

Была одна тетушка с Юньнани, старше матери на пару лет. Она каждый день выходила на три разных работы: в семь утра – в администрацию, где убирала кабинеты; в полуденный перерыв – приходила на квартиру к одному семейству как домоправительница; в шесть вечера – в близлежащую компанию, где ей предстояло приготовить ужин на более чем десять человек. В сумме тетушка эта имела в месяц 10 000 юаней с хвостиком. Дама прожила в Шэньчжэне около десяти с лишним лет, имела социальные льготы, так что после 60 лет могла рассчитывать на пенсию. За несколько лет до того тетушка стала бабушкой. Односельчане одного с ней возраста обычно предпочитали возвращаться домой, чтобы присматривать за внуками, но эта дама не захотела. Зато каждый месяц направляла сыну 2000 юаней, чтобы тот оплачивал внуку няню.

Большая часть зарплаты тетушки уходила на поддержку детей. Часть она откладывала. Еще она арендовала вместе с земляками жилье в окрестном микрорайоне. Приходилось в месяц выкладывать где-то 1000 юаней. У юньнаньской тетушки была присказка, в которой я узнаю многое от матери:

– Под старость надо зарабатывать немного денег на себя, детям особо помочь вряд ли сможешь. Но и быть им обузой нельзя.

За три года маминой работы в Шэньчжэне юньнаньская тетушка – единственная из всех знакомых, кто получил в Шэньчжэне соцстраховку, она могла надеяться на пенсию по старости.

Руководившему уборщиками почтенному Яо было уже 58 лет. Он один из своей семьи трудился в Шэньчжэне. Жена его осталась в Хубэе, занималась детьми. На их попечении еще находилась мать старше 80 лет. Над Яо часто подтрунивали и даже насмехались, потому что он был добряком, но Яо не серчал. Общий вывод уборщиков: Яо – хороший человек.

Мать полагала, что почтенный Яо был исключительно компетентным управляющим. Иногда даже трудно было принять его за управляющего. Он никогда не позволял себе отлынивать. Если не хватало рук, то Яо самолично брался за дела, чтобы немного заработать сверху. Частично от того, что он с утра до вечера в поте лица зарабатывал деньги, у Яо просто не оставалось сил руководить кем-либо, кроме самого себя. А потому каждое утро, когда все фиксировали приход по карточкам учета рабочего времени, получали задания на день и разбредались по постам. В сущности, никто больше не тревожил уборщиков и не предлагал им дополнительной работы. Начальство конторы также крайне редко доставляло уборщикам головную боль. На каждой планерке с утра звучало:

– Спасибо всем за работу. Постараемся сделать все от нас зависящее, чтобы ваши старания были отмечены достойным вознаграждением, если вы всё исполняете точно и четко.

На этой работе мать почувствовала, что ей доверяют.

В сравнении с другими уборщиками мать открыто демонстрировала энтузиазм и понимание того, что ей очень повезло с работой. Она жила со мной, я покрывала ее основные каждодневные расходы, так что мать могла все зарабатываемые на уборке деньги направлять на то, к чему лежала ее душа – заначку на старость.

Уже потом я поняла, что даже при наличии официальных выходных дней набирать людей на уборку в конторе было проблематично. Прежде всего потому, что уборщикам не предоставляли питание и жилье. Кроме того, больше отпускных – меньше денег. Большинство решившихся заниматься уборкой пожилых людей в первую очередь беспокоятся о том, сколько им заплатят, а во вторую – предоставят ли жилье. В отсутствие детей, которые готовы поддержать их, они никак не могут потянуть аренду в Шэньчжэне. Некоторые уборщики при администрации взяли на себя подряд по поддержанию чистоты в столовой. И после того как все штатные сотрудники покидали обеденный зал, уборщики могли вдоволь питаться там три раза в день.

Чистил площадки перед зданием администрации самый молодой уборщик. На вид ему можно было дать лет 30. Парень этот вечно бормотал, бубнил что-то невнятное и, опустив голову, погружался в работу. Только упадет на площадь листочек или бумажка – парень сразу подскочит и уберет их, словно у него ОКР. Матери позже рассказали, что его с собой в Шэньчжэнь взяли земляки. И, вероятно, у парня действительно было что-то вроде аутизма. В родных местах работу он найти не мог.

Шэньчжэнь можно назвать городом на пяти озерах и четырех морях. Сюда стекаются работники со всех концов страны. Так что по отношению к новым людям здесь есть понимание. Уборщики и чистильщики, приехавшие на заработки, не могли найти в родных краях источника дохода. Вот таких людей Шэньчжэнь и вбирает в себя.

Весь пригодный к переработке мусор не выкидывали просто так, а сортировали поэтажно и затем перенаправляли на склад на -3 этаже. Собранный мусор утилизировали раз в месяц. А все полученные от переработки деньги распределяли между уборщиками. В среднем каждый месяц уборщики от продажи утиля получали сверх зарплаты по 150 юаней на каждого. Матери это казалось справедливым, и она чувствовала, что во всех управленческих решениях в конторе было много здравого смысла. Не так было в ТЦ, где штрафовали даже за гофрокартон.

Именно возя туда-сюда мусор, мать познакомилась с дядюшкой, которого звали малым Шанем. Шань отвечал за уборку центра досуга, где госслужащие могли отдыхать. Это было помещение площадью не менее 1000 с лишним квадратных метров. Здесь имелись фитнес-зал, библиотека и кофейные аппараты. Там было не много посетителей, так что Шань преимущественно мыл полы и протирал столы, стекла и стены. Не особо пыльная работенка. У Шаня за день едва набирался один мусорный мешок. Иногда Шань помогал администратору центра расставлять книги на полках или вешать на стены фотографии в рамках. На тренировки и занятия в центр приходили лишь несколько уже вышедших на пенсию, но все еще сохранивших кабинеты в администрации, «начальников». Они являлись спозаранку, бегали, упражнялись в тайцзицюань, иногда пели в хоре. По субботам в центр часто приходили женщины средних лет с детишками и ковриками для йоги наперевес. Ребятишки читали, а дамы занимались йогой. Был еще «начальник», который каждую среду в обязательном порядке приносил с собой тюфяк, который у него дома и во время загородных прогулок основательно пачкался, и просил Шаня почистить его. После чистки надлежало отправить фото, чтобы «начальник» удостоверился, что все сделано как надо. Так получилось, что Шань несколько раз не отправлял фото, и «начальник» перестал просить его об этом.

– Стирка и чистка – плевое же дело, как тут можно не доверять, что сделают хорошо? – недоумевал Шань.

В центре досуга было установлено два кофейных аппарата, которые каждый день прочищал специально приходивший молодой человек, получавший в месяц 5000 с лишним юаней. Малой Шань предполагал, что и с такой работенкой можно жить недурно. При этом сам Шань не осмеливался подступаться к «умным» кофемашинам. Слышал он от охранника, что аппаратура импортная и дорогущая. Если бы Шань ее поломал, то выплатить компенсацию ему было бы не под силу. Мастер по кофемашинам был приветливым и даже как-то предложил Шаню попробовать кофе. Молодой человек показал, как заварить латте.

– Немного вяжет, – последовал вердикт.

Однако после дегустации Шань больше не подходил к кофейным аппаратам. Для Шаня это стала первая проба кофе в жизни. Молодой человек каждый раз вычищал из аппаратов по полведерка кофейной гущи. Мелкая масса цвета ствола пальмы испускала густой аромат. Паренек сказал Шаню, что кофейная гуща – отличное удобрение для растений. Тогда Шань переложил отбросы в пластиковый пакет и спрятал в холщовый мешок. Позже Шань принес гущу в съемную квартиру дочери и подсыпал ее в горшки на балконе, в которых росли чайные розы. И бутоны пышно зацвели. Шань уверял, что они пахли кофе.

Когда не хватало рабочих рук, малой Шань в полуденный и вечерний перерывы выходил на уборку столовой. Обычно все сводилось к протиранию пола. За уборку столовой сверхурочных не полагалось, но можно было бесплатно отведать все то же, что ели госслужащие. Ассортимент был богатый. У госслужащих в месяц предусмотрено на еду 900 с лишним юаней, причем за каждый подход можно съесть сколько хочешь. Накладываешь много или мало – как душе угодно. И Шань отмечал, что госслужащие не так уж много едят, практически не потребляют мяса, а предпочитают овощи, сладкий картофель, кукурузу, тыкву и прочую растительность. Шань полагал, что работа в обмен на еду – это экономия и денег, и времени, которое обычно тратишь на возню с готовкой. Так что он безо всяких колебаний выходил на подработки в столовую. Шань, которому в том году уже исполнился 61 год, до того как перебраться в Шэньчжэнь, работал на стройплощадках. Возводил он дома и наблюдал за тем, как росла цена за один квадратный метр – от нескольких тысяч до нескольких сотен тысяч юаней. Так продолжалось вплоть до того дня, пока он однажды, стоя на стальных опорах, не почувствовал, что у него кружится голова. Едва удержавшись от того, чтобы прямо там не рухнуть, Шань понял, что больше ему заниматься этим делом нельзя. Надо было подыскивать работенку поспокойнее. К тому же никто Шаня особенно и не задерживал на стройплощадке. Перебрался он тогда в Шэньчжэнь при содействии устроившейся здесь на работу дочери. Гуандунская кухня на вкус казалась Шаню очень сладкой. Сахар был во всем, даже в булочки маньтоу подсыпали сахарку. И Шань мог только надеяться, что такая сладкая жизнь продолжится еще много дней.

По прошествии нескольких месяцев, после того как мать устроилась в контору, почтенного Яо начальство перевело на новую должность: заведующим клининговой службой на одном из производств в Хуацянбэй[36]. Яо предложил матери перейти вместе с ним. Такая ситуация может возникнуть в любой организации, но смена руководства вовсе не значит, что сотрудники должны отправляться вслед за заведующим. Вот мать и посчитала, что в конторе работать удобнее, и осталась там. С ее слов, не раз бывало так, что начальство при обходе хвалило ее за то, как тщательно все убрано, отчего на душе у матери становилось тепло. Даже без прибавок к зарплате матери хватало того, что ее усилия оцениваются по достоинству. Одобрение для нее крайне важно.

Перед лицом нестабильной ситуации мать не раз говорила мне, что работу в конторе считает почетной: к ней относились с уважением, и она познакомилась со многими добросердечными людьми. И мать работала добросовестно, желая, чтобы так продолжалось и дальше.

Однако далеко не все складывалось так, как хотелось бы моей матери – вопреки ее постоянным утверждениям, что вся жизнь у нее распланирована, и она всегда придумает, как выкрутиться из сложной ситуации.

Весной 2021 года нам стало известно о тяжелой болезни тети со стороны отца. Начиная с апреля того года все наши семейные дела были омрачены ухудшением ее состояния. Возвращаясь домой после смены, мать первым делом устраивала видеозвонки с тетей. Звонила она то с улицы, то с крыши, то из гостиной, то с балкона, то из своей комнаты. Много о чем переговорили мать и тетя через экранчик.

Быстро время пробежало, и наступил июль. Тетя уже ничего не могла есть и угасала изо дня в день – прямо у нас на глазах. Мать места себе не находила. Сердце у нее «обломалось через колено». Люди с юга Шэньси «обломом» называют следующее: берешь надколотое полено, упираешь его в колено и ломаешь обеими руками. Операция эта, долгая, болезненная и томительная, всегда заканчивается упадком духа. Это как пытаться порвать струну. Долго приходиться ее растягивать, прежде чем она лопнет.

Встал вопрос, стоит ли родителям возвращаться домой. Они решили уехать 12 июля. Я купила им билеты на прямой поезд до уездного центра.

День до отъезда выпал на воскресенье, и мы с матерью пошли прогуляться по Хуацянбэю. Сели передохнуть на скамеечку у дороги, и тут мать заявила, что, со слов почтенного Яо, он устроился главой клининговой службы при одной из фабрик электроники где-то неподалеку. Я предложила ей позвонить Яо, вдруг получится встретиться и пообедать вместе. Набрали Яо. Мать с ним немного поговорила, прикрыла трубку рукой и сообщила мне, что Яо в тот день ушел пораньше с работы и уже вернулся домой, предложил пересечься в следующий раз, когда он будет у нас на Сянмиху. Она немного расстроилась.

Родители отбыли в назначенное время. По дороге на вокзал мать то говорила, что хотела бы, чтобы тетя поскорее выздоровела и жила себе здоровенькой и счастливой, то заявляла, что надо бы заранее «подготовить вещички», прикупить гроб посолиднее на ватной подкладке да озаботиться тем, чтобы у дочери тети нашлось что-то приличное из одежды. Мать ударилась в воспоминания о том, как раньше нас оставляли родным и какой раздрай и надрыв был всякий раз.

По прошествии двадцати пяти часов родители добрались до маленького уездного центра у южного подножия Циньлина. Прошел лишь год, а они уже вернулись домой.

Мать прямо с поезда отправилась к тете в больницу. Раковые клетки уже успели распространиться по всему телу. От боли тетя вся съежилась, то и дело громко вскрикивала и ничего перед собой не видела. Она схватила мать за руку и нащупала серебряный браслет, который остался у той от бабушки. Только по нему она признала, кто к ней пришел. Плача, тетя спросила:

– Сестрица Чуньсян, что же ты с Шэньчжэня вернулась? Как себе работу теперь найдешь?

Мать попросила у нового начальника уборщиков отпуск на две недели, но заведомо понимала, что поездка может стоить ей работы. В родных местах мать теперь жила на несколько домов, бегая из больницы домой и обратно.

В действительности мать решилась вернуться в родные края не только ради того, чтобы проводить тетю по отцу в последний путь, но и чтобы повидать старшую сестру – мою старшую тетушку по матери. В то время ей сделали операцию после кровоизлияния в мозг, и она восстанавливалась в больнице традиционной медицины уездного центра. Мать каждый день курсировала на автобусе между клиниками. Повидала папину сестру – поехала к собственной, повидала собственную – поехала к папиной. Все ноги она себе стаптывала за день походов по больницам. Все ради того, чтобы привезти тетушкам передачку, посидеть рядом и поговорить с ними.

В Вичате постоянно маячили сообщения с работы, от которых у матери сжималось сердце. Даже когда она обнимала папину сестру, ее не оставляли назойливые мысли о том, как бы вернуться в Шэньчжэнь и приняться за работу. По факту же обстоятельства складывались так, что тетушке с каждым днем становилось хуже. Она принимала болеутоляющее и засыпала. Часто при виде этого мать вместе с другими родственниками тихонько плакала.

После месяца такого лечения больница отказалась держать тетю. А у той как раз скоро день рождения. Тетю взяли к себе домой жившие в уездном центре дети. Вся семья понимала, что это означало.

Каждый день под вечер у тетушки начинался бред. Она выкрикивала имена давно почивших родных и близких. Сознание было спутанным, ей казалось, что те что-то кричат.

– Чего они все кричат? Зовут прошвырнуться в город… Эй! Эй! Иду, иду… – отвечала она взволнованно и вскоре проваливалась в глубокий сон.

Справили тетушкин 54-й день рождения. Она совсем усохла. Больше ничего уже не говорила. Вечером 7 августа мать просидела с тетушкой далеко за полночь, держа ее за руку и наблюдая за тем, как по капле из нее утекает жизнь.

8 августа 2021 года тетушка по отцу оставила этот мир. Тот день был также отмечен завершением Олимпийских игр в Токио. Следуя ее прижизненной просьбе, родственники собрались вокруг тетушки, заключили ее в объятия и перевезли из уездного центра обратно, в прежний дом в горах уезда Шаншань – туда, где она родилась, выросла, вышла замуж, родила детей. Оттуда же она стала ездить на заработки, переживая многие невзгоды. И вот вернулась к истокам.

Пока родители разбирались с похоронами тетушки, начальник клининговой службы при администрации сообщил матери, что ей нашли замену. Что поделаешь? Мать потеряла работу в конторе. Вместе с отцом она вернулась в деревенский дом, где давно никто не жил, и пробыла там более месяца. Было у нее одно важное дело.

Возможно, кончина тетушки заставила моих родителей осознать, что над их поколением нависла смерть. По окончании похоронных дел они решились, по настоянию матери, воспользоваться образовавшимся свободным временем и тем, что 70-летний деревенский столяр пока еще мог делать свое дело, и заказали себе гробы. Нашего мнения с братом никто не спросил. Они упорно взялись за выполнение плана. Настанет и для них день, когда жизнь подойдет к концу. Надо заранее все приготовить к тому, чтобы упокоиться у оставленного предками в наследство жилища, схорониться там, где родились. Весь этот план родители называли «заготовкой мебели».

Мать рьяно взялась за то, чтобы убедить нас в насущности проекта. Например, она заявляла мне, что дед, ее отец, еще в 50 лет заготовил под себя «большую мебель», а дожил до 88! А бабушка все подготовила еще в 60 с чем-то, упокоившись только в 76 лет. Так что всё, считай, в порядке вещей.

Цветы, прежде чем распуститься, проходят сквозь бури и дожди. Вот и жизнь человека стремится к конечной разлуке[37]. Мать посылала мне видеоотчеты о том, как идут работы. Эти сообщения лились на меня каждый день нескончаемым потоком. Через неделю все было закончено. И мать ощутила уныние и пустоту:

– Все-таки нет смысла в человеческой жизни. Оттрудился век – и все равно готовишь под исход один и тот же ящичек.

Папина сестра была тем человеком, кому мать доверяла больше всех. Каждый раз перед отбытием на чужбину мать именно ей передавала ключи от нашего дома и просила присматривать за садиком. Мать и тетушка устроили брачные дела по «бартеру». Тетя выменяла свое пожизненное счастье на счастье моего отца, а мать выменяла свое счастье на счастье моего шестого дяди. Обе женщины пожертвовали собой ради старших братьев. Одним осенним днем, тридцать два года назад, они сыграли двойную свадьбу. Свадебные кортежи встретились под вековым деревом в центре деревни, и тетя с матерью обменялись украшенными цветами платочками. Вероятно, в то самое мгновение между ними зародилось особое чувство уважения и доверия.

Мать с тетей всегда называли друг друга сестрами. И хотя за два года с момента диагностирования у тети заболевания вплоть до ее ухода из жизни у матери было достаточно времени, чтобы морально подготовиться к неизбежному, все равно ей казалось, что «тот самый» момент настал слишком быстро. В последний раз, когда они разговаривали по видеосвязи по возвращении тети с сеанса химиотерапии, тетушка сообщила матери, что уже не может ходить на дальние расстояния и что наверняка вверенные ее заботам цветы на балконе у нас дома уже завяли без воды, а участок за городом пришел в запустение. По дороге из Шэньчжэня на родину мать провела в поезде целые сутки. Когда же родители вернулись домой из уездной больницы, они, открыв дверь, обнаружили, что цветы не только не засохли, но разрослись пуще прежнего. А хлорофитумы будто взорвались салютом, обвив побегами весь балкон.

«Доля женщин – что у семян»

В октябре на юге Шэньси выдалась особенно хорошая погода с бодряще чистым воздухом. Я воспользовалась каникулами на День образования КНР и съездила на родину.

С тетиными похоронами и устройством «мебели» для себя уже было покончено. Родители, приведя в порядок старый дом, вернулись из деревни в уездный центр. А я, повидав родных, собиралась снова забрать родителей в Шэньчжэнь.

Покуда родители были в Шэньчжэне, я особенно ясно ощутила, что мать оккупировала мое и без того скромное пространство. Весь подобранный «мусор» она совала под кровать. Кухню заполонили всевозможные кувшинчики и баночки. Разделочные доски и кухонные ножи то и дело меняли местоположение. На входе в гостиную вечно виднелись отпечатки ног и витал непонятно откуда взявшийся запах пота…

Когда родители уехали, я снова устроила все по своему укладу: прибрала в комнатах, закинула в стиральную машину все пододеяльники и простыни, которыми пользовалась мать, выложила на крышу и просушила на солнце одеяла, рассортировала «мусор» из-под кровати, поставила разделочные доски у кухонной раковины, чтобы они всегда были под рукой. Квартирка снова приняла уютный для меня вид.

Со времени отъезда матери проходило все больше времени, испарились и следы, и запахи, которые свидетельствовали о ее присутствии в гостиной. Тут я поняла, что сильно соскучилась по матери. И осознала, как много всего она делала ради меня. Я каждый день названивала матери по несколько раз, спрашивала, как тетя, уточняла, чем они занимаются. Иногда матери казалось, что я попусту трачу деньги на звонки, и, теряя терпение, она прерывала разговор на полуслове. Стала она частенько «забывать» телефон. Или просто не брала трубку.

Так она, правда, делала и в Шэньчжэне: выходила без телефона, иногда – за покупками, иногда – на крышу. И я приходила в ярость, когда, набрав ее, слышала вибрирующий у нее на кровати телефон. Когда мать возвращалась домой, я устраивала ей допросы с пристрастием:

– Ну чего же ты телефон не берешь с собой? А если что-нибудь случится? Почему в Вичат не пишешь, что уходишь? На улицах же полно народу и машин! Никто и не узнает, если с тобой что-то приключится!

Мать же с полным сознанием правоты заявляла:

– Да к чему везде носиться с телефоном? Ты боишься, что меня собьет машина или кто-то обманет? Что со мной случится? Два светофора прошла – и всего-то! У нас, мамаш с деревни, глаза поболе вашего видят!

Не прошло и нескольких дней, как мать, по заведенной привычке, «забыла» телефон на кровати и пошла по делам. Чего я боялась? Нежданных новостей. Когда родители были в Шэньчжэне, я, вернувшись домой, сначала громко звала «Мама!», чтобы убедиться, что она дома.

Незадолго до того как я заканчивала работу, мать мне кидала в Вичат сообщение:

– Возвращаешься? Кушать будешь?

Если я возвращалась, то мать не упускала возможности приготовить мне ужин и дожидалась меня. И потом разглядывала меня с нетерпением, наконец, задавала долгожданный вопрос:

– Ну как? Вкусно?

Мать явно ожидала положительную реакцию. И если ответ отрицательный, то на лице читалось разочарование. Дочь вроде бы не имеет права говорить матери, что та как-то не так готовит, но я всегда прямо заявляла:

– Слишком остро.

Или:

– Солоновато.

И в следующий раз мать слегка меняла рецептуру и нерешительно спрашивала:

– Не слишком солоно?

До того как вернуться в уездный центр, мать провела у нас на кухне под звон и дребезжание посуды целый день, налепила несколько сотен пельмешек и убрала их в морозилку.

Был период, когда у меня было что-то неладное с сердцем. Положили меня на кушетку, врач дал мне мячик и сказал, что я могу его сжать, если будет совсем невмоготу. Но посоветовал по возможности не двигаться. Меня впихнули в компьютерный томограф, и уши мои заполонили команды:

– Вдох! Выдох! Не дышите! Вдох! Выдох! Не дышите.

Я выполняла все как просили. В промежутках между распоряжениями фоном урчал томограф:

– Врум… Врум-вум…

Интервалы между командами были то долгими, то короткими, я насчитала их около двадцати. Голова кружилась, были позывы рвоты. А сам аппарат был чисто-белый, как и свет, который рассекал из стороны в сторону тоннель, куда меня положили. Лежа в томографе, я задумалась о смерти.

После моего похода к врачу мать стала особенно напряженной. Каждый день она контролировала, как я принимала лекарства, и еще подогревала для меня традиционное снадобье. Каждый день начинался с ее вопроса:

– Сегодня получше?

С учетом больших объемов работы я сначала думала, что труд матери гораздо более изнурительный, чем мой. А по факту мы обе занимаемся, в сущности, одной рутиной. Мне тоже сложно оторваться от работы.

Когда в детстве я видела, что мать собирается уходить из дома, я липла к ней. Иногда это срабатывало, и она меня брала с собой. А иногда нет. Я играла и мечтала о том, чтобы она поскорее вернулась. Если отсутствие затягивалось, то я тревожилась, меня раздирали противоречия – «сердце металось, как обезьянка, а мысли скакали, будто кони». И тогда я садилась у порога и принималась ждать ее. Прошло тридцать лет, а я так же тревожусь, как и в те годы.

Многие мои вещи мать перевезла из деревенского дома в уездный. Были там, среди прочего, ранцы, с которыми я ходила в детстве, шапочки и сережки, которые я носила когда-то, исписанные блокноты, пачки писем и открыток, тетрадки… Мать, считай, стала архивариусом моей жизни. И все, что мы вместе с ней пережили, она помнила: вот вышитая крестиком и подаренная мне надпись «Мир в семье – к успеху во всех делах», вот четыре пары холщовых ботиков на многослойной подошве с головами тигрят – защитников детей, а вот вручную связанные четыре пары носков и четыре шапочки с кроличьими ушками. Все это мать смастерила в тот год, когда смогла выкроить свободное время между походами в больницу и лечением ноги.

Близким я всегда говорила, что забираю мать лишь потому, что хочу уберечь ее от грядущей морозной зимы, из-за которой у нее могут случиться приступы ревматизма. На самом же деле чем дольше я жила с матерью вместе, тем больше мне не хватало ее. В некоторой степени можно сказать, что мое приглашение матери в Шэньчжэнь служило моим же корыстным целям.

«Смерть человека подобна отправлению в дальнее странствие. Человек всегда наведывается в сердца живых» [38]. После кончины тетя часто навещала мать в снах. А мать пересказывала мне увиденное. В сновидениях тетя появлялась на пике болезни. Одета она была в пальто акварельно-розового цвета – символа нежности и уюта, голова перевязана лентой, из-под которой выбивались мокрые от пота волосы. Тетя приходила прямо в администрацию, где работала мать, и распахивала двери. За окном Шэньчжэнь накрывало дождем, мостовые блестели как зеркало.

Во сне мать заговаривала с тетушкой:

– Что случилось, сестрица Сяньлань (так тетю звали при жизни)? Как это ты сумела добраться сюда? Зачем ты ко мне наведалась?

Тетя ничего не отвечала.

– Я нутром чуяла, что ее привела болезнь. А то как бы она иначе смогла прийти? Как бы добралась до Шэньчжэня? Тревожилась я за нее, боялась, как бы она не упала. Хотела поддержать ее. Протянула к ней руки – и проснулась.

Мать еще припоминала многое, связанное с тетушкой.

Узнав, что место в конторе она потеряла, мать, конечно, расстроилась. Но что тут сделаешь? Надо же было достойно проводить тетю в последний путь, ведь с юности они поддерживали друг друга, делили поровну радости и горести.

Все разговоры, возникающие между нами, когда родители были дома, вертелись вокруг тетиного рака и смерти.

Шестой дядя со стороны матери старался скрывать свое горе. Он продолжал отпускать шуточки во время совместных обедов, но как только беседа заходила о каких-то событиях из жизни тети, он начинал рыдать.

За то время, пока тетя ездила на химотерапию в уездный центр, она умудрилась создать пышно цветущий сад. И еще поддерживала дом в абсолютной чистоте. Шестой дядя тоже не хотел зря тратить время, проедать запасы и обременять детей. В последние два года жизни тети он периодически работал на стройплощадке в Сиане. Ведь лекарства и лечение… все это недешево. Шестому дяде на тот момент было 58 лет. Он использовал любую возможность заработать – ведь по достижении 60-летнего возраста на него распространится «Акт об освобождении и возвращении домой»[39]. А стройка – это же 300 с лишним юаней в день! Таких денег он больше нигде не мог заработать. Перед каждым отъездом из дома шестой дядя оставлял тете продукты, набивая холодильник под завязку. Возвращался он, проводил несколько дней с тетей и снова уезжал на шабашку. Так и жили. На их счастье, неподалеку жило немало родных, а все дети оставались в уездном центре. Последние дни тетя проводила не в полном одиночестве. Когда шестой дядя возвращался домой, она, превозмогая боль и слабость во всем теле, готовила ему обед. И в этот раз тетя встретила его домашними пельменями.

Как и любая супружеская пара, сочетавшаяся браком в нашей деревне вследствие стечения всевозможных обстоятельств, тетя и дядя всю жизнь провели в ссорах, но ни разу даже не заговаривали о расставании.

Как описать жизненный путь тети? Если говорить откровенно, то это была жизнь в стесненных условиях, жизнь, в которой тяжелый труд компенсировал невзгоды. 54 года она жила ради других: ради мужа, ради детей. Даже браком тетя сочеталась из уважения к мнению родителей, к тому же – с парнем из той же деревни.

Слово «заработки» предопределило всю ее жизнь, стало неизбежной судьбой, назначенной свыше. В первый раз тетя отправилась на заработки за пределы родного края с подачи моей матери. Для нее все началось в тот момент, когда в деревне Цяньцзяпин, в нескольких десятках километров от нас, обнаружили большие запасы ванадия. Когда я ходила в среднюю школу высшей ступени, там работали многие из нашей деревни. Требовались рабочие руки для строительства мастерских и разработки руды.

Вот отец и мать стали работать там вместе. Мать на стройплощадке готовила еду для рабочих, поначалу получала 1000 юаней в месяц, потом зарплату подняли до 1100 юаней. Отец на прииске строил колодец и стены. Поначалу ему платили по 70 юаней в день, через какое-то время – по 100 юаней в день. Деньги за работу выплачивались поденно. Работал – получил, не работал – остался ни с чем. От рабочих ожидали десятичасовой работы в день – с утра до вечера.

Родители устроили при деревенском доме огород, так что им часто приходилось брать отгулы. Был как-то год, когда они целый месяц потратили на сбор урожая одного лишь картофеля. Так же было заведено и в доме тети.

На летних каникулах в последнем классе средней школы я как-то провела несколько недель на месторождении. Мы с матерью поселились во временном бараке и каждый день кашеварили на двадцать с лишним рабочих. Мать вставала в четыре утра, дел было так много, что ложилась спать уже глубокой ночью. Работала от зари до зари. Ее обязанности включали учет и экономию имевшегося у начальства продовольствия. При этом нужно было досыта и вовремя накормить рабочих, чтобы те могли выполнять тяжелую физическую работу.

Из маминых коронных блюд особой популярностью пользовались лапша с рубленым мясом, пампушки на пару и отварной рис. Условия на площадке были примитивными: большущий котел и очаг. Каждый раз для замеса теста приходилось обходиться двумя огромными тазами. К счастью, мать была энергичной и находчивой. С рабочими она быстро нашла общий язык, а те часто нахваливали мамину стряпню. Возможно, из-за привычки готовить на большую компанию, после того как мать перестала работать на стройке и стала готовить дома, она часто пересаливала еду.

Мать трудилась с такой отдачей, что не замечала дочь. Криком она подзывала меня и отсылала прочь. Была я у нее девочкой на побегушках. Рабочие были людьми радушными, многие, как и я, собирались получать высшее образование. Мать постоянно знакомила меня с парнями. Книг она не читала и всю жизнь стыдилась этого. Наверное, тот факт, что я поступила в университет, доставлял матери удовольствие и в какой-то мере утешал ее, поскольку собственная жизнь сложилась иначе. В глубине души для матери уже само по себе счастье видеть, что дочь учится и идет по жизни дальше. Это значит, что дочь не разделит участь матери.

Однако та девушка, которой я тогда была, все никак не могла дождаться уведомления о поступлении, мечтала о том, как уже заживет полной жизнью в университете, и не думала о родительских переживаниях. Мне хотелось поскорее приняться за учебу и как можно быстрее покончить с тяжелыми и грязными днями на прииске. Дождавшись, когда и брат ушел на каникулы, я вернулась с ним в старый дом. А родители так и продолжали вкалывать на стройплощадке.

Тот крупный ванадиевый прииск принадлежал одной государственной компании. На официальном сайте мы можем прочитать, что предприятие было основано в 2007 году, располагает уставным капиталом в 324 миллиона юаней, имеет линию мощностью в 2000 тонн/год по производству сверхчистого оксида ванадия, также линию мощностью в 500 тонн/год по производству высококачественного порошкового метаванадата аммония и линию мощностью в 1000 кубометров/год по производству сульфата ванадила и электролитов. Помимо родителей и тети там, на этом широкомасштабном инфраструктурном проекте, с самого 2007 года работали и другие наши родственники.

Первой работой тети на прииске стало приготовление еды. Получала тетушка 50 юаней в день, правда, готовила она только начальству. Штатный повар по личным обстоятельствам взял отгул на месяц и срочно потребовалась замена. Мать сообщила об этом тете, и та согласилась на подработку. Важных и не очень важных начальников насчитывалось десять с небольшим, и у них были сравнительно высокие требования к качеству и скорости приготовления кушаний. Тетушка же наша работала медленно, по характеру была сдержанной, так что подстроиться под работу, где надо было подавать все и сразу, никак не могла. Готовившиеся на пару булочки часто не успевали подойти. Как бы выразилась мать, камушки то были, а не булочки. Через двадцать с чем-то дней вернулся постоянный повар. А тетя, заработав свои 1000 с небольшим юаней, больше никогда не бралась за стряпню.

Горнодобывающая компания переживала бурное развитие. В деньгах нужды не было. Компания собиралась построить не только шахты и предприятие по обработке ванадия, но и дома для рабочих, а заодно отгрохать отдельный административный корпус. Потерявшие работу люди быстро находили себе дело на ванадиевом прииске: возводили стальные опоры, месили штукатурку, красили стены, строили шахты, убирали мусор… Все это на стройплощадке называли «мелкой работой». Женщинам платили в день 80 юаней. Тетя какое-то время позанималась на прииске и «мелкой работой», но потом прослышала, что в Сиане платят больше (100 юаней с небольшим в день), и от компании-подрядчика вместе с шестым дядей поехала на стройплощадку в Сиане.

Мои родители оставались на прииске вплоть до завершения капитального строительства, когда уже стали обходиться без дополнительных рабочих рук. Тогда на прииск призвали студентов вузов. Впрочем, крестьяне из районов, сопряженных с рудником, тоже не остались в накладе: получили компенсацию за сносы домов и вырубку лесов, а заодно и работу. Когда я училась в старших классах средней школы, каждый раз, направляясь на рейсовом автобусе в уездный центр, проезжала мимо месторождения. Я знала каждый дом, каждую дорожку, каждый колодец в тех местах. Иногда встречались односельчане, работающие там, они здоровались со мной. Те годы были полными жизни и надежд – ведь всего один рудник помог многим из окрестных деревень решить насущные вопросы.

Когда тетя и шестой дядя отправились в Сиань, Китай переживал бум недвижимости. Они стали частью потока рабочих-мигрантов, строивших городские высотки. Вместе с опытным подрядчиком ездили из Сианя по близлежащим районам… Они были типичными рабочими-парами, как цыгане из «Ста лет одиночества», они ехали туда, где была работа. Снимали самое дешевое жилье, ели самую простую пищу, потели на стройках, отдавая силы и молодость на возведение каменных джунглей.

После того, как мать оставила рудник, она год трудилась на стройплощадке в районе Бахэ вместе с тетей. Тетя была женщиной молчаливой и совсем не умела готовить на большую компанию, она отличалась гибкостью и худощавостью. И лучше всего тете вместе с шестым дядей удавалось работать на стройплощадке. Понимая друг друга без слов, они носили стальные трубы, покрывали поверхности краской, ставили ограждения… Тетя работала наряду с мужчинами. Забиралась она на большие высоты, иногда – на десятки этажей. Мать такого побаивалась, а вот тете, похоже, это давалось легко.

В тот год бригада, в которой состояли тетя и мать, построила аж тридцать два дома в местечке с поэтичным названием Синъюаньцунь – «Деревня абрикосовых садов». Мать до сих пор помнит цены в тех домах: 4370 юаней за квадратный метр в высотке, 7400 – в районе вилл. Мать знает одну местную семью из четырех человек, которая за снос получила компенсацию в виде четырех квартир, а также несколько миллионов юаней. Даже поговаривали, что в какой-то деревне на выборах секретаря партийной ячейки кандидаты обходили дома с красными конвертами, полными денег. Выкладывали сотни тысяч юаней, а то их бы никто не выбрал.

Мать тогда повидала и толпы людей, ходивших осматривать и покупать жилье с мешками наличных. Прошло десять лет, а мать, вспоминая это, все еще не может поверить, что так могло быть. Строя дома, мать и тетя вообще не ощущали, что те имеют к их будущему хоть какое-то отношение. Мать думала только об одном: как бы устроить нас с братом в университеты. Сейчас уже за квадратный метр в той «деревеньке» приходится отдавать по 10 000 юаней. Тете и матери в тот год платили по 120 юаней в день. Под конец года начальник начал увиливать и согласился выплатить матери лишь сумму из расчета 100 юаней в день. Договора у нее не было. Как говорят в наших местах, «от своих ворот» был начальник, земляк, а портить отношения с земляками не в наших правилах. Мать очень расстроилась. Они с тетей отработали с седьмого числа первого месяца вплоть до самого конца одиннадцатого месяца. На двоих они заработали как раз 20 000 юаней.

В ту зиму мы вместе с тетей вернулись на родину отметить Праздник Весны. Все родственники собрались у нее дома. Она радостно носилась, как заведенная, все эти дни.

На первый месяц следующего года родственники снова пошли работать к тому начальнику с Сианя. А мои родители отказались. Они подыскали работенку по обрезке деревьев и озеленению в госхозе где-то в пригородах уездного центра.

В годы работы на стройплощадках тетя и шестой дядя уезжали на заработки в первый месяц после Праздника Весны, а возвращались домой к последнему месяцу года. И так шесть лет.

Зимой 2015 года тетя, таская стальные трубы, растянула запястье, положив разом конец строительной карьере. На тот Праздник Весны, как бы выразилась моя мать, шестой дядя беспокоился так, что «вместо двух бровей у него была одна». Опасались, что тетя не найдет работу, и семья лишится одного источника дохода. На тот момент они обзавелись домом в уездном центре. И это, конечно же, стало возможно благодаря тяжелой работе, собранным юань за юанем кровным накоплениям.

На первый месяц года, как раз когда дядюшка переживал больше всего, в ремонтной мастерской у них в микрорайоне открылась вакансия мойщика автомобилей, причем от кандидата ожидали немедленного выхода на работу. Предлагали питание без проживания. Запястье у тети еще не восстановилось, так что какое-то время шестой дядя отрабатывал за жену. Наконец, тетя смогла перехватить эстафету, и шестой дядя снова отправился в Сиань на стройплощадки.

Вплоть до того как ей диагностировали рак поджелудочной железы, тетя мыла машины. Сначала ей платили 1500 юаней в месяц, со второго года – 1550, с третьего – 1600. Когда же болезнь прогрессировала настолько, что тетя уже не могла есть, за спиной были четыре отработанных в мастерской года, и зарплату должны были вот-вот повысить до 1650 юаней. Тетя тогда думала, что пройдет обследование и сможет вернуться к работе.

Когда она мыла автомобили, то месяцами ходила по воде в резиновых сапогах и не снимала перчаток. Времени просушиться не было. Но для женщины найти в уездном центре такую «хорошую работенку» считалось большой удачей, тем более при отсутствии связей. А потому тетя, даже ощущая, что у нее в животе набухает что-то неладное, не хотела оставлять пост. Так продолжалось до тех пор, пока она не поняла, что вообще не может есть. По требованию родственников тетя отправилась в Сиань на обследование. Диагноз был страшным. Только тогда она отказалась от работы, но тайком все твердила матери, что мыть тачки – работа неутомительная, к тому же с питанием за счет работодателя. В периоды затишья в день приходилось мыть не более двух-трех машин. Непыльная работа после стройплощадок.

При мойке машины нужно использовать пульверизатор для полива и промывки, чтобы освободить труднодоступные места от пыли и грязи. Часто так из автомобиля вымывались монетки. У нас на родине твердые деньги называют «перебойным серебром». Тетя за три с лишним года работы скопила несколько больших пластиковых жбанчиков такого «перебойного серебра», некоторые она вручила матери со словами, что их можно будет на свадьбы дарить детям вместе с конфетами. Когда мать помогала шестому дяде разбирать оставшиеся от тети вещи, она замирала, когда видела эти жбаны собранных вручную монеток. Помимо родственных чувств, мать с тетей связывало то взаимопонимание и взаимное сочувствие, которые свойственны только женщинам. Жизни матери и тети оказались тесно переплетены с юности. Они всегда поддерживали друг друга.

Будучи бережливой и трудолюбивой, тетя заправляла хозяйством. В домашних делах ей и шестому дяде было чему позавидовать: они рано выдали замуж дочь за состоятельного человека; сыну обеспечили обещавшую стабильный заработок специальность автомеханика; в год они совместно зарабатывали по несколько сотен тысяч юаней. Тете до исполнения всех ее желаний оставалось только женить сына и принять его новую семью на родине. И вот в тот самый момент, когда все вроде бы уже почти сложилось наилучшим образом и можно было бы выдохнуть, их семью настиг злой рок.

Матери тетя рассказывала все. По воспоминаниям матери, еще в 2018 году тетя поделилась с ней, что ей кусок в горло нейдет. В тот год мать была дома и лечила ногу. Как-то во время их встречи в июле тетя заметила:

– Сестрица Чуньсян, а я ничего не могу кушать. Можешь со мной съездить в больничку?

Договорились. Встретились и поехали на автобусе в больницу уездного центра. Отыскали там знакомого им обеим доктора Вана. Тот заявил, что надо зарегистрироваться и получить медицинскую карту. Мать с тетей испугались всех этих бюрократических процедур, бросили затею с больницей и отправились к двоюродному брату по фамилии Сунь, владельцу забегаловки у автостанции.

Сунь рассказал им, что за время работы в уездном центре он успел перезнакомиться со многими врачами, и посоветовал обратиться к доктору традиционной медицины по фамилии Цао. У того на входе висела табличка, что он, дескать, умудрился вылечить немало тяжелых недугов.

Мать и тетя поспешили в центр традиционной медицины. Доктор Цао, прощупывая тете пульс, сообщил:

– Давай тебя сначала полечим от гастрита. Вообще, лучше бы, конечно, обследоваться. Я тебе пропишу три лекарства. Если пропьешь и поможет, возвращайся, я дам еще. Если лучше не станет – срочно в больницу на обследование.

Вернулась тетя с лекарствами домой и продолжила ходить на работу в автомастерскую. Через несколько дней мать позвонила ей и спросила, помогают ли ей лекарства. Та ответила:

– Да уж получше. Допью первое – возьмусь за оставшиеся два.

Мать немного успокоилась. Однако в действительности тетя все еще не могла есть, но изо всех сил противилась походам в больницу. Так продолжалось вплоть до кануна праздника Драконьих лодок 2019 года[40], когда при большом скоплении родственников за столом всем стало ясно, что со здоровьем у тети не в порядке. К тому времени ее кожа посерела, сама она исхудала. Мой отец, которого редко видели в гневе, накричал на шестого дядю, чтобы тот как можно скорее свозил тетю в Сиань:

– Немедленно! Езжайте в Сиань!

После долгих уговоров тетя решилась прислушаться к чужому мнению и поехала на обследование. Потом начались долгие курсы химио- и радиотерапии. Больница – дом – больница. Замкнутый круг.

В тот год мать работала домработницей у одной старушки старше 70 лет. Та жила на вилле в окрестностях уездного центра. Госпожа эта страдала раком легких и как раз переживала период ремиссии. Мать присматривала за старушкой, будто за ребенком. Они вместе выращивали арахис, кукурузу и дыни и вместе ходили в супермаркет. Мать терла старушке спину, умывала ее, подносила еду, следила за приемом лекарств. Ела мать то же, что и старушка. Вилла была роскошная, в три этажа. Там имелся прудик с рыбками, рос лотос. В доме все было уставлено хрусталем, были и винтовые лестницы, антикварная мебель уживалась бок о бок с новомодным массажным креслом. Поддержание порядка было целиком на матери. Иногда старушку навещали дети, и тогда мать готовила на всех.

Хозяйка была дамой радушной и предусмотрительной. Каждый раз, когда у тети заканчивался сеанс химиотерапии, она, чуть восстановившись, заходила на виллу повидать мать. Женщины болтали, гуляли, ходили к склонам гор собирать каштаны и выкапывать съедобные корешки. На фоне болезни то был для тети год относительного отдыха. Рак вынудил ее взять передышку. Так что она наконец-то могла не тревожиться о том, как бы подзаработать, и могла уделять больше времени друзьям и близким.

Как и многие родственники с нашей малой родины в горах уезда Шаншань, тетя всегда в первую очередь думала о других и забывала о себе, полагая, что ее внезапные стоны, как и болезни, уйдут сами собой. Она верила, что просто нужно переждать, выстоять, даже перед лицом болезни.

Заболев раком, тетя поначалу думала вовсе не о том, какие страдания недуг доставляет ей самой, а о том, как она усложняет жизнь семье, и каждый раз отправлялась на курс лечения только после многократных требований родни. Тело, пораженное раком, утрачивает долю самостоятельности. Зато мозг продолжает работать довольно четко. Тетя по-прежнему тревожилась, что подаренный мной красный пуховик родственники положат в гроб или сожгут, и не раз говорила, что его надо будет отдать дочери. Пересылаемые ей по почте противораковые препараты тетя откладывала в сторонку. Все считала, что станет лучше. Она же еще не справила свадьбу сына. Перед самой смертью на больничной койке тетя все больше жаловалась на то, как слеп Владыка Неба. В какой-то момент она явно ощутила ни с чем не сравнимый страх. Когда болезнь чуточку отпустила, шестой дядя уехал на заработки, а тетя спала дома совсем одна. Под подушку она прятала ножницы. По нашим местным поверьям, те могут пригодиться на случай, если в сновидениях придется давать бой «демонам-губителям».

Вспоминая о тете сейчас, меня одолевает очень много «если бы»: если бы на стройплощадках она не работала с химическими веществами, которыми красили стены и прочее; если бы она долгое время не дышала выхлопными газами в автомастерской; если бы она, в первый раз ощутив, как неимоверно распирает живот и не проходит пища, сразу поехала бы на обследование в Сиань; если бы родные и близкие чуть повнимательнее относились к ней… Большую часть денег, за которые тетя батрачила десять лет, отдали больнице. И в этом некого винить.

В нашем районе Шаншань на южном подножье горного хребта Циньлин, если не считать мелких поселений, большую часть пейзажей составляют отвесные скалы и бурные воды. Местные люди изолированы и географически, и информационно, и духовно. Старшее поколение во всех заработках полагалось исключительно на древнюю методику: рекомендации знакомых. С подачи родных и близких часть моих родственников и односельчан копала рудники, строила дома, прокладывала скоростные магистрали, пробивала тоннели. Занимались они трудом тяжелым, утомительным и пагубным для здоровья. И все кровью и потом заработанные деньги эти трудяги спускали не на себя, а по большей части тратили на дочерей и сыновей или же потихоньку откладывали, чтобы купить жилье в городе или устроить брачные дела детей. Когда случались болезни или недомогания, то обычно шли за снадобьями к знакомым сельским врачам. Если недуг обострялся, тогда с большой неохотой они отправлялись на обследование в больницу. И только в состоянии, когда уже еда в живот не лезла или боль становилась нестерпимой, мои земляки соглашались «взойти» в Сиань. Частенько по возвращении с этих вершин новости бывали неутешительные, и это практически стало некоей нормой, общей трагедией. От матери я нередко слышала, что кто-то из знакомых по деревне «вдруг» тяжело заболел и «скоропостижно» умер.

Все эти люди прожили жизнь, сильно напоминающую жизнь моей тети. Бытие, подобное существованию сорных трав, которые упрямо разрастаются, пока не налетает мощный ветер, и тогда одни травинки срываются и исчезают, другие продолжают стлаться по земле. Мои односельчане живут через «не могу». И перед лицом всеохватывающей трагедии люди приходят к выводу, что, в общем-то, всё в порядке и ничего особого не происходит. Ведь некого винить. По-простому можно сказать так: все они проживают такую же скорбную жизнь, как и моя тетя, влачат жалкое существование деревенских жителей глубинки южной части провинции Шэньси.

Могилка тети расположена среди зеленых холмов нашего родного края, недалеко от шоссе. Родственники, возвращаясь в родные места, всегда останавливаются, выходят из машины, чтобы взглянуть на могилу, немного постоять у дороги и поговорить. А в родной деревне народу все меньше и меньше, остались старички совсем преклонного возраста. Малая моя родина теперь действительно стала местом уединенным и тихим.

Чуть позже, когда тети не стало, у работавшей вместе с ней в автомастерской Цайцзюй – буквально «Цветастая хризантема» – тоже диагностировали рак поджелудочной железы. Они с тетей одного возраста, только Цайцзюй гораздо дольше тети мыла автомобили, и потому у нее зарплата, в отличие от тети, составляла 2000 юаней. В 2020 году Цайцзюй часто мучили боли в шее, она то на физиотерапию ходила, то банки ставила, но боль усиливалась. Когда она добралась, наконец, в Сиань, раковые клетки уже поразили все тело. Поздняя стадия.

Цайцзюй – женщина с еще более горькой судьбой, чем моя тетя. Когда ей было 30 лет, муж погиб от несчастного случая на шахте. Благодаря компенсации Цайцзюй смогла воспитать двух сыновей, благодаря неустанному отмыванию машин – обеспечить обоим высшее образование. Старший сын стал учителем, а младший после университета отыскал себе работу в Сиане. А Цайцзюй взяла и заболела. Через тетю мать знакома и с Цайцзюй. В тот год, когда мать дома лечила ногу, то часто навещала их в мастерской. Болтали они о том, о сем, зимой грелись у огня. Заболев, Цайцзюй как-то сказала:

– Я должна жить. Сыновья семьями не обзавелись.

Мать мне постоянно говорила одну вещь.

– Доля женщин – что у семян: кинешь на плодородную почву – будет тебе кочанная капуста, кинешь в пустое поле – ожидай желтушных всходов.

С точки зрения матери, Цайцзюй – семечко, что попало в пересохшую трещину. Всю жизнь она была обречена на лишения. На освободившееся место в автомастерской, кстати, немедленно пришел новый работник. Будто ничего и не изменилось.

Когда я проезжаю мимо рудников, на которых тетя начала карьеру поденщицы, то замечаю, что прежде донельзя оживленная долина теперь безмолвствует. Та же гора стоит с распахнутым ртом – в ней пробили огромную брешь. Гора похожа на чудовище, готовое проглотить человека. Остались дома и громадные машины, некогда шумные производственные линии. Теперь все они покрылись ржавчиной и заросли сорняками. Только людей там не осталось.

«Самая расчетливая в семье – это я!»

– Самая расчетливая в семье – это я! – коронная фраза матери.

Когда она злится на отца, то чаще всего восклицает:

– Какой же у меня нерасчетливый старик!

И хотя мать сама уже в годах, она верит, что ее положение в нашей семье не изменилось.

– Я окружаю вас всех заботой. Мать – обруч, который стягивает бочку и не дает ей развалиться.

Каждый раз, когда в Шэньчжэне она видит наваленную у меня кучу экспресс-посылок с так и не тронутой одеждой, заходит на неприбранную кухоньку или спрашивает, как это у меня два кота-переростка, а не два ребеночка, то не удерживается от того, чтобы не брякнуть:

– Какая же у меня дочка нерасчетливая!

Когда мать говорит «нерасчетливая», она имеет в виду «бесхитростная», «несмышленая», «неумеющая устроить как надо». И подразумевается, что вот мать-то от каждого дня получает максимум пользы и расставляет человеческие и прочие ресурсы всей семьи правильно. Когда она работала в ТЦ и администрации, то именно с этой позиции и подходила к своим обязанностям.

У моей матери два убеждения: первое – надо зарабатывать деньги, второе – чтобы дети могли уехать из захолустья, им нужно учиться. Вот только для обеспечения второго необходимо первое. А потому, в сущности, у моей матери одно убеждение: надо зарабатывать деньги. И она, будучи человеком гибким и проворным, пускает в действие все приемы, чтобы сэкономить на всем, что экономится, и заработать все, что зарабатывается, кроха за крохой откладывая сбережения.

Нужно сосредоточиться на зарабатывании денег. Мать замечает:

– Человек двумя руками удержит разве что одну черепаху, к чему же гоняться за двумя? Нам дано отдаваться за раз только одному делу.

И когда я уношусь мыслями ввысь и вдаль или пытаюсь разом «полакомиться и рыбой, и медвежьей лапой», мать мне напоминает про черепах.

Если посмотреть на карту, то на пути из уездного центра Шаннаня через пригороды в гористую местность можно отыскать мой родной край. Сначала вам бросится в глаза громадный темно-зеленый массив – это горный хребет Циньлин. Колесиком мышки приблизьте к себе, и вы увидите линии, напоминающие кровеносные сосуды горного массива, это реки и дороги. Вот люди и живут вдоль этих рек и дорог.

Поговорка гласит: «На восемь мер гор приходится одна мера воды и одна мера земли». И даже по названиям заметно, что это никакой не передовой регион экономического развития: в топонимах здесь сплошные «канавы», «деревни», «излучины», «перевалы», «откосы», «шалаши», «утесы», «выступы», «пригорки», «изгибы», «поля», «отмели», «плотины» и «курганы»… Такие смыслы чаще всего скрываются за иероглифами, обозначающими местные достопримечательности. Брачные отношения людей поколения моих родителей также строились вокруг этих точек на карте. Мало кто умудрялся подыскать себе пару в уездном центре или даже за пределами нашего района. Да и те несколько женщин, что устроили личные дела вдали от родных мест, стали жертвами мошенников. Вот и мои воспоминания об учебе, визитах к родственникам и поездках на автобусе до уездного центра переполнены «канавами» и «деревнями»: «Восточная канава», «Плато культуры», «Кряж семейства Ван», «Колодочная излучина», «Ткацкий шалаш», «Утес тысячи семей», «Уступ поводыря», «Угольный ров», «Село клана У», «Отмель падения с седла», «Дамба тростникового пуха», «Ивовый пень»… В местечке, где стоит наш старый дом, проходит речка с названием Лэншуй – «Холодная водица».

В октябре 2021 года, когда я вернулась в уездный центр, родители выделили целый день на то, чтобы сопроводить меня в горы. И даже в пейзажах хранятся свидетельства той поры, когда мать была молодой и полной сил. Каждое из них подтверждает, насколько она была расчетливой в борьбе за жизнь.

После замужества жизнь надо начинать в новом доме – это было одно из условий, которые мать выдвинула отцу, перед тем как согласилась стать его женой. И несмотря на то, что в браке она бесчисленное количество раз упрекала отца за «безразличие» и жаловалась на то, что он игнорирует ее бурные чувства, она все равно гордилась нашим домом – самым красивым и надежным во всей деревне, площадью более 200 квадратных метров, с белыми стенами и серой черепицей, прямыми карнизами и стропилами с ручной резьбой.

Брошенный, дом будто затерялся в потоке времени. Разглядывая его, мать в свои 53 года возвращалась в прошлое и размышляла. Первая мысль оказалась неожиданной:

– Лучше бы у нас в Шэньчжэне был такой же участок. Да хоть с четверть. И тогда бы не к чему было моим ребятишкам мучиться. Мы по молодости думали, что к старости расширим двор и устроим купальню под ореховым деревом. А вам с братом наверняка плевать на старый дом.

Здание это олицетворяет начало новой жизни для моих родителей в молодости. Первым «расчетливым» делом, за которое взялась мать, стало убеждение отца в том, что в период между сбором урожая можно заняться ремеслом – чтобы к доходам от земли добавились еще какие-никакие денежки. Отец умел изготавливать деревянные лукошки для приготовления пампушек на пару. Всю зиму отец стучал, прилаживая материал к основе, сплетал из бамбука крышки для лукошек. На двенадцатый месяц отец грузил лукошки на коромысло, по два-три ведра с каждого конца, и отправлялся в поселок за несколько десятков километров продавать плоды своих трудов. На вырученные деньги он покупал подарки и вещи к новогоднему празднику и возвращался домой. До сих пор под карнизом стоит печной столб из цемента – одна из самых ценных новогодних покупок, которую мы смогли позволить себе в тот год, когда лукошки шли особенно бойко.

В 1997 году «оборотные» активы родителей пошли на отделку дома. Для всего Китая тот год был в первую очередь отмечен возвращением Гонконга в состав КНР. Для моих родителей же более насущным событием стало переустройство землянки в беленый домик. Мать в первые восемь лет в браке с трудом терпела убогость семейного жилища.

– Когда дул ветер, то звук этот отдавался на небе и в земле. С крыши глина валилась комьями. Когда ты родилась, в окнах у нас не было стекла, мы гвоздями прибивали к рамам полиэтиленовую пленку, которая шуршала от любого движения.

И в счастье мать может припомнить былые невзгоды. В Шэньчжэне на кровати она не может вытянуть ноги, а спаленку заставила всякой всячиной. Но это не доставляет неудобств. Ведь в сравнении с тем «взывавшим к Небу и Земле» домом ее молодости в шэньчжэньскую квартиру хотя бы ветром песка не нанесет. И можно при любой возможности посвятить себя зарабатыванию денег.

Родители отремонтировали главный дом, сделали навес над кухней, крышу туалета с левой стороны коридора переделали в бетонную плоскую площадку для сушки зерна. Вот так до конца 1997 года мать обзавелась самым просторным и светлым домом во всей деревне.

По прошествии двадцати четырех лет, помимо «большой мебели», работу над которой мать взяла целиком на себя, в центральной комнате по центру нашего дома расположились еще машина цвета мандарина для обдирания пшеницы, машина цвета пыли для перетирания муки, тестораскаточная машина, сделанный вручную деревянный ветряк и большая деревянная лестница, которая вела на перекрытия под крышей.

В тот погожий осенний денек мы с матерью предавались воспоминаниям о былом. Каждая вещица напоминала нам, что мы с ней, мать и дочь, провели вместе на этом клочке земли более десятка смен весны, лета, осени и зимы. Когда в родных местах еще разбивали поля и сады, я беспрестанно чувствовала, что дни надо проживать, будто ты пушинка: легко, с блеском, в полете. Эти пушинки – общий фон моей памяти. То и дело всплывают они у меня в голове.

У нас в деревне Новый год и, собственно, начало весны совпадали с началом сельскохозяйственных работ. Первым сажали картофель, затем – кукурузу, далее – всякие овощи: шанхайский бок-чой, большеголовую пекинскую капусту и ее «кукольную» уменьшенную версию. Посадки мать называла «подъемом» овощей. Когда я в первый раз услышала это слово, у меня сложилась яркая картинка, что же представляет собой такой «подъем». Если когда-нибудь разрешат, то мой самый амбициозный план для Шэньчжэня – устроить в каком-нибудь парке «подъем» редьки, «подъем» капусты, «подъем» огурцов… Пусть уж лучше парк будет большой грядкой, а не местом, которое начищают до блеска.

В родном крае по весне на всех деревьях и кустах набухают почки и расцветают цветы. Грецкий орех, ива, персик, вишня, слива, форзиция, яблоня, пушистый тунг[41], цедрела. Когда в Шэньчжэне мать видит цветущие растения, у нее всякий раз невольно с языка срывается восхищенное:

– Вот как они – пуф-пуф! – расцвели!

«Пуф» здесь подразумевает звук, когда лопается кукурузное зернышко, превращаясь в попкорн, или когда летом открываешь бутылку колы. Этот тот же самый звук, с которым мука вываливается из лопнувшего пакета. Или звук сердца, когда по возвращении из школы понимаешь, что родители дома. Для матери эти открывающиеся с «пуф-пуфом» цветы будто танцуют вовсю: и шумно, и красиво.

Шэньчжэнь – город, где в любое время года что-нибудь цветет. «Первый международный город-сад Китая» вовсе не фигура речи. Мать все время любопытствовала, как это клумбы на проезжей части всегда цветут буйным цветом, будто и не облетают. Как-то мы поздно вечером в выходной день пошли с матерью прогуляться и натолкнулись на дядюшку Чжэн Цзянхэ – буквально «Многие реки» – из Хунани. Вместе с двадцатью рабочими он «поднимал» цветы. 58 лет тогда ему было. Родом он из Чандэ, как и большинство тех людей, которые у нас на глазах возились с цветами. Самому старшему из них было 75 лет. Цзянхэ – бригадир. Все они заняты в одной садоводческой компании Шэньчжэня, занимаются заменой цветов в клумбах по всему району Футянь. В месяц с учетом сверхурочных получается где-то по 6000 юаней на брата.

Посреди ночи на улицах машин и людей мало, так что рабочим самое время сделать свое дело в безопасности. Когда мы с матерью их встретили, было уже 10:30 вечера, а они только начинали высадку цветов. Одетые в жилеты апельсинового цвета рабочие держали в руках тяпки. Выкапывали они старые цветы и сажали вместо них рассаду гофрены – «хоть тысячу дней цветущую красным», как мы говорим. Тяпками же собирали пурпурные остатки шалфея, которые грудой мусора лежали у дороги. Какой-то прохожий подобрал более-менее приличные цветочки и отправился домой, чтобы высадить их у себя.

Свежая рассада стояла в черных корзинках, которые привозили на фуре с цветников в окрестностях Гуанчжоу партиями по 10 000 штук. Корзинки одна за другой выносились из грузовика и выставлялись у клумбы в ожидании, пока рабочие рассадили бы их содержимое по местам. В опустошающийся кузов водитель грузил пустые корзинки, чтоб отвезти их обратно в Гуанчжоу. Бригаде с учетом сверхурочных требовалось работать до рассвета, чтобы рассадить всю эту «вечную красоту».

Дядюшка Цзянхэ пояснил матери:

– А через месяц с лишним снова придется все менять. Нам обязательно кто-нибудь позвонит, пока цветы еще не облетели.

Работа Цзянхэ заключалась в том, чтобы ночами носиться по городу и сажать цветы, где скажут. Так он проработал более десяти лет. Через месяц мать увидала Цзянхэ за рассадкой 10 000 прибывших из того же Гуанчжоу гортензий. Рабочие облекали старую клумбу в новые одежды. И вот так более десяти лет Цзянхэ с коллегами поддерживали «безукоризненную» красоту мегаполиса.

В нашей деревне в горах, на обочинах, в полях и у берегов рек все еще растут цветы… Расцветают они и облетают по мере смены времен года. Даже в уездном центре мать через каждую сотню метров находила местечко, полное цветов.

– В Шэньчжэне крутятся большие деньги. Ведь на цветы надо тратиться. Не думала, что на выращивании цветов можно зарабатывать, – воодушевленно заметила мать по поводу возделываемого «вечноцветущего сада».

Из всех сюрпризов жизни в Шэньчжэне мать больше всего радует, что даже зимой по обе стороны улицы – «пух-пух» – цветут цветы! Не ведают в большом городе растения, какое на дворе время года.

А для матери зима в глубинах гор всегда сопровождалась обильными снегопадами. По дороге в школу мне в детстве приходилось преодолевать бамбуковую рощу. Каждый раз, когда выпадал снег, мать, по утру толкая дверь, обнаруживала, что вход завален снегом. В такие дни бамбук в роще часто бывал засыпан доверху и прогибался под тяжестью, преграждая путь по тропинке. Мать брала серп или длинную бамбуковую жердь и принималась высвобождать бамбук. И тогда земля под ногами заполнялась по колено мягким снегом. Я нередко представляла себе, будто бреду по сахарному песку. В моменты особой радости я подхватывала снег налету и подносила его ко рту. Снег сразу таял на кончике языка. Когда выдавался погожий день, воздух становился кристально-чистым и сухим, а солнце светило так беспощадно, что становилось тревожно. Светило, отработав пять-шесть часов, уходило за горы. На исходе светового дня пожухлое солнце освещало наши места таким желтым свечением, что казалось, будто закат так никогда и не наступит. А когда он все-таки наступал, то возникало ощущение, что забудет наступить восход. Мрачная ночь, мрачные горы, мрачная деревушка – неистощимый мрак, перед которым человек чувствует себя абсолютно беспомощным, мрак ползучий, подобно разбухшему змею.

В темноте мне нравилось забираться к матери в кровать. Ноги у меня были холодные, я подтягивала их и укладывала матери на теплый живот. От нее веяло таким жаром! Мать же руками отбивалась от ножек и восклицала:

– Не ноги, а ледышки у тебя!

И в морозном декабре того года в Шэньчжэне мать не изменила нашей старой привычке. Когда мы сидели рядом на диване, мать брала мои ноги и укладывала их поверх своих. В такой позе мы подолгу болтали. Мать будто обрела прежде потерянную дочь.

В Шэньчжэне не бывает снега. Мать привыкла считать дни по двадцати четырем сезонам сельскохозяйственного календаря[42]. В 2020 году, в первый день зимней девятидневки на зимнее солнцестояние[43], мать наготовила пельменей с начинкой из дайкона и постного мяса. И заодно зачитала хорошо зазубренные за несколько десятилетий народные приметы:

На первую и вторую девятидневки руки на улицу не суй.

На третью и четвертую можно ходить по льду.

На пятую и шестую у рек можно любоваться ивами.

На седьмую открываются воды,

На восьмую прибывают гуси.

К девятой все возвращается к исходу,

И везде расхаживают волы.

На ту девятидневку, когда на улицу не надлежало совать руки, в Шэньчжэне было +16°C. Матери больше не было нужды носить ватные штаны, в которых ей неудобно было передвигаться, и обматывать парой полотенец больную ногу.

На зимнее солнцестояние мать берет домашние дрожжи, делает закваску и готовит на пару сладковатые булочки маньтоу, но с кислинкой и из очень тугого теста. В первый раз взявшись за приготовление маньтоу в Шэньчжэне мать добавила к подошедшим дрожжам кукурузную муку. Из мягкого теста наделала она маленькие кругляшки, которые остались просыхать и подходить на крыше. Потом всякий раз, когда наступало время делать маньтоу, мать чуть-чуть добавляла той самой закваски. Такой у нас семейный секрет.

В большом городе, где сложно понять, когда начинается и заканчивается то или иное время года, матери кажется, что она переживает непрекращающееся лето. Поскольку мать у нас немного пухленькая, летние месяцы для нее всегда – нелегкое испытание. В ТЦ врубали кондиционеры на максимальное охлаждение. Для матери резкие перепады температур практически непереносимы. При переходе из холода на жару и обратно она чувствует себя подобно пачке быстрозамороженных пельменей, которую вдруг решили сунуть в мощную печь, или же раскаленной стальной болванкой, которую бросили в холодный погреб. В конторе с температурным режимом все было хорошо, но мать не могла подолгу задерживаться в кабинетах. В администрации комфортнее всего матери было в подсобке, где стоял вентилятор. Она буквально сливалась с ним, будто хотела стать сиамской близняшкой. Но на улице матери негде укрыться ни от раскаленного воздуха, ни от солнечного жара. К тому же у нас временами случаются внезапные ливни, причем настолько кратковременные, что кажутся чьей-то остроумной шуткой. В Шэньчжэне дожди начинаются так резко, что мать не успела раскрыть зонта, а уже промокла с головы до ног.

В Шэньчжэне лето отсчитывают от того дня, когда от невозможности охладиться как-то иначе из-под кроватей достают припрятанные вентиляторы. Необходимо начисто протирать их лопасти. По выходным мать поднималась спозаранку и начинала стучать на кухне утварью, готовя тесто для освежающей лянпи – лапши с «прохладной кожицей», которую следует есть охлажденной. К лапше мать добавляет нарезанные соломкой огурцы и морковь, а также масло из острого перца, уксус и соевый соус. Тем летом я сэкономила немало денег на том, что не нужно было покупать лянпи в городе.

В отсутствие кондиционеров и вентиляторов мать вспоминала, что в горах лето всегда было прохладным. Летом в горах подымается головокружительный аромат от распускающихся под солнцем растений. Это сезон уборки пшеницы. Вместе с матерью я собирала снопы на участке. Она обеими руками терла колосья, давая остям проходиться по всему телу. Ости царапались. Собранные в кучки пучки колосьев укладывались на земле. Стайки воробьев, оживленно чирикая, копались в поисках оставшихся зернышек. Путались у нас под ногами и фазаны цвета льна. На откосе поля росло абрикосовое дерево. И мать, уподобляясь гонцу благих вестей, замечала, что подоспевают абрикосы, обращаясь в желтый цвет… Как-то в выходные она, когда уже завершилась страда, принесла нам блестевшие золотом на солнце абрикосы. Мать из соломинок смастерила мне свистульку и плетеные браслетик с колечками, а из древесных листьев и лозы – панамку от солнца. Стояла я на золоченном поле и слушала, как далеко в горах заходились цикады.

Лето – еще и время, когда вода в реках внезапно поднимается, а ручейки у наших дверей журчат напевами на разные лады. Мать ходила на речку стирать одежду на камнях. Звонкой трелью проходилась щеточка по рубашкам и курточкам. Во время стирки у матери было особенно живое лицо, а движения – особо расторопными. Ей нравилось это занятие. В мои обязанности входило развешивание постиранной одежды на зарослях у реки. Даже после того как мы переехали в уездный центр, мать каждое лето уславливалась с тетей и расспрашивала местных о горных потоках и заводях, где можно бы простирнуться. В Шэньчжэне у матери нет ни реки, ни ручья, в которых можно было бы устроить постирушку. Приглядываясь к переполненным водой после ливня прудикам в парке, мать шутит:

– Вот бы здесь постираться!

Осень. Мать ведь впервые приехала в Шэньчжэнь именно осенью прошлого года. И снова должна была приехать осенью.

Но побудем по осени еще немного в родном краю. Опали уже листочки столетнего грецкого ореха, пристроившегося рядом с нашим домом. От серебристого тополя позади дома остался только один белый ствол, прямой, как кисть для каллиграфии. Все листья он сбросил нам на крышу, и отцу пришлось несколько дней потратить на то, чтобы привести все в порядок. Мать постоянно задавалась вопросами: не загнулся ли еще у нас на родине тот самый дикий виноград, как из сказки, который она собирала для меня маленькой[44]? Дала ли уже ягодки хольбелия, что обычно на кладбище растет? На белых стенах главного дома так и остались гвоздики, на которых мать вешала высушенные на солнце плоды хурмы. Красивое это было зрелище, когда по осени белую стену украшали многочисленные вязанки хурмы. Когда становилось чуточку прохладнее, хурма покрывалась инеем, и казалось, будто ее припорошило снегом. Мать всегда восторгалась белой-пребелой под лучами солнца хурмой. Было в этом зрелище какое-то умиротворение. На крыше кухни мы часто сушили сою, рапс, арахис… Когда наступала пора сбора урожая сладкого картофеля, мать выпаривала клубни, очищала их от шкурок и оставляла сушиться на солнце. Когда мне было одиноко, я часто забиралась по деревянной лесенке на крышу, ложилась на спину, скрещивала руки под подушкой, что лежала у меня под головой, и глядела на облака. Облачка в небе постоянно меняются и рассеиваются. Немало, наверно, историй я напридумывала в детские годы, разглядывая небо.

В Шэньчжэне по осени сбора плодов не бывает. Даже манго с деревьев, растущих вдоль дороги, кушать нельзя. Зато в супермаркете мать отводит душу и закупается рассадой сои и фасоли. Мать умудрилась на примитивной кухоньке, в которой и одного квадратного метра нет, пристроить сою и фасоль в сосуды, устроенные из пробитых кончиками иглы бутылок из-под минералки. Самодельные грядки сверху накрываются влажным полотенчиком, под которым семена дают всходы. Часто мать выбегала из дома, забыв подлить воды своим бобовым, полагаясь на то, что я, уходя позднее, не забуду их полить. Под присмотром матери бобы росли и цвели пышным цветом. Всю осень у нас на столе были свежайшие благоухающие ростки.

В тот день, когда родители возвращались на родину, мы сидели за квадратным столиком с мраморной столешницей и обедали. В этом студеном квадратике скрывается один из сюжетов о том, как наша семья пыталась разбогатеть.

В молодости все надежды мать возлагала на четырехлетнюю меня и трехлетнего братика. Секретарь партячейки как-то спросил у матери:

– Чуньсян, иероглифы, которые ты знаешь, по пальцам пересчитать! Куда твоим деточкам-то в школы?

Мать ответила:

– Так именно потому, что я ничего не знаю, дети и пойдут в школы!

Родители довели нас от «малой школы» до «большой школы» – из начальной школы в университет – и из деревни через уездный центр и провинциальный центр до самого Шэньчжэня. И за всем этим скрывалась иллюзия того, что мы исполняем их мечты.

Мать ухватывалась за любую возможность подзаработать денег. Где-то в 2000 году у наших односельчан случилась коллективная истерия. Каждый хотел быстро разбогатеть. Именно в том году мать вступила на путь поденной работы.

А все началось с того, что пользовавшийся в деревне особым авторитетом врач обнаружил у себя на наделе камень, который сверкал, подобно жемчугу, и был скользким и холодным на ощупь. Бывалые люди подсказали, что это не просто камень, а мрамор, да и, возможно, это не просто отдельный камушек, а верхушка целой глыбы. Новость об этом открытии разлетелась благодаря многим десяткам, а то и сотням голосов, и приехал к нам с зондом господин из Хэнани, который научными средствами обосновал, что наша гора была одной сплошной нераскопанной мраморной каменоломней.

Молва гласит, что сведущий в горном деле хэнаньский господин[45] занес в финансовое управление уездной управы мешок купюр. Вскоре к нам в деревню хэнаньские господа стали заезжать целыми пачками. В те времена внутрь континента, в том числе к нам в горные районы Шэньси, совсем не задували те морские бризы, которые раздували парус экономики Китая. Молодые и сильные люди по большей части не покидали родных мест, а занимались сельским хозяйством. И тут разом налаженная жизнь, организованная вокруг земледельческих работ, застыла в ожидании, что у нас вот-вот из ниоткуда забьет ключом персиковый источник. Каждый верил, что прибывшие в наши места начальники при деньгах и с нами поделятся богатством. Вся деревня – мужчины и женщины, стар и млад – оказалась подряжена на работы по устройству дорог, строительству зданий и разработке полезных ископаемых. Наши мать с отцом тоже присоединились к всеобщему ажиотажу. Тогда отец ежедневно зарабатывал по 20 юаней, мать – по 15.

– В те дни у нас будто разом снова подняли коллективную экономику, – замечает мать.

Однако мечты о богатстве улетучились гораздо быстрее, чем можно было бы предположить. Через год с лишним после начала раскопок вскрылось, что мрамор наш весьма посредственного качества, покупать его никто не хотел. И тогда в единый миг затихли все машины, а хэнаньские господа отбыли восвояси. Брошенные устройства и механизмы сдали на металлолом, а нарезанный мрамор деревенские разнесли по домам. И даже сегодня по возвращении домой нам сразу бросаются в глаза осколки мечтаний о богатствах: обвалившаяся наполовину глинобитная стена, неизвестно сколько времени валяющиеся на откосе стальные трубы, водяные бочки и профлисты и, разумеется, кучи никому ненужного низкопробного мрамора, наваленные на заброшенном участке. Главный бич былых чаяний – во время обильных ливней в нашей речке среди глины часто наносит обломки этой породы. Так что даже по прошествии многих лет селевые потоки, вызванные раскопками в стремлении словить быструю наживу, продолжают губить местную природу и не дают нам восстановиться.

Большие надежды по веснам и осеням покинули более никому ненужную деревушку. Серия несчастий, которую на нас навлекла одна случайно обнаруженная глыба, вечно наводит меня на мысли о Макондо – городе, который Габриэль Гарсия Маркес описал в романе «Сто лет одиночества». С организацией банановой плантации в Макондо все начинает меняться, но в итоге все возвращается на круги своя. И точно также, как в ситуации с жителями вымышленного Макондо, реальные события глубоко преобразили жизнь людей наших мест. Пришлось людям уноситься с чаяниями на лучшую долю прочь, вдаль от малой родины. Ведь жизнь, как известно, продолжается. После того как мечты о скором богатстве рассыпались, односельчане стали изыскивать, каждый сам по себе, дальнейший путь, и с каждым годом людей, которые уезжали далеко за пределы дома на заработки, становилось все больше и больше. Уезжали они вырубать леса, добывать золото, таскать уголь, собирать ванадий…

Мамина первая кратковременная, но посильная работа в качестве «батрачки» таит в себе одну бесконечно растянутую во времени метафору.

В последующие двадцать с лишним лет карьеры «выездных работников» все наши родные и близкие постоянно сталкивались с тем, что всевозможные обстоятельства непреодолимой силы преграждали им путь к зарабатыванию денег. У таких людей не бывает возможностей строить долгосрочные планы, все их решения – всегда временные, все их выборы – пассивные и условные. Они в любой момент могут, не прощаясь, уехать и внезапно наведаться домой. Опыт работы в Шэньчжэне стал для родителей первым, когда они уехали, фактически бросив дом.

Поначалу отец один ездил вместе с соседями по деревне на «выездные работы», а мать присматривала за домом. Это все тоже было частью общего «расчета».

И я отчетливо осознаю, что матери вовсе не в радость было куковать в одиночку в деревне под грузом сельскохозяйственных работ. Моя мать одновременно участвовала и не участвовала в нашем взрослении. Земледельческих работ было столько, что мать и подумать не могла о том, чтобы устроить себе передышку. В пиковые периоды она одна обрабатывала наши наделы пшеницы, картофеля, кукурузы и приносила домой тонны урожая. В то время я полагала, что мать – женщина мужественная, но немного никчемная. Помню как-то раз я сидела у окна в спальне, решала какую-то все не дававшуюся мне математическую задачку. Рядом не было никого, кто мог бы помочь, и я все утирала слезы, пытаясь разобраться с ней. Когда мать это увидела, первое, что она сказала:

– Ну какая же ты размазня! Всего-то с задачкой справиться не можешь, а ревешь, будто конец света настал.

Когда я перешла в среднюю школу, мать стала периодически сама ездить на заработки. Заботы о наших домашних животных и участке она вверяла родственникам. Мать моя во многом не уступает мужчинам: изрядно изматывает себя работой, ест из огромной миски, одевается в то, что под руку попадется, иногда может нагрубить. Но сама она этого будто не замечает. И каждое воскресенье мать, навещая меня в школе, все спрашивала:

– Денег на жизнь хватает?

И, если не хватало, давала еще.

Всякий раз, когда я позволяла себе проявлять легкомыслие в учебе, мать это сразу пресекала и требовала от меня усердия. В юности я сильно смущалась и стыдилась того, что у меня такая грубая и неженственная мать. Имея возможность бывать дома у одноклассников, у которых дела шли лучше нашего и которые носили брендовые кеды и новую красивую одежду, я наотрез отказывалась от того, чтобы мать ставила мне заплатки на школьную форму. Я сильно переживала, что матери моих друзей, в отличие от моей, были деликатные и нарядные. При этом я все равно училась за деньги, добытые в поте лица этой самой «не такой» матерью.

В девятом классе меня перевели в отдаленный поселок. Все подростки моего возраста уезжали учиться в школы за пределами родного села и потом уже не возвращались. Постепенно вокруг меня почти никого не осталось, даже ребят, которые просто могли бы составить мне компанию по пути в школу. Как-то раз я повстречала игравшуюся у реки одноклассницу, которая спокойно сказала мне, что со следующей недели ее уже не будет. Кого-то из таких девушек досрочно принимали в профучилища. Кое-кто начинал ездить с родителями на заработки. Кто-то, влюбившись, бросал учебу.

Из-за не особо развитой транспортной инфраструктуры – общественных автобусов у нас не было – меня часто препоручали наведывавшимся в нашу деревню водителям грузовиков, которым по дороге могли добросить меня до школы. По большей части из деревни выезжали по тем или иным делам мужчины, и мне приходилось сносить сальные шуточки, которыми обменивались в салоне грузовика водители и пассажиры. Когда начинало смеркаться, я про себя принималась молиться: «Машина, езжай быстрее, хоть чуточку быстрее». И каждый раз, когда мы прибывали к воротам школы, я чуть ли не выпрыгивала из грузовика, будто я только что избежала казни в тысячу усекновений[46]. Был один случай, когда мать прошла вместе со мной до школы 50 километров. Остановившись на один день в общежитии, мать затем отправилась пешком в обратном направлении.

Тогда мне не дано было понять причины невзгод, выпадавших на долю одного человека, а равно страха того, что, сколько бы ты не «поднимался» из деревни в поселок, ты все равно заперт в кольце гор. Впрочем, кажется, все это придавало мне сил и побуждало усердно учиться. Я верила, что знания принесут мне пользу. По прошествии многих лет я рассказала матери о том, насколько беспомощной и испуганной я себя чувствовала, пока меня грузовиками доставляли до школы. Мать ответила просто:

– А тогда по-другому нельзя было. Ведь на вашу учебу были нужны деньги.

У меня нередко бывает ощущение, будто я «пережила» большое бедствие. И если бы в любой момент на протяжении моей юности я вдруг сказала бы себе, что «все, бросаю», то отдала бы мою жизнь на волю волн и течений. И думаю, что пропадавшими в какой-то момент с занятий одноклассниками руководил этот самый страх.

Я пошла на «повышение» – читай: поступила в университет. А это означало, что требовалось еще больше денег и усилий от моих родителей. В тот год «повышение» случилось и у матери: она поехала с отцом работать на угольные промыслы в Ханьчэне, стала поварихой при шахте и заодно открыла собственную лавку.

События того года в памяти матери до сих пор горят большим огнем, настолько это глубокие и жгучие воспоминания.

Мать следила за тем, растет или падает цена на уголь, по числу сигаретных бычков, которые начальство оставляло на стройплощадке рядом с дверью столовой. Когда цены падали, начальство всегда оставляло на месте перекуров плотный слой табачного пепла. Начальника начальников прииска рабочие прозвали «почтеннейшим Цзинем». Цзинь уродился человеком высоким, худощавым и радушным. В долине у него имелся трехэтажный комплекс из четырех зданий в стиле сыхэюаня[47]. Цзинь исключительно редко появлялся на месторождении. Когда Цзинь выдавал дочь замуж, он пригласил всех рабочих с прииска на празднество. Гости стекались на улицу прямо перед домом Цзиня, которая была устлана красным ковром и украшена красными бумажными фонариками. Никому не отказывали в приеме, причем вовсе необязательно было являться с подарками. Праздник отмечали целых три дня.

На добыче угля «почтеннейший Цзинь» и его подрядчики сколотили колоссальные состояния. Приглашение рабочих приобщиться к радостям начальства было и возможностью похвалиться богатством, и своего рода милостыней. Начальник той шахты, где трудился мой отец, также устроил застолье для коллег по случаю первого месяца жизни сыночка. Банкет провели в роскошном отеле. Развлекать гостей песнями пригласили музыкальный коллектив. Рабочие проводили многочисленные беспросветные дни в шахтах, рискуя жизнью ради заработка на ту самую жизнь, но никогда не роптали на то, что заработанные на них деньги разбазаривали на праздники в дорогущих ресторанах. Среди гостей торжества по случаю месяца со дня рождения сына был рабочий, который весь вечер катался на лифте с первого на седьмой этаж. Он первый раз в жизни увидел лифт. Поначалу он не знал, как выходить из кабины, и, осторожничая, обеими ногами выпрыгивал из нее.

В тот год по всей Шэньси собрали 4,6 миллиарда тонн угля при росте объемов производства на 14,2 % в сравнении с прошлым годом. Каждая тонна угля в среднем стоила 700 юаней. В СМИ примерно так описывали ситуацию: в целом цены на уголь в стране сильно просели, особенно на средних рынках, но к четвертому кварталу ситуация в основном стабилизировалась.

Больше всего мать радовалась тому, когда начальство выдавало рабочим зарплату. Бухгалтер приходил с «красной сумой» – полными стоюаневых купюр пластиковыми пакетами – и поочередно рассчитывал всех работников. И каждый раз для того чтобы распечатывать пачки, бухгалтер просил у матери ножницы с рукояткой смолянисто-зеленого цвета, которые она купила на рынке где-то в долине и обычно использовала для рукоделия. И с резким «вжик!» вскрывал пачки по сотне тысяч юаней. Мать все шутила:

– Ловко ножнички взрезают сотню за сотней! Ножнички приносят богатство!

Получая деньги, горняки направлялись в находящийся в долине уездный центр. Их можно было разделить на две группы. Одна группа, в которую входил и мой отец, переводила деньги обучавшимся детям или оставшимся в родных краях женам. Вторую группу преимущественно составляли рабочие помладше, еще не успевшие обзавестись женами или недавно женившиеся. Те просаживали деньги на слот-машинах. Бывало так, что кто-то из шахтеров проигрывал все деньги, отложенные на дорогу домой к Празднику Весны. А кто-то продувал деньги, причитавшиеся дожидавшимся дома новорожденным малышам.

В столовой, где работала мать, заботились только о пище, предназначавшейся для начальства. Рабочие были на самообеспечении, они сами заботились о питании. Женщин, зарабатывавших деньги подобно моей матери на прииске, было немного. По большей части женщины приезжали вместе с мужьями и ухаживали за ними. Тем летом мать видела на прииске множество беременных новобрачных, молодых женщин с маленькими детьми и дам за 50 лет. Пока мужчины удалялись в забои, женщинам нечем было заняться, вот они и болтали, рассуждали о бытовых вопросах, играли в маджонг или же отправлялись в горы собирать сычуаньский перец и любоваться Хуанхэ. В сущности, мать оказалась на прииске тоже потому, что последовала за отцом. Других вариантов у нее особенно и не было. Как и у тех женщин на прииске, которые только и знали, что разгонять скуку уходом за детьми и стряпанием еды.

В таких сложных условиях родители заработали для нас с братом достаточно средств на оплату следующего учебного года. Мать думала, что после этого больше никогда не будет работать на угольных шахтах.

Этот год – тот самый, который у матери все не идет из памяти. Она люто противостояла брошенному ей жизнью вызову.

Повествуя мне обо всех печалях, которых она натерпелась на прииске, мать до сих пор скрежещет зубами. Впрочем, при всей той горечи, которой мать меня потчует в таких рассказах, она всегда старается провести параллель с имеющейся у нас сейчас усладой. Мать часто с сожалением замечает:

– Тогда мы были слишком беспечными! Нам не хватало прагматизма! Если бы мы знали, что в Шэньчжэне так хорошо деньги зарабатываются, то давно бы сюда перебрались.

Когда я переехала в Шэньчжэнь по работе, то повидала множество разных людей среднего достатка. Среди них не нашлось ни одного, кто напомнил бы мне земляков, то есть тех, по говору и одежде которых сразу поймешь, что они из крестьян. Устроившись впервые на работу, я сама старалась всеми силами не дать другим по поведению и речи пробудить во мне чувство неполноценности и робости. На мое счастье, я работаю в таких сферах, в которых вообще никому дела не было, кто откуда прибыл.

Я попала в обстановку, где все преклонялись перед идеалами свободы, но душой я застряла в юности. Благодаря работе журналисткой, в течение определенного времени я имела возможность в Шэньчжэне контактировать с известными, авторитетными людьми, личностями с устоявшимися взглядами. Но я предпочитала им людей, оказавшихся на периферии общества: потерявших детей отцов, больных с редкими недугами, покончивших с собой матерей, девушек, писавших стихи на заработках. Я не люблю, когда кто-то пренебрежительно высказывается и высмеивает деревенских «неудачников» за то, что, как говорят у нас, «из железа так и не вышла сталь». Я стараюсь держаться от людей с такими взглядами как можно дальше.

Я долго боролась с тем, чтобы прекратить принижать мое детство, училась прямо отвечать на расспросы о том, «а ты откуда» и «что делают твои родители». Я прошла долгий путь, прежде чем смогла откровенно поделиться моими реальными переживаниями и опытом.

В тот день я сделала много фотографий в нашем старом доме. Нашла в полных вещей сундуках и увезла с собой в уездный центр школьные тетради. А заодно захватила корзинку, которую отец моей бабушки сплел лет сто с лишним назад. У корзинки ободок в виде косички, прочная изогнутая ручка, плотный орнамент. Ее поверхность уже стала темно-коричневой, а на бамбуковом лыке проступил медный глянец. При этом в корзинке по-прежнему можно носить воду. Ни капли не прольешь. Я была рада увезти ее с собой в Шэньчжэнь.

4 октября 2021 года мы всей семьей на машине поехали из Шаннаня в Шиянь, а оттуда – на высокоскоростном поезде в Шэньчжэнь.

Перед отъездом из уездного центра мать, как и в первый раз, неустанно все начищала, разбирала и припрятывала, раздав родным все съестное, которое можно было отдать. Она снова наведалась в RT-Mart и прикупила себе еще две пары Мэри Джейн за 30 юаней. Первые две пары она успела стесать до основания за время первого пребывания в Шэньчжэне и работы в ТЦ и конторе.

И вот снова моя мать оказалась осенью в этом «раскаленном» городе со всеми пожитками за спиной. Только в отличие от первого раза, когда она ехала в неизвестность, в этот раз я была с ней рядом. Да и мать сама была полна рвения, уже производила расчеты в голове. Да, работу в конторе она потеряла, но все равно была уверена в том, что что-нибудь подвернется.

– Чуньсян на этот раз обязательно задержится в Шэньчжэне на несколько лет, – в один голос говорили нам на прощание дядюшки.

В Шэньчжэне матери часто снится наш родной край. Во сне она оказывается то посреди пшеничного поля, то на огородных грядках, то на пышно-зеленом лугу, то в густом лесу. Во сновидениях доминирует зеленый. Мать полагает, что зеленый цвет не дает ей скучать по близким или же напоминает пригласить их к нам, «наверх», погостить. Уехав в Шэньчжэнь, мы оставили большинство родных в старой деревне или в уездном центре. Так что ждать постоянных приездов родственников не приходится. Дорассказав сны, мать каждый раз выглядит несколько потерянной.

В действительности на пришедшей в запустение малой родине негде было заработать денег еще тогда, в прошлом, а сейчас – и подавно. В молодости наши родители покидали родные места исключительно в стремлении устроить все так, чтобы дети пошли «вверх». И вот их цель достигнута. Однако возвращение в родные села обернулось несбыточной мечтой. Претворения ее в жизнь тем более не следовало ожидать в Шэньчжэне, городе, который вычеркнул из своей биографии деревню, мегаполисе, где для того чтобы у тебя дома было больше солнечного света, приходится раскошеливаться.

Прежняя я приложила все усилия, чтобы убежать из нашей глубинки, но в моих воспоминаниях осталось место для полей, садов и песен пастухов. Все это вместилось в суть моей личности. Те дни, когда мы носились в горах, те дни, когда мы валялись, насвистывая себе под нос нехитрые мотивчики, в стогах пшеницы, те дни, когда мы сидели на крыше родительского дома и наблюдали за проносящимися над головой облаками, те дни, которые проходили в тени вековых деревьев, те дни, в которые мы ждали, когда на кухне поднимется пар подходившего обеда, те дни, когда мы кувыркались в снегу… Все эти образы беспрерывной чередой навещают меня, нередко даруя мне утешение посреди железобетона. Поддержит ли меня мать, если я когда-нибудь решусь уехать из Шэньчжэня насовсем и перебраться в деревню, чтобы стать человеком без кола и двора? Вероятнее всего ответ отрицательный. Несколько десятков лет все, что предпринимали родители, было направлено на то, чтобы мы покинули сельскую местность и застолбили себе место в щелях больших городов. Матери будет невыносимо, если я все эти усилия разом сведу на нет. В особенности потому, что мать не готова принять тот факт, что горе, которое она хлебнула, могло быть выхлебано зря.

Да и на малой родине нет уже тех «полей и садов», к которым я стремлюсь. Родители же не там. Там остался только домик, с каждым днем приходящий во все большее запустение. Требуется всего-то одна весна для того, чтобы подчищенный родителями аккуратный участок зарос бурьяном.

Впрочем, перед матерью теперь стояла более насущная задача: найти работу.