«Ни черта я не боюсь!»

2020 год стал для матери решающим.

Если бы вы попросили ее вспомнить это время, она сказала бы: «Тот год, когда была корона». И еще тот год, когда дочь «подняла» ее к себе в Шэньчжэнь.

Наша малая родина – городской округ Шанло в провинции Шэньси на северо-западе Китая. Это глушь, с транспортной инфраструктурой там не особо, и потому местные считают себя живущими «в низах». Вот почему шэньсийцы из поколения моей матери при переезде всегда говорят, что они куда-то «поднимаются»: подымаются в Сиань[7], подымаются в Пекин, подымаются в Гуанчжоу, подымаются в Шанхай, подымаются в Шэньчжэнь… «Подъем» в Шэньчжэнь случился из-за того, что мама потеряла работу. Прервалась ее десятилетняя карьера батрачки. В провинции тогда работы не было вообще.

Большую часть жизни для матери основным вопросом было зарабатывание денег. Она все надеялась скопить их побольше. Она говорила:

– Деньги не кусаются! Чего ты постоянно талдычишь, что цены кусачие? Денег много не бывает.

Мать родилась весной 1968 года. Потому ей и дали имя, связанное со временем года: Чуньсян, что буквально означает «Дыхание весны». Родив сначала одного за другим шестерых сыновей, бабушка родила трех дочерей – одну за другой. Моя мать была восьмым ребенком в семье. Всего несколько дней она ходила в третий класс, но из-за множества проблем была вынуждена бросить школу.

Тогда матери было девять лет. Отрочество и юность она провела в одном большом доме с моей бабушкой – женщиной совершенно неграмотной и с забинтованными ножками[8], а также с последовательно игравшими свадьбы или ожидавшими свадебного часа братьями и сестрами. Мать и бабушка были неразлучны. Во всем мать слушалась бабушку. Даже за отца моего она вышла – серьезное ведь дело! – по настоянию матушки.

В тот год, когда ей исполнилось 21, мать по наказу родителей вышла замуж за моего отца, парня из той же деревни. Потом пришли материнские и воспитательные заботы. В середине и конце 1990-х мой отец по полгода перебивался временными заработками далеко от родных мест, а мать брала на себя всю работу по дому: обрабатывала земельный участок, разводила свиней и кур, ухаживала за моим братом, контролировала мою учебу, улаживала дела наши сердечные. А еще ходила в горы на промысел: в основном выкапывала или собирала на продажу сырье для традиционных китайских лекарств. После того как мы с братом пошли в школу, отец, в сущности, оставил все домашние дела и отвечал только за то, чтобы привозить домой заработанные в дальних краях «бабки». Бывало и такое, что он вкалывал по несколько месяцев, но у него не оставалось денег, чтобы вернуться домой.

Мы с братом поступили в ведущие средние школы высшей ступени. Когда я была в третьем классе, а он в первом, с финансами в семье было напряженно. А ведь родители мечтали, чтобы мы поступили в вузы.

К тому моменту, когда мы с братом стали долгое время проводить вдали от дома, мать уже была в средних летах. Когда ей было 42, она целый год провела на заработках вдали от дома. В первый месяц года они с отцом уезжали и возвращались только на одиннадцатый или двенадцатый месяц. Иногда они отправлялись в одно место, время от времени разъезжались в разные стороны. Ехали они туда, где можно было подзаработать. На время каникул мы с братом регулярно навещали родственников или оставались в школе. Изредка получалось съездить на шабашку к родителям, совсем редко – домой.

Из-за изнурительной работы и утомительных домашних дел мать почти полностью забыла все иероглифы, которые выучила за три класса начальной школы. Она могла написать лишь свое имя. Несколько десятилетий она практически не заглядывала в книги, почти не писала, на местности ориентировалась по условным знакам. И все же у моей матери были свои мудрость и логика. Мир ее был сосредоточен на хороших отношениях с соседями и местными. Моя мать отличается сообразительностью, тонким чутьем, превосходной памятью, умением запоминать детали и рассказывать истории так, будто песню поет. В то же время она готова стоять на своем до последнего и не уступать ни перед чем. Возможно, именно из-за отсутствия формального образования, в словах и делах ей всегда приходилось полагаться на свои ощущения. Мне часто приходит в голову, что в мыслях мать свободнее меня, да и в действиях особого стеснения не чувствует, она живет полной жизнью. Самое главное, – и я хочу это подчеркнуть, – она любит меня.

Что в воспоминаниях у моей матери? Она живо помнит каждое мгновение тех времен, когда, не жалея сил, отдавала всю себя постоянной или временной работе, стремясь обеспечить хоть какой-то заработок.

2010 год:

– Целый год проработала поварихой на ванадиевом руднике в пяти километрах от дома, кашеварила на 50 с лишним ртов. 1000 юаней в месяц[9].

2011 год:

– Тот же рудник, та же работа. Проработала там примерно до двадцатого числа девятого месяца. 1100 юаней в месяц. Вернулась домой, отдохнула с полмесяца, а потом отправилась в уезд Ланьтянь сажать деревья. Вернулась перед Праздником Весны. Много пахала – много заработала: 10 000 с хвостиком.

2012 год:

– Готовила еду начальству, бухгалтеру, завхозу, ремонтникам угольной шахты в городе Ханьчэн. Заодно открыла лавочку. Каждый месяц зарабатывала по 2000 юаней. Папка твой возил сырье. Большую часть времени зарабатывал по 4000 юаней в месяц. На начало осени выпали пятнадцать дней отпускных, и мы съездили домой, помогли заново выстроить обвалившийся под ливнем нужник. А потом я с папкой снова поехала на шахту. Вернулись где-то двадцатого числа на двенадцатый месяц. По дороге домой узнали, что скончалась наша соседка, тетушка Цзиньчжи. Ей было всего 45 лет. Летом она нас с отцом встретила на полпути и подбросила. Вернулась домой – бац, был человек – и нет человека. На те летние каникулы ты еще приехала к нам на шахту и прожила со мной неделю. Помнишь, как ты с горы увидела Хуанхэ? Твой брат поступил в вуз. У нас с отцом совсем не было сил его везти. Хорошо, хоть ты отвезла.

2013 год:

– Сначала я «катала шарики» (отвечала за уборку горной породы) на другом ванадиевом прииске поблизости от нас. Проработала до двадцать какого-то числа седьмого месяца. Потом собирала для семейства Чжан грибы. Еще сходила на свалку, промоталась там с полдня, поссорилась с управляющим, ничего не срослось, так и ушла. Наконец, стряпала еду для рабочих на стройплощадке в уезде Луши. Вернулась на одиннадцатый месяц. Дома я ходила в горы, собирала форзицию, этим подрабатывала, готовилась к Новому году. В тот год я заработала 20 000 юаней.

2014 год:

– Весной сходила на кирпичный завод, день потрудилась, поняла, что не тяну, – слишком тяжело. Тогда я поехала «катать шары» на ванадиевый прииск в Лояне, что в Хэнани. Вернулась к нам в уездный центр на четвертый месяц. День попробовала побыть чернорабочей и снова отправилась «катать шарики» на ванадиевый рудник в пригороде. Так и «прокаталась» до одиннадцатого месяца. В горах выпал снег и дороги обледенели. Пришлось приостановить работы. Вернулась домой и собирала форзицию для деревни, готовилась к празднованию Нового года. Заработала за год чуток поболе: 30 000 юаней.

2015 год:

– Поначалу хотела собирать листья на чайном промысле, но в Сиане заработная плата была повыше. На первый месяц поехала чернорабочей в район Бацяо строить дома. И так до одиннадцатого месяца. Вместе с тетей и шестым дядей заработали 20 000 с лишним[10]. Дома ходила в горы, собирала форзицию. Заработала 4000–5000 юаней.

2016 год:

– Весь год готовила еду для рабочих уездного центра. 1600 юаней в месяц.

2017 год:

– С первого месяца нога жутко разболелась. Но я все равно отработала целый год стряпухой на ферме. В тот год мы переехали в уездный центр.

2018 год:

– Год отдыхала, лечила ногу. Зимой по рекомендации твоего двоюродного брата стала домработницей.

2019 год:

– Весь год убиралась на вилле у подножия горы, ухаживала за матушкой председателя правления. Каждый месяц получала по 2000 юаней. Под конец года ты приехала справлять с нами Праздник Весны[11]. Вот я и бросила работу.

2020 год:

– Подыскала какую-то работенку в уездном центре, но не потянула. Ты нам с отцом предложила подняться к тебе в Шэньчжэнь.

Весной 2020 года родители перебивались случайной работой в нашем родном уезде Шаннань, что в провинции Шэньси.

Это захудалое местечко у южного подножия горного хребта Циньлин, никаких градообразующих предприятий у нас нет. В последние годы, в период кампании по борьбе с нищетой в Китае, многие сельские жители из горных районов переехали в уездные центры. Вот и мои родители воспользовались политикой переселений и переездов и обустроились на новом месте.

Для родителей та весна выдалась тревожной. Большую часть жизни они подрабатывали и добывали средства, чтобы вырастить нас с братом. А когда столкнулись с тем, что не могут подыскать подработку, то растерялись. Особенно это касалось матери – при каждом созвоне я чувствовала, как она нервничает.

Тогда я предложила отцу и матери приехать Шэньчжэнь, здесь я могла помочь найти работу на месте. Я перебралась сюда после окончания вуза и отработала в городе уже шесть лет. Здесь же я встретила будущего мужа. Мы арендовали квартиру на две спальни и одну гостиную.

В тот год матери было 52 года, а отцу – 60. Для них этот переезд должен был стать первым опытом дальней поездки на юг, на расстояние 1500 километров от родного края.

Поначалу мать отказывалась переезжать в Шэньчжэнь, волновалась, что они будут мне в тягость, переживала, что не найдут работу, ведь если и ехать в Шэньчжэнь, то главная цель – «денюжку заработать». И ее беспокойство было не беспричинным. В 2017 году у матери диагностировали синовит левого колена. Потребовался год с лишним, чтобы она смогла хоть немного восстановиться. Но при ходьбе ногу она все равно подволакивает, будто тяжелый груз тянет.

Когда наши родственники из уездного центра – мои тетушки, дядюшки и прочие, прознали, что мать собирается в Шэньчжэне искать работу, почти все они воспротивились этому. Даже отец как бы невзначай говорил о том, что тревожится за ее ногу, но не было понятно, сам он за или против поездки. Я же все время подбадривала мать. Пускай хоть съездит и посмотрит, как у нас все устроено, – и то хорошо. Куда ни поедешь после глубоких рудников Циньлина – все будет комфортнее.

– Мама, чего ты опасаешься? Сама же любила говорить: «Ни черта я не боюсь!»

И в этот раз мать согласилась с «непослушной» дочерью.

Предложение поступило летом, и только к концу осени мать начала собираться. Она устроила генеральную уборку и вычистила каждый уголок нашего дома в уездном центре. Побывали они с отцом и в старом доме у подножия Циньлина, собрали подоспевшие у ворот грецкие орехи, вытащили на циновки и просушили на солнце оставленную на 10 лет в амбаре пшеницу, повыдергивали сорняки с грядок, где у нас росли лекарственные травы, повалили вытянувшийся прямой стрелой позади дома тридцатилетний тополь, вырубили поросль перед домом. И оставили после себя чистенький домик.

Отбыв из старого дома, что находился в горах, они дошли по горному серпантину до остановки, а потом доехали до уездного города. По дороге еще нарвали дикорастущих огурцов, тыковок и клубневого лука. За день до отъезда мать собрала всех сородичей в уездном городе и устроила пышный обед. Даже заболевшая тетушка по папиной линии смогла прийти.

Среди нескончаемого потока дел на весну 2020 года мать обрела редкую возможность отдохнуть. Вместе с отцом они арендовали участок на 20 соток в пригороде уездного центра, прямо у подножия гор, и посадили зерновые и овощи. В дни, когда не удавалось заработать, мать вместе с тетей на этом наделе выращивали кукурузу, капусту, цветы и арахис. И еще договорились вместе ходить в горы, собирали чайные листья, выкапывали пастушью сумку, шли на реку стирать белье, обедали вместе с родственниками, много ходили и долго говорили. В день, когда мать отбывала из уезда, кунжут еще не подоспел. И весь участок перепоручили заботам тетушки.

В ожидании дня отъезда мать все еще попробовала поискать работу на родине. Но все напрасно. Сначала мать пошла на окрестную свиноферму, собиралась снова взяться за стряпню. Но ее подвела нога. Через силу мать отработала полмесяца, получила свои 500 с небольшим юаней и вернулась домой.

Передохнув чуток, устроилась продавщицей в супермаркет прямо рядом с домом. Работала заведующей отделом свежей зелени. Каждый день ей приходилось перебирать более 500 килограммов овощей. У нее под ногтями постоянно скапливалась грязь. Матери очень хотелось научиться пользоваться весами. Это была самая ненапряжная работа в супермаркете. Мать попросила отца записать для нее на бумажке названия и стоимость всякой разной зелени и зазубрила цены по нескольким десяткам позиций. Однако работу эту она все-таки не получила. Юнец, также претендовавший на пост весовщика, прознал, что мать только зазубривает все, и всеми силами стал чинить ей препятствия. Книг мать, разумеется, прочла совсем мало, но ненавидела, когда люди относились к ней с пренебрежением. В порыве праведного гнева она бросила работу. Хорошо, что заработала хоть 2000 с небольшим юаней.

Наступил май. Пришла пора собирать урожай горного чая, и уездная фабрика стала зазывать на работу женщин. Прослышав об этом, мать договорилась с тетушками, с которыми была хорошо знакома. Они каждый день вовремя выходили на работу и работали на конвейере по десять с лишним часов за 5 юаней за час. На такой работе много ходить не надо, зато приходится долгое время сидеть на одном месте. От отсутствия движения ноги у матери иногда опухали – приходилось брать отгулы, чтобы восстановиться. Трудолюбие у нее заложено, можно сказать, на генетическом уровне, впрочем, как и страх нехватки денег. Если где-то есть возможность подзаработать – она не преминет воспользоваться ею.

Мать продержалась на фабрике до самого конца чайного сезона. Все заработанные суммы она аккуратно записывала в тетрадочку. В общем получилось 5000 с лишним юаней. Однако с тех пор, как мать покинула уездный центр и вплоть до момента, когда я закончила писать книгу, оплаты этой работы мы так и не дождались. У нас в родном краю принято выплачивать деньги за несколько дней до Праздника Весны. Три раза подряд перед новогодними каникулами мать писала в Вичат и каждый раз получала один и тот же ответ: «Извиняйте».

На август мать подыскала себе новую работенку. В окрестностях уездного центра стали собирать грибы, и понадобились люди, которые бы их чистили. Начальник жил в том же пригороде. Каждый день в пять утра мать поднималась сама и будила отца, они отправлялась к дому работодателя, где с утра до вечера возились с грибами. Когда грибов было много, родители возвращались домой уже глубокой ночью. Каждый день им удавалось загрести по 100 юаней да что-то по мелочи. К концу сезона сбора грибов у матери с отцом на двоих вышло чуть больше 1000 юаней.

Все работы, на которые мать устраивалась в первой половине 2020 года, по сути были батрачеством, но с большими перебоями: каждая новая работенка – стряпня, перебор чайных листьев, обработка грибов – длилась по времени все меньше и меньше… И все это был изматывающий физический труд.

К сентябрьской поездке мать морально готовилась слишком долго. К счастью, она все-таки решилась ехать, воспользовавшись моментом, когда вся страна уходит на праздники по случаю Дня образования КНР[12]. Мать впервые села на поезд дальнего следования и отправилась в далекое путешествие.

До приезда в Шэньчжэнь мать доезжала максимум до Лояна. В 2014 году она там «катала шары» на ванадиевом прииске. За каждую вагонетку ей платили по 1 юаню и 4 мао[13]. В месяц мать зарабатывала более 2000 юаней. Устроилась она на рудник в феврале, а вернулась домой уже в апреле. Не потянула тяжелую работу.

Я купила родителям билеты в плацкартный вагон поезда, отправлявшегося в первой половине дня 26 сентября 2020 года из уездного центра, он шел прямо до Шэньчжэня. После ночи с бесконечными звонками и голосовушками в Вичате мать и отец наконец-то прибыли в пункт назначения.

Я приехала встречать их на Северный вокзал Шэньчжэня.

Мать была в рубашке с длинными рукавами и в штанах. Первое, что она сказала, увидев меня:

– Какая у вас жарища!

Родители привезли с собой массу вещей, которые они тащили на спине и еле удерживали в руках. По большей части это был урожай с того самого участка, который они арендовали семь месяцев за 20 юаней, – кулечки высушенных на солнце и готовых к употреблению продуктов: сушеные грибы-муэр, сушеные горчичные листья, сушеные кусочки тыквы, сушеный острый перец и сушеная кукуруза. Еще мать привезла с собой белые-пребелые грецкие орехи с дерева перед нашим старым домом, сделанный по традиционной рецептуре острый соус от тетушки и купленные в гипермаркете КТ-МагГ[14] в уездном центре две пары обувки с мягкой подошвой и квадратными рантами, наподобие туфель Мэри Джейн. В них мать собиралась искать работу.

– Твоя мамка все делает на совесть, – заметил отец.

В багаже у родителей также обнаружились недоеденные снэки, яблоки, освежающие напитки, булочки, молочка… Это родственники постарались основательно затарить их перед поездкой. И при этом мать еще сокрушалась, что не все захватила с собой: засушенный сычуаньский перец, который она заготовила, когда работала на шахте в Ханьчэне, и сделанную своими руками заправку к салатам.

Я не виделась с матерью семь месяцев начиная с Нового года. И сразу поняла, что нога ее так и не прошла. Да и мать явно сомневалась, что сможет подыскать себе работенку на новом месте. Грамоты она особо не знала, едва ли говорила на стандартном китайском, не умела ездить на велосипеде, не ладила со смартфонами (особенно с навигаторами).

Первые дни в Шэньчжэне мать провела в смятении. Она все время увязывалась за мной, боялась ненароком заблудиться, уточняла у меня, что и где находится, но все равно пребывала в сильном страхе. С трудом она начала уживаться с этим крупным городом. А я – после десяти с лишним лет разлуки – решила вновь попробовать подольше прожить с матерью под одной крышей. Себя я успокаивала тем, что мы сможем приспособиться друг к другу. Я даже представить не могла, что нам с матерью предстоит вместе провести три «пандемийных» года и переделать столько дел.

В первую неделю по прибытии в Шэньчжэнь мать впервые прокатилась на метро и на двухэтажном автобусе, впервые побывала на море, прикоснулась к морской воде и ощутила ее запах. Мать привели в изумление кокосовые пальмы, выстроившиеся, подобно электрическим столбам, на побережье. Тогда же она впервые увидела раскинувшийся по ту сторону Шэньчжэньского залива Гонконг. И тогда же мать впервые воочию убедилась, что в Шэньчжэне я живу не столь беззаботной жизнью, как она себе представляла, и оценила, насколько высоки цены в большом городе. Мать возбужденно рассказывала по видеосвязи оставшимся в родных краях близким обо всем, что видела и слышала, не забывая заодно вставить, что сильнее всего ее беспокоили перспективы отыскать себе на новом месте работу и отложить какие-нибудь деньги на старость. Под конец общения мать еще всегда неизменно объявляла тетушкам, что если работенка не подвернется, то она через несколько дней обязательно вернется в родной уездный центр.

– Спешат все время шэньчжэньцы, гонятся за денюжкой. Катят юные доставщики еды на своих велосипедах, не видя неба над головой и не ощущая земли под колесами.

Обустроившись и отдохнув за каникулы на День образования КНР, мы взялись за поиски работы. С учетом того, что каждый день надо было возвращаться домой, мы старались подыскать место недалеко от нас, в пределах километра, но возможности матери были весьма ограничены. Я запостила ее резюме на сайтах по трудоустройству. Сначала мы отказались от вакансий няни на дому. Почасовикам и домоправителям надо уметь пользоваться смартфоном, так что эти вакансии мы также отложили на потом. Работа в сфере услуг предполагает, что надо долго простаивать или просиживать на одном месте. Отказались и от этого. В конечном счете мы устроили семейный совет и решили поискать что-то связанное с уборкой, чтобы мать на работе потихоньку привыкала к жизни в Шэньчжэне. А что делать дальше – время покажет.

И действительно начало поступать немало звонков. Но там место работы далековато, а здесь надо отрабатывать смены по 16 часов. После серии переговоров мы стали искать работу офлайн.

В целом поиск места уборщицы оказался легче, чем мы предполагали. Подыскивать такую работенку не слишком сложно. Мы обошли окрестные ТЦ, офисные здания и жилые комплексы, расспросили занятых там уборщиков и дворников, уточнили, как дядюшки и тетушки приблизительно маминого возраста искали работу. После долгой череды отказов и уходов от прямых ответов одетый в униформу мутно-белого цвета мужчина в дверях престижного ТЦ наконец сообщил нам, что им как раз нужен человек на уборку. Он поделился с нами номером начальника клининга и, уточнив мамин возраст, заметил, что утроиться на работу скорее всего получится. А то рук совсем не хватает. Пошли мы с матерью искать хозяйственный отдел.

Тот располагался на -1 этаже ТЦ. Под потолком – разные трубы и вентиляционное оборудование. Отыскала я главного хозяйственника, точнее, хозяйственницу – начальницу Ван. Поглядела она на мать, спросила, чем та раньше занималась. Мать отвечала на вопросы на своем привычном говоре, а я переводила начальнице на стандартный китайский. Все, что мать говорила, сводилось к одному: не боюсь никакой работы. Начальница достала бланк, за простеньким столом я помогла матери внести всю нужную информацию. Оформили договор. И еще отправились снять отпечатки пальцев для отчетности.

В договоре значился полный рабочий день и четыре выходных в месяц. Если человек работал по восемь часов в день, то ему полагалось в месяц 2500 юаней, по шестнадцать часов – 5000 юаней. Если в какой-то из выходных вызывали на службу, то при восьмичасовом рабочем дне платили сверхурочные в размере 80 юаней за день, при шестнадцатичасовом – 160 юаней. За всю свою карьеру батрачки мать так и не узнала, что такое «пять страхований и один фонд»[15]. И сейчас она также осталась без социальной поддержки.

На тот момент в Шэньчжэне дела с МРОТ обстояли следующим образом: при полном рабочем дне должны были платить не менее 2200 юаней в месяц, при неполном – 20,3 юаня в час.

Мать выбрала график работы по восемь часов в день, с семи утра до трех дня, за 2500 юаней в месяц. Это отвечало ее изначальным ожиданиям.

Потом начальница вызвала уборщицу, чтобы та показала матери, чем они занимаются, – считай, «провела обучение». Мать назвала их «учителями». И вопреки языковому барьеру быстро усвоила азы. Не прошло и часа, как мать поступила на работу в дорогой ТЦ в районе Футянь[16]. Она обзавелась формой, бейджиком, заколкой, чтобы волосы не лезли в лицо, и картой China Merchants Bank. Впервые за всю жизнь мать получила профессиональное звание: уборщица. И хотя ей предстояло просто убирать за другими, мать была очень рада наконец-то получить работу. Она предвкушала тот день, когда в первый раз получит зарплату, которая в установленное время поступит на счет и упадет на ее банковскую карту. Ранее все свои заработки она всегда получала наличными.

Мамина форма представляла собой белый балахон со стоячим воротничком и черные брюки прямого кроя. Заколкой для волос служила старомодная бабочка темно-синего цвета. Разумеется, все это дополнили «Мэри Джейн», которые мать себе купила в уездном ИТ-МагЕ Прямоугольный бейджик с номером «6165» был выполнен из нержавейки. Его следовало цеплять за вторую застежку на правой стороне балахона.

Ранним утром 10 октября 2020 года облаченная в униформу мать, лавируя между беспорядочно снующими под тусклыми лучами шэньчжэньского солнца людьми, вошла в гипермаркет на проспекте Шэньнань[17], тем самым официально положив начало своей карьере уборщицы в Шэньчжэне.

«Вот она, жизнь!»

У меня нет точных данных по тому, сколько в Шэньчжэне крупных торговых центров площадью около 50 000 квадратных метров, где для поддержания чистоты и наведения порядка нужна целая команда уборщиков.

Шэньчжэнь – крупный город, узкий и длинный по контуру, и недостатка мест для шоппинга здесь не наблюдается. Жилье мы арендуем прямо в сердце центрального района Футянь. По моим ежедневным наблюдениям, здесь на каждые два километра приходится по одному ТЦ. Похоже, шоппинг – одно из важных направлений, на которое уходят все средства, аккумулированные живущими в этом месте людьми. Это верно как для молодежи, так и для старшего поколения.

ТЦ, в котором работала мать, находится в районе Сянмиху, где в основном размещается элитное жилье. В окрестностях – дома, где за один квадратный метр площади приходится выкладывать более 100 000 юаней, самые прибыльные банки с триллионной капитализацией, международные детские сады, где в обязательном порядке проводят собеседования с родителями, и средние школы, в которые зачисляют только при высоких баллах на экзаменах и по факту проживания в районе школы. В потоке людей в роскошном универмаге никто будто и не обращает внимания на обосновавшихся в мегаполисе уборщиков 50–60 лет. Впрочем, это касалось и моей матери, 52-летней тетушки из деревушки в Шэньси. К чему она здесь наводит чистоту? Кому она приходится матерью? Как здесь оказалась?

На мать возложили ответственность за лифты, полы, лестницы и перила на -1 этаже. Это было самое сложное для уборки место во всем ТЦ. Здесь находились всевозможные лавочки с едой и напитками, а также вход в метро, поэтому в начале и конце рабочего дня, а также на время завтрака, обеда и ужина шел плотный поток людей.

О рабочих обязанностях уборщиков можно судить по одному названию профессии: они призваны убираться или, если точнее, поддерживать окружающий мир в чистоте. Мы также часто используем принятые в английском обозначения: «Housekeeping» или просто «HK», что совпадает с английской аббревиатурой Гонконга – Hong Kong, или HK.

Гонконг был самым близким и досягаемым в воображении матери «далеким местом» – по ту сторону Шэньчжэньского залива. После того как она добралась до Шэньчжэня, ей казалось, что и до Гонконга рукой подать. До приезда в Шэньчжэнь мать и подумать не могла, что когда-нибудь окажется здесь; а теперь, стоя перед отделяющей нас от Гонконга полосой воды, она засматривалась на огни, мерцающие вдали – между небом и морем, и мечтательно говорила:

– Не могу представить, как у них там. Сильно ли отличается от Шэньчжэня?

При слове Гонконг мать вспоминает 1997 год, когда она повела детей домой к доктору Вану смотреть специальную передачу по случаю возвращения Гонконга в родную гавань[18]. В тот день вся деревня глазела, как над Гонконгом поднимали китайский флаг. На экранах телевизоров сияла россыпь звездочек. Прошло семнадцать лет, и я перебралась в Шэньчжэнь. Как-то мне совсем не хотелось идти на работу, и я попросила у начальника отгул. Отправилась я на автобусе от улицы Байшичжоу прямо до гавани, к Шэньчжэньскому заливу. Села под хлопковое дерево и стала глазеть на море, на небоскребы по ту сторону, словно выполняя какой-то ритуал. Далеко я забралась! Тогда у меня совсем не было понимания, как я буду устраивать свою жизнь в Шэньчжэне, таком огромном городе. Как и другие выпускники вузов без особых связей, я чувствовала себя лодочкой, заброшенной в океан социума.

И мать в свои 52 года чувствовала ровно то же, что и я тогда. Искала она, как и я, гавань, где можно бросить якорь.

Для матери уборка – это динамика, последовательность действий, набор процессов. По деликатным представлениям уборщиков, чем меньше в ТЦ людей, тем лучше. Тогда поменьше будет следов от ног и рук, которые надо затирать, поменьше стаканов из-под бабл-ти, грязных салфеток, волос, рекламок, масок, которые надо собирать. А вот для ТЦ посетитель – боженька, и если не случится непредвиденного, то ТЦ будет ждать его с десяти утра до десяти вечера. Уборщики должны обеспечить чистоту – ведь посетителям ТЦ она очень важна, а идеальная чистота способствует расточительству. Уборщики не могут прерваться ни на миг. Создается впечатление, что они одержимы потребностью вечно трудиться. Поэтому менеджеры прибегают к двухсменному графику: с 7:00 до 15:00 и с 15:00 до 23:00. Причем некоторые уборщики готовы отрабатывать две смены подряд, по шестнадцать часов за день. Моя мать предпочла работать в дневную смену, чтобы уже в три часа можно было уходить со службы.

С точки зрения матери, лучшим применением ее талантов в ТЦ была уборка санузлов – там не нужно много ходить, да и площадь зоны очистки небольшая. Однако на этом посту надо отбывать по шестнадцать часов, и уже давно нашлись тетушки, которым полюбилось это место, и легко уступать завоеванное они не собирались. И мать, осознавая в полной мере всю сложность стоявшей перед ней задачи, все же решила взяться за дело.

Каждое утро она поднималась в 6:30, быстро собиралась, спускалась на улицу, выходила из нашего ЖК, проходила вдоль дороги, пересекала улицу по сигналу светофора, сканировала карточку на входе, здоровалась с охранниками, садилась в лифт и спускалась на -1 этаж ТЦ. К тому времени на часах уже было 6:50. После сканирования отпечатков пальцев и ввода времени прихода на работу, начальница проводила утреннюю планерку, распределяя между всеми работу на день. После этого следовало немедленно приступать к своим обязанностям.

Пик маминой работы приходился на период до десяти утра, то есть до того как ТЦ открывал двери для посетителей. Вместе с коллегами мать должна была следить за тем, чтобы ТЦ предстал перед покупателями во всем блеске. Начальница к уборщикам предъявляла жесткие требования: нельзя было оставить ни единого пятнышка. Мать сначала час с лишним драила полы, потом полчаса чистила и дезинфицировала лифты. Между делом она пару раз спускалась в подземный гараж, чтобы под краном отмыть швабру.

Проще всего во всем этом процессе было начищать поручни и барьеры. Их мать всегда оставляла напоследок. Такова логика ее работы: начинать с самого тяжелого. До 10:30 полагался получасовой отдых, который не успевшие позавтракать сотрудники из дневной смены использовали, чтобы подзаправиться. Эти полчаса служили уборщикам и временем обеда. Полуденного отдыха для утренней смены предусмотрено не было, так что перекусить они могли только в этот промежуток. Мать приносила с собой в холщовой сумке приготовленную накануне еду, которую можно было быстро подогреть в микроволновке. На десять уборщиков приходилась всего одна печка, за право пользования которой разворачивалась чуть ли не борьба.

После перекуса вся мамина работа сводилась к тому, чтобы прохаживаться взад-вперед по -1 этажу с сумкой, полной средств для уборки. При обнаружении грязного участка его следовало дочиста протереть тряпкой. И так матери приходилось накручивать круг за кругом по вверенному участку. Пять часов рабочего времени вплоть до 15:00 проходили крайне однообразно и от того были особенно невыносимы. Матери не просто не нравилось долгое время ходить из стороны в сторону – такая ходьба отзывалась болью в ногах. Однако в начале работы в ТЦ, желая удержаться на месте, мать скрыла от начальницы то обстоятельство, что страдала синовитом. Да и просто так заговаривать с другими сотрудниками ТЦ было запрещено. Если начальница заставала мать за беседами, то сразу бранилась, что та бездельничает. В какой-то мере такое положение дел сильно подавляло мамину природную склонность к общению. Она должна была ежесекундно быть при деле. Ведь ТЦ целиком находится под видеонаблюдением.

Раз в час матери надо было заходить в лифтовой холл, чтобы отметиться в табеле. Оставив учебу еще в 10 лет, мать больше никогда не писала. В табеле она неуверенной рукой вписывала по восемь раз на дню – черточку за черточкой – свое имя: «Чуньсян». На каждый иероглиф у нее уходило секунд тридцать. И все равно каждый раз подпись не помещалась в рамку.

Согласно регламенту клининговой службы, уборщикам все 8 часов работы нельзя было стоять без дела. Да и в публичных зонах не было мест, где можно было бы присесть и передохнуть. Матери удавалось ухватить несколько минут, когда контролеры отлучались от экранов видеонаблюдения. Тогда она уединялась и позволяла себе немного расслабиться на скамеечке в женской уборной.

Чистотой в ТЦ заведовала аутсорсинговая профильная компания, специализировавшаяся на уборке и озеленении всевозможных торговых площадей, офисных зданий, жилых комплексов и правительственных учреждений. Соответственно, компания эта была подрядчиком, а ТЦ – заказчиком. При администрации ТЦ имелась отдельная группа служащих, контролировавшая работу уборщиков. По большей части этим занимались молодые люди. Суть их полномочий заключалась в том, чтобы патрулировать требующие очистки точки и своевременно обнаруживать места, которые уборщики не доработали: то клочок бумажки не убрали, то брошенную защитную маску не подняли, стаканчик из-под воды не забрали, листочек не заметили, пятнышко пролитой жидкости не вытерли, – в общем искали всевозможную грязь. Выявленные неопрятности фотографировались и отсылались в Вичат-группу. Каждый отдельный случай «свинства» становился предметом пристального внимания и обсуждения в группе, на которую было подписано и руководство. Начальница матери прямо заводилась. Ведь это заказчик проявлял недовольство! Начальница незамедлительно отдавала распоряжение ответственному за участок пойти прибираться. В особо тяжелых случаях применялись штрафы. Точь-точь как у меня на работе: если я в чем-то допускаю промах, то начальство сразу же вводит санкции. Власть штука стратифицированная, все мы элементы одной общей системы.

Уборщиков изрядно бесила эта молодежь, они ощущали недостаток понимания. Как-то проходила инспекция, в ходе которой девчушка устроила матери выговор – та не до конца оттерла черные разводы на полу. Мать рыдала в три ручья прямо на месте, на нашем говоре она пыталась объяснить, что эти пятна вовсе нельзя вывести, и предложила девушке самой попытаться это сделать. Проверяющая ничего не поняла, немного позлилась и больше не приходила жаловаться. Да и вообще после того случая дамочка редко приходила с проверками в мамину зону уборки. Позже мать узнала, что эта девушка с коллегами за ее спиной рассуждали о том, насколько несговорчивые эти «люди с гор», только и знают, дескать, как отговорки себе придумывать. Мать затаила большую обиду.

Впрочем, иногда люди относились к матери по-доброму. Нередко так выходило, что юная проверяльщица подлавливала мать за сидением на выставленной в женской уборной для покупателей и прочих гостей скамеечке. Мать объясняла, что у нее с ногами не очень хорошо, и, к счастью, это находило понимание. Позже, когда та девчушка обнаруживала мать отдыхающей на скамеечке или унитазе, она лишь мягко напоминала, что лучше не затягивать с передышками, или же делала вид, что не заметила мать. За такое отношение мать была ей весьма признательна. Иногда я и сама видела в ТЦ эту служащую, которая иногда «в упор не замечала» мать. Мать все время просила меня не забыть поблагодарить девушку.

Матери нужно было потихоньку привыкнуть к непростым отношениям между людьми в Шэньчжэне. Нельзя всех разделить на однозначно хороших и однозначно плохих.

После полудня время будто замедлялось, и некоторые уборщики, пользуясь тем, что за ними никто не присматривал, пытались подзаработать на продаже собранного мусора, преимущественно картонных и бумажных коробок. Но в этом крылись определенные опасности. Тех, кого администрация ловила за этим занятием, в обязательном порядке увольняли. Мать чувствовала непреодолимое желание подзаработать, но она не отличалась мобильностью из-за проблем с ногой и носиться в поисках коробок просто не могла. Каждый раз, когда у нас заходил разговор на эту тему, мать сетовала на собственную никчемность, досадовала, что с возрастом ноги пришли в негодность. Но меня очень радовало, что она вообще справлялась с работой. Человеку вовсе не обязательно мериться с другими возможностями заработка.

Уборщикам запрещалось собирать гофрокартон. Это фактически означало, что первый этап сортировки отходов, за которую топили во всем Шэньчжэне, в таком месте, как наш ТЦ, просто не осуществлялся. По мнению уборщиков, оценивать то, какую вещь можно отнести к мусору, следует по тому признаку, можно ли ее продать, а не по тому, грязная она ли нет. В принципе, такие люди, как моя мать, лучше всех разбираются в конъюнктуре мусорного рынка Шэньчжэня. Они внимательно отслеживают колебания цен на такие позиции, как макулатура, картон, металлолом, стекло и пластик. И только из-за того, что в клининговой компании действовали жесткие наказания за такие инициативы, уборщикам приходилось складировать весь мусор в одинаковые черные мешки и спускать на грузовом лифте на паркинг, где находилась площадка для утилизации мусора.

Был случай, когда начальство вскрыло один за другим тайники, куда одна тетушка из Сычуани спрятала весь собранный гофрокартон: в шкафу пожарного крана, за перегородкой под раковиной, за воротами на лестничном пролете. Мало того, что ее прилюдно отчитали, так еще и оштрафовали на 500 юаней.

Вот мать больше и не помышляла о том, чтобы собирать гофрокартон и сдавать его за деньги, хотя с завистью смотрела на ту супружескую пару, которая занималась в нашем районе исключительно этим. У той парочки имелся трицикл и склад для этих целей. За месяц они умудрялись зарабатывать по несколько десятков тысяч юаней. На вырученные деньги они обеспечили жильем оставшихся в родных местах детей[19]. Я напоминала матери:

– Не забывай, что они в Шэньчжэне давным-давно, у них здесь все схвачено.

По мере того как мать знакомилась с новыми людьми, она и сама потихоньку поняла, что в годы ее молодости Шэньчжэнь был всего лишь тем местом, куда устремлялись люди с большими надеждами. Тогда, чтобы разбогатеть, достаточно было просто перебраться сюда. Если бы раньше была возможность возить мать батрачить не по стройплощадкам, рудникам и фермам, а сюда, то ее судьба могла бы сложиться совсем иначе. И вот наконец ее привезла в Шэньчжэнь собственная дочь. Правда, теперь тело отказывалось поспевать за маминым желанием зарабатывать побольше.

Мать любит в шутку говорить, что если бы она в молодости приобрела участок в Шэньчжэне, то ее дочери и сыну не пришлось бы так туго. Ах, мама, милая ты моя… Как же непосредственно и практично она мыслит. Многие люди, с которыми я имела возможность общаться в Шэньчжэне, при воспоминаниях о тяжелейших решениях по жизни всегда с несколько скорбной усмешкой замечают:

– Как бы было хорошо, если бы мы тогда собрали все накопления и прикупили себе жилье в Шэньчжэне.

Сколько же на жизнь одного человека приходится таких «если бы»? Моей матери тоже пришлось смириться с тем, как сложилась ее судьба.

И хотя вся деятельность матери состояла из предписаний и инструкций касательно того, как беспрестанно очищать постоянно замарываемые перила и копаться в набрасываемом из раза в раз посетителями мусоре, это все равно была самая легкая работа, которую ей когда-либо приходилось выполнять. Обязанности не слишком тяготили ее, она демонстрировала тот же непоколебимый оптимизм, что и в те годы, когда жила в сельской местности. Ни на секунду не возникала мысль вернуться к тому, чем она занималась до прибытия в Шэньчжэнь: черной работе на стройплощадках, готовке еды в больших котлах, организации магазинчиков на приисках, покраске стен в отстроенных многоэтажках, разведению уток при госхозах.

Со временем мать приноровилась к новой работе и овладела всеми необходимыми тонкостями. Она даже стала общаться с окружающими. На стандартном языке она говорила плохо, но совершенно не боялась болтать. Практически все уборщики были из деревень, по большей части – женщины за 50–60 лет, и мало кто из них сносно изъяснялся на общепринятом языке. Мать сначала присматривалась к тому, кто с виду подружелюбнее и пообщительнее, а затем, пользуясь свободной минуткой, сама обращалась к с дежурной фразой:

– Сестрица, а ты откуда?

Моя мать – талант от природы по части заведения знакомств. Еще в провинции она умудрялась по дороге домой с той или иной подработки наболтаться со всеми, кто ей попадался на пути. Поначалу в Шэньчжэне для матери все было в диковинку. Она частенько пересказывала мне, что видела и слышала на работе. Я уже тогда сама начала присматриваться к сообществу пожилых уборщиков Шэньчжэня. Мать стала для меня вторыми глазами, благодаря которым я узнавала скрытые реалии жизни в большом городе.

После того как мать установила контакты со всеми коллегами-сверстниками по ТЦ, стало понятно, что многие из них перебивались булочками и фруктами, оставшимися после продажи в супермаркетах. Иногда уборщики забирали себе в качестве обеда на следующий день отварной рис, остававшийся после гостиничных фуршетов и шведских столов. Была одна уборщица, которая страдала диабетом. Так она по сусекам набирала рису на все три приема пищи в день. Перемешав рис с соусом «Лаоганьма»[20], она замораживала его в холодильнике и потом потребляла, разморозив на пару.

Среди наводивших чистоту в ТЦ людей далеко не только одна моя мать скрывала какие-то болезни. В большинстве своем уборщики мучались такими хроническими недугами, как заболевания желудка и диабет, которые в краткосрочной перспективе не особенно влияют на жизнь человека. И поэтому многие вообще не видели в своих физических особенностях чего-то заслуживающего внимания, а крепились и держались.

Самое незначительное число уборщиков, подобно матери, трудилось по 8 часов в день. Чаще всего они выходили на двойные смены по 16 часов, на отдых времени совсем не оставалось. В ТЦ частенько приходилось заставать уборщиков, отсыпавшихся в укромных уголках или на планерках. Все изыскивали разные способы передохнуть, например, постоянно отлучались в уборную. Но слишком часто ходить по нужде было нельзя. Если контролеры кого-то ловили на этом, то устраивали разнос в чатике.

Среди уборщиков были и те, кто, как и моя мать, приехал в Шэньчжэнь, потому что здесь работали их дети. Кто-то бежал от утратившего всякий смысл брака, кто-то приезжал заработать денег, чтобы можно было удачно женить сына. Но в целом большинство уборщиков были в том же положении, что и моя мать: и на старость копили, и делом себя занимали. Для кого-то работа была способом выживать. Был один 62-летний уборщик, который, прежде чем при содействии земляков обосноваться в нашем ТЦ, пять лет подметал мостовые в Пекине. В столице зимы особенно морозные, и у мужчины от холода вся кожа на руках и лице покрывалась трещинами. Боль была невыносимая, а в месяц ему платили всего 3000 юней. Главной причиной для переселения в Шэньчжэнь стало то, что у нас зимы умеренные. А то он сильно боялся, что так и издох бы в Пекине прямо на улице и никто бы об этом не узнал.

В ТЦ уборкой четырех женских туалетов на – I и -2 этажах заведовала тетушка Хайтан – буквально «Яблонька». -2 этаж плавно переходит в парковку, а – I этаж связан с метро. Там постоянно сновали люди. Хайтан отрабатывала по шестнадцать часов в день за 5300 юаней в месяц. Ради этой суммы Хайтан не давала себе передышки ни на секунду, без конца полируя загрязненные поверхности, вынося переполненные испачканными салфетками мусорные ведра и моя унитазы.

Тетушка Хайтан занимались всем этим уже пятый год. Приехала она из Гуанси. Они с матерью были одного возраста. Жила Хайтан в общежитии, которое клининговая компания предоставляла сотрудникам. В каждой комнате размещалось по восемь человек. Времени на приготовление пищи у Хайтан не было. Она часто набирала нераспроданный за день хлеб из булочной при ТЦ. Своим уловом она делилась с матерью. До того как стать уборщицей в Шэньчжэне, Хайтан вместе с мужем отработали шесть лет на фабрике игрушек в Дунгуане. Заступали они на службу прямо в первый месяц года, а возвращались к себе только под конец года. Поначалу им платили всего 900 юаней в месяц, но зарплата потихоньку росла, пока не достигла 2000 с лишним юаней. А потом компания решила вывести производство из Дунгуаня. Сотрудникам не выплатили по несколько тысяч. Так и остались муж с женой без денег и без работы.

До производства игрушек тетушка Хайтан работала на фабрике пиротехники, которую открыли у нее на родине гуандунцы[21]. А еще раньше Хайтан собирала и продавала металлическую руду из рудников в окрестностях родного края. У Хайтан было четыре сестры (сама она была средней). И, как моя мать, к грамотности она имела возможность приобщаться лишь короткое время.

На тот момент сын тетушки Хайтан работал на формовочном производстве в Гуанчжоу, а муж занимался ремонтом дома на родине. Супруги угрохали несколько сотен тысяч юаней на трехэтажное строение. Собственной крышей над головой они обзавелись и ради самих себя, и ради сына. Тому было уже 29 лет, а он так и оставался холостяком. Хайтан по этому поводу страшно беспокоилась. И хотя мать и сын работали в соседних городах, виделись они крайне редко. Хайтан замечала:

– У меня нет времени на отдых, так что я не могу составить ему компанию.

Почтенного Дуна в ТЦ всегда хвалили. Родом он был из Юньнани, занимал примерно ту же должность, что и тетушка Хайтан: ведал мужскими туалетами на – I и -2 этажах. В его компетенцию входили дверные ручки, раковины, краны, унитазы, стены, полы, мусорные ведра и стоки. Помимо генеральной уборки на заре с восьми утра до одиннадцати вечера ему надлежало каждый час приводить помещения в порядок. Дун – будто юла в вечном движении. Работа у него была непростая, но исполнял он ее в высшей степени добросовестно и никогда не халтурил. Дун – единственный из уборщиков ТЦ, на которого ни разу не пожаловались. Начальница на каждой планерке в обязательном порядке расхваливала Дуна:

– Учитесь у старины Дуна, мне за его работой присматривать не приходится.

Однако за исключением устного поощрения никаких материальных вознаграждений Дуну не полагалось.

В любом ТЦ уборщики – невидимки, люди на периферии. Безудержное стремление ТЦ поддерживать практически недостижимую чистоту обеспечивается за счет того, что сотрудники клининга практически лишены личного времени. Почтенный Дун в этом отношении был зажат до предела.

– ТЦ нам сидеть на месте не дает, надо все время работать.

Дун работал по шестнадцать часов в сутки, проходя ежедневно более 30 000 шагов. Из-за этого у него покрывались волдырями пятки, он прихрамывал. Дун вставал каждый день в шесть утра и ближе к рассвету возвращался в общежитие, располагавшееся в одной из деревень в черте города[22]. Причем по возвращении «домой» ему еще надо было успеть наготовить себе еды и выстирать одежду на следующий день. Спал он от силы пять часов в день. В начале 2020 года Дун с родным братом и еще одним родственником вместе устроились убираться в один и тот же ТЦ. Троицу уборщиков величали, соответственно, почтенный Дун, малой Дун и наставник Дун. Все трое выходили на последовательные смены, заботились друг о друге, готовили и приносили друг другу еду. Бывали дни, когда в ресторанах перед закрытием оставались несъеденные порции, и добросердечные заведующие делились ими с почтенным Дуном. И тогда ему по прибытии домой затемно не было надобности готовить себе.

С учетом сверхурочных почтенный Дун в месяц зарабатывал примерно 6000 юаней, большая часть которых уходила на помощь старшему сыну. Сыновей у Дуна было двое. Младший сын – примак в семье жены, так что за него можно не тревожиться[23]. А вот старший, страдающий сахарным диабетом, сильно беспокоил отца. Работать полноценно молодой человек не мог. Для поддержания базового здоровья он нуждался в инсулине и препаратах, понижающих сахар. При этом жена сына, остававшаяся на родине, всецело занималась детьми.

– Выбора нет, – заключал Дун.

Так и приходилось отцу каждый день подниматься и спускаться, хромая, по лестницам, снуя между уборными. Ненавязчивый шум щеток дополнял нежным фоном «Лебедь» Сен-Санса. Мелодия струилась по идеально убранному пространству, создавая в ТЦ ауру спокойствия и непринужденности.

Благодаря изящной музыке посетители дольше задерживаются перед уставленными всевозможными украшениями и утварью стеллажами. Какие бы люди – бедные или богатые – ни оказывались в ТЦ, их кличут всегда одинаково: «покупатели». Они неспешно бродят по аркадам, словно только здесь им дано остановиться и ощутить умиротворение и покой. Все это напоминает лобби в пятизвездочных гостиницах, где также звучит успокаивающая музыка, призванная как бы возвестить гостям: «Мы рады видеть вас вновь!» И за подобное блаженство клиенты готовы расстаться с деньгами.

Под эту неспешную музыку почтенный Дун вечно спешил. При этом у него было предельно четкое понимание: компании выгоднее, чтобы один человек делал как можно больше, так деньжат можно сэкономить и никого больше не приглашать. Прошло не много времени, и братец Дуна потерял теплое местечко в ТЦ, потому что решил съездить на родину на свадьбу дочери. Малой Дун потом все-таки нашел себе новую работу: устроился разделывать рыбу в популярную сеть ресторанов, где в месяц ему платили 5000 с лишним юаней. А почтенный Дун так и остался наводить чистоту в уборных ТЦ. На момент написания этой книги ему должно было исполниться 60 лет. Кто знает, нужны ли будут клининговой компании люди такого возраста?

– Хорош тот день, который еще предстоит отработать.

45-летняя тетушка Шуйсянь – буквально «Владычица вод» – по меркам уборщиков считается юной. Шуйсянь была бригадиршей ночной смены в автопарке при ТЦ. Эта дама отличалась белоснежной кожей, красивыми тонкими бровями и ненавязчивым макияжем. Родом Шуйсянь из Юньнани, но ее выдали замуж в уезд Жэньшоу в Сычуани. У семьи было два ребенка. Сын трудился в Чэнду, дочь училась в вузе в Мяньяне. У Шуйсянь на телефоне хранилось множество селфи сына и дочери. Шуйсянь продержалась в Шэньчжэне двадцать один год, вкалывая на предприятиях в районе Лунхуа. Дольше всего она проработала на заводе упаковки, где мастерила коробки и ящики. В силу относительно молодого возраста Шуйсянь могла совмещать две работы. Она также была бригадиршей в офисном здании неподалеку от нашего ТЦ, заправляла десятью уборщиками. Муж Шуйсянь работал в Шэньчжэне охранником. На вопрос о том, нравилось ли ей быть бригадиршей, Шуйсянь замечала, что работа не особо-то по душе: все время кто-то приходит с вопросами, то и дело наведываются проверяющие.

У уборщиков сформировалось собственное сообщество. Они не только делились всякими рабочими премудростями и давали друг другу советы, но и временами поддерживали между собой знакомства, которые по сути можно назвать местечковыми.

В ТЦ, куда устроилась мать, есть дорогой супермаркет, где за кочан капусты выкладывают 30 юаней. Здесь мать познакомилась с цзянсийцем, который заведовал просроченными овощами и фруктами. Овощи и свежее мясо в супермаркете редко отпускают со скидкой. Реклама делает упор на свежесть товара и местный продукт, срок годности на них ограничивается одним днем, что привлекает окрестных покупателей. Овощи и фрукты, что не распродавались и вскоре должны были уйти в просрочку, дядечка из Цзянси около одиннадцати часов вечера притаскивал на близлежащую парковку, отбирал с мусорной тележки то, что было съедобным, и раздавал пожилым, которые прибирались в ТЦ. Часть просроченного мяса он продавал по сниженной цене, хотя такой поступок нес в себе определенный риск.

Мать об этом узнала со слов уборщиков, которые получали продукты от цзянсийца. Каждый вечер около одиннадцати дядюшка из Цзянси, последний раз пройдясь по супермаркету, прибывал в установленное время на парковку. Уборщики ночной смены примерно в это же время выходили на работу. Они уносили в черных мусорных пакетах то, что пожаловал им дядюшка из Цзянси: зимнюю тыкву, сладкий картофель, фрукты, чили, корни лотоса, стремительно теряющую товарный вид свежую нарезку… Разносили по домам и закромам побитые овощи и просроченные продукты. Ничего из этого порченным не было, просто из-за того, что истек один день от срока хранения, продукты не считались годными к продаже. Супермаркет же стремится торговать овощами, фруктами и прочими продуктами по высокой цене и избегать жалоб потребителей, поэтому реализует исключительно свежепривезенные товары, а все «несвежее» сбрасывается в тачку и на выброс. Такую цену приходится платить за «свежесть». Даже хорошо, что эти же продукты могли послужить еще один день источником сил для части престарелых уборщиков. Жизнь наша полна сюрпризов.

Дядюшка из Цзянси мог и подарить что-то, но по большей части предполагался бартер. Иногда он выменивал на фрукты и овощи подобранные уборщиками картонки и бракованные вещи. Свинину, говядину и прочие мясные товары он даром никому не отдавал. Только за деньги, но со скидкой. Так дядечка пополнял свои доходы от уборки помещений. В удачные дни он умудрялся зарабатывать по 100 юаней.

Не прошло и двух месяцев, как начальник супермаркета прознал о том, что делал с почти просроченным мясом дядюшка из Цзянси. Тут дядюшку и рассчитали. К тому же нажаловались коллеги. Вскоре дядюшка из Цзянси нашел себе работу в ТЦ неподалеку. Никто не спрашивал, откуда он явился. А вот новенький уборщик супермаркета, ответственный за просрочку, больше не осмеливался приторговывать лежалым.

Еще мать познакомилась в ТЦ с занимавшимся полировкой наставником Лю. Для полировки полов используют специальное приспособление – полотер, после которого поверхность блестит, будто глянец. Профильные специалисты принимались за работу в десять вечера, когда ТЦ уже закрывал двери, и работали вплоть до восьми-девяти часов утра, когда приходил контролер проверять чистоту. Если уборка принималась, то специалисты отправлялись по домам, а ТЦ открывался для посетителей.

Каждый день около восьми утра мать, орудуя шваброй у мужских уборных, видела наставника Лю, когда тот уже готовился к «подъему». Лю работал на аутсорсе. На полировку у него уходило часа три-четыре. На улице к концу работы было еще темно, и Лю просто ставил заготовленную раскладушку, уединяясь в мужском туалете на – I этаже. Когда приходил прораб проверять работу, Лю быстро поднимался и приводил себя в порядок, не забывая спрятать кровать в неприметный уголок.

Мать и наставник Лю при встрече спозаранку обычно так приветствовали друг друга:

– Ой! – выкрикивал Лю.

– Ой! – мать отвечала тем же.

– Вот она, жизнь, – объявлял Лю.

– Вот она, жизнь, – отвечала мать.

Это была их тайна. Мать не рассказывала контролерам о том, что Лю устраивался в уборной. Так, без лишних слов они вступили в сговор.

– Дороговато жилье снимать, – пояснил наставник Лю матери.

Вот он постоянно и «одалживался» жильем в Шэньчжэне. До того как он обзавелся кроватью, Лю как-то пожил несколько ночей подряд на диване в ресторане. Но его застукали, и начальница предупредила, что, если он снова начнет там «обживаться», его оштрафуют на 1000 юаней. Лю предпочел потратиться на раскладушку и обрел «домашний очаг» в туалете. А на момент знакомства с матерью Лю проработал полировщиком в ТЦ с полгода.

Наставнику Лю не было и 40 лет. Лю – весельчак с северо-востока Китая. У него были сын и дочь, которые остались в родных местах вместе с матерью. В сущности, вся семья держалась на Лю. Помимо того ТЦ, в котором работала моя мать, Лю по совместительству устроился полировщиком полов в соседний ТЦ. После приемки работы около восьми-девяти часов утра в нашем ТЦ Лю, приведя в порядок инструмент, покупал себе в магазинчике окрестного микрорайона початок кукурузы и паровой пирожок на завтрак и направлялся на второе место службы. Вечером он спешил обратно в наш ТЦ. Вся его жизнь протекала между этими двумя точками. Время же – деньги, и Лю выжимал по максимуму из каждой минуты.

К счастью, его жертвы компенсировались достойным вознаграждением. При отсутствии соцпакета и иных гарантий наставник Лю умудрялся зарабатывать до 10 000 юаней, позволяя семье жить безбедно. На родине Лю никак не смог бы заработать таких, вроде бы и небольших, денег. Из-за пандемии на северо-востоке Китая найти работу стало весьма проблематично.

В простом вещмешке наставник Лю хранил полировальную машину, раскладушку и бутылку для воды – все имущество, обеспечивавшее ему пребывание в этом городе.

2020 год стал чрезвычайным в сравнении с предыдущими. Многие не по своей воле, а вынужденно взялись за работу уборщиков, полагая, что смогут временно перекантоваться.

В тот год в ТЦ трудилось особенно много поденщиков. Значительное число людей, которые не могли сразу подыскать работу, впервые стали уборщиками. У одного мужчины из Хунани обанкротилась птицеферма, и он собирался отработать на клининге всего несколько месяцев, чтобы, когда ситуация наладится, восстановить собственное предприятие. Но прошло уже полгода, а он продолжал работать уборщиком даже после того, как мать покинула ТЦ. Еще один уборщик, ведавший площадками вокруг ТЦ, прежде водил фуру в Гонконге. Когда перекрыли КПП, мужчина застрял в Шэньчжэне, и ему пришлось устроиться за 220 юаней в день на работу в ТЦ. Потом ТЦ уже не мог принимать на работу сотрудников на поденной основе, а тот уборщик не мог долгое время жить на низкую зарплату, вот он и бросил это дело. Мать его больше не видела. Непонятно, вернулся ли он к себе в Гонконг.

Вывод из всего этого один – труд уборщиков стабильностью не отличается.

На момент поступления на работу у матери в договоре значилось, что ей полагалось четыре выходных в месяц. По факту же она не отдыхала вовсе. Начальница всегда придумывала разные поводы, чтобы задержать ее на работе. Говорила что-то вроде:

– Ты же видишь, что другие не берут выходной. Выйди еще на денек, завтра тебе дам отгул…

Больше других в таких случаях страдают люди, которым не хватает характера. Самую грязную и утомительную работу сбрасывают на тех, кто слова не может сказать в собственную защиту. И тем более они не могут отстоять права и интересы доступными правовыми методами.

В условиях, когда защиты от системы ждать не приходится, зарплата низкая, условия проживания совсем плачевные, требования к дисциплине строжайшие, а времени на отдых никто не предоставляет, большинство уборщиков просто не выдерживает. Отработают несколько месяцев и уходят. Разумеется, бросают это дело преимущественно люди младше моей матери.

Мать поставила себе целью продержаться до конца года. Она собиралась уйти за десять дней до Нового года. Сколь бы ужасающими не были условия работы, они ни в какое сравнение не шли с тем, чем она занималась прежде. Мать сказала мне, что в целом она сама увольняться не хотела бы. Только если ее вдруг попросят на выход.

В силу большой текучки кадров на территории ТЦ действовало негласное правило: если действующий уборщик приглашал на место работы друга, то по истечении двух месяцев непрерывной работы последнего можно было получить вознаграждение в размере 100 юаней. Но даже при таком «бонусе» отыскать готовых задержаться на долгое время сотрудников не находилось.

Регулярно менялось, впрочем, и начальство ТЦ. Не прошло и нескольких дней после начала работы матери, как пригласившая ее на работу начальница уволилась. К концу года в бригаде, в которой состояла мать, сменилось руководство. Новой начальницей стала поступившая на работу на несколько месяцев раньше матери тетушка Сяомянь из Сычуани. Сяомянь – буквально «Малая нежность» – отрабатывала смены по 16 часов и в основном заведовала женскими уборными. Мать и Сяомянь частенько болтали при встречах. Сяомянь была женщиной красивой с длинной-предлинной косой, большими-пребольшими глазами, белой-пребелой кожей. Сотрудницей она была трудолюбивой и отзывчивой. Как-то раз после завершения рабочего дня Сяомянь лила слезы на скамейке у хозяйственного отдела. Никогда она не нахаживала так много шагов за один день. На ступнях появились волдыри размером с грецкий орех. Они лопнули и через прозрачную кожу виднелась красная мясистая плоть. Начальство предложило ей передохнуть пару деньков, а потом вернуться к работе. И именно за старание, аккуратность и энтузиазм Сяомянь к концу года получила повышение: ее произвели в начальницы бригады. Теперь Сяомянь должна была следить за исполнением обязанностей другими, устранять недоработки, а иногда и сама подключаться к уборке.

У тетушки Сяомянь в Чэнду осталось двое сыновей. На заработках в Шэньчжэне она была одна и даже не помышляла о том, чтобы вернуться домой к Празднику Весны[24]. До приезда в Шэньчжэнь опыт работы у Сяомянь во многом был схож с тем, чем раньше занималась моя мать: она устраивалась чернорабочей на стройплощадках, возводила стальные опоры, красила стены. Шэньчжэнь не произвел на Сяомянь особого впечатления:

– Все одно – работа.

Уходила со службы Сяомянь позже, чем выходила следующая смена уборщиков: около 23:30. Ей нужно было еще проводить летучки с подведением итогов и отчитываться перед заказчиком за выполненную работу.

В рядах уборщиков нет молодежи, зато ощущается вечная нехватка рук. Заниматься такой работой продолжительное время готовы только возрастные люди из деревень. Всю вторую половину года ТЦ испытывал дефицит уборщиков. Поначалу администрация умудрялась отыскивать поденщиков на стороне, и кто-то действительно был из «саньхэйцев»[25]. Поденщики получали в день по 220 юаней, из которых 20 юаней отчислялись рекрутинговому агентству в качестве комиссии. Такое положение вызывало недовольство штатных уборщиков, которые требовали повышения зарплаты. Потом дела у самого ТЦ пошли не очень, и администрация вообще прекратила набирать людей на аутсорсе, а нагрузка у рядовых сотрудников возросла. Одному человеку приходилось совмещать несколько должностей.

Аутсорсинг рабочей силы – модель, нашедшая применение практически во всех крупных торговых центрах, ухоженных парках и престижных офисных комплексах Шэньчжэня. Чуть ли не вся работа по наведению чистоты и озеленению Шэньчжэня ложится на плечи пожилых людей в возрасте 50–60 лет. Это приезжие из Гуанси, Хунани, Сычуани, Цзянси, Хэнани, Шэньси… Если внимательно присмотреться, можно увидеть, что они представляют собой огромную, при этом малозаметную и даже игнорируемую группу людей. В основном это крестьяне, в абсолютном большинстве случаев – точно такие же, как моя мать. Чистоту большого города блюдут сельские люди. Дэвид Гребер в книге «Бредовая работа»[26] замечает, что в обществе повсеместно встречаются подобные ситуации: чем полезнее работа, тем меньше за нее платят. Читая это, я сразу же подумала о том, чем занималась моя мать, да и об уборщиках в целом. Только представьте себе, что бы было, если бы в таком мегаполисе, как Шэньчжэнь, некому было бы убирать туалеты и выносить мусор. Можно пойти дальше: как бы вы себя чувствовали, если бы в уборной вашего офиса не убирались пару дней?

Я спрашиваю у матери:

– Ты боялась, когда в первый раз выходила на работу в ТЦ? Думала, что, может быть, не справишься?

– Да нет. Попробовала первый день – поняла, что справлюсь. Но все равно бесило, что нас подгоняли. Вечно кто-нибудь говорил, что надо чуток порезвее работать!

У матери в ТЦ часто спрашивали, как пройти туда или сюда.

– Спросит меня кто-нибудь: «Где тут у вас можно поесть кокосовую курочку?» А я и сама поначалу не знала, что это такое. Уточняют: «Как найти здесь „Четыре кокоса и курочку“?» Я и отвечала: «Не знаю». Кто-то еще спрашивал: «„Папаша при деньгах“ где?» Я и отвечала, что знавала таких папаш[27]. Или спросят, как пройти к кинотеатру. Вот это я знала. Или к туалету – тоже могла показать.

Всем, чем могла, мать обязательно делилась и всем помогала.

Ресторан, где готовили кокосовую курочку, не входил в зону ответственности матери, но чаще всего спрашивали именно про него: «Где тут у вас можно поесть кокосовую курочку?» И мать все недоумевала, пока не узнала случайно, где находилось заведение. И тогда матери открылось, что «кокосовая курочка» – специалитет Шэньчжэня: курица в кокосовом молоке. Потом в ТЦ открыли еще ресторан с хого[28] «Лягушка-бык». И тогда интерес к «кокосовой курочке» отошел на второе место.

Когда пандемия начала утихать, каждые выходные на открытом пространстве по центру – I этажа ТЦ стали выгораживать небольшую площадку под мероприятия. Иногда это были концерты, иногда – конкурсы детской песни. Как-то раз в ТЦ – неизвестно откуда – навезли кучу животных и устроили на – I этаже зоопарк. Там были и кошки редких пород, и пятнистые олени, и козлята, и карликовые свинки, и даже павлины. Зверушки замерли в полусонном состоянии, а вокруг толпились люди. Мать сходила поглядеть на это чудо. Одна кошечка стоила 3000 с лишним юаней. Мать потом в шутку говорила, что нашего Любимчика (моего рыжего котика) за такую приличную цену вряд ли кто купит.

Озеленением в ТЦ занимались специально обученные люди: супружеская пара из Хунани раз в полмесяца заменяла всю растительность, служившую лишь зеленым фоном для шопинга. Более всего мать удивляла стеклянная крыша ТЦ, по которой струилась хрустально чистая вода и тянулись крупнолистовые растения. Когда мать приготовлялась драить полы на – I этаже, она частенько любовалась «дождевым лесом» над головой.

Именно в нашем ТЦ мать впервые повидала иностранцев – и с белой, и с черной кожей. Каждый раз при виде иностранной семьи, особенно с маленькими детьми, мать не могла удержаться от того, чтобы понаблюдать за ними. Самыми очаровательными детишками, которых она когда-либо видела, стала парочка близняшек-метисов, мальчишек с золотистыми кудрями и белоснежной кожей. Мать даже задавалась вопросом:

– Интересно, какой наружности будут ребятишки, если одного из них пристроить к девочке-китаянке?

В декабре для ТЦ наступал праздничный сезон. Первым в списке было Рождество. В ноябре рабочие принимались готовить декорации. Барьеры и перила обматывали яркими звездочками, красными шарами и зелеными листьями омелы из пластика. На – I этаже, там, где ресторанчики теснились друг к другу, воздвигали метровые елки, щедро украшенные мерцающими звездочками. Сотрудники заведений, нацепив красные колпаки, активно зазывали посетителей. Мать никогда ранее не видела рождественских деревьев, ничего не знала о происхождении Санта-Клауса и получала искреннее удовольствие от прослушивания игравшей фоном песенки «Jingle Bells». Одни любуются елочками, другие подбирают мусор. Для матери настолько оживленная и пестрая картина была в новинку:

– Дорого же они платят, чтобы все это устроить!

После Рождества наступал западный Новый год. Всю рождественскую бутафорию разбирали и вывозили на тележках. И тут же начинали строить новогодние декорации. В центральном дворике появлялись таблички и баннеры с пожеланиями, вроде «Пусть льется богатство и приходит довольство» и «Пусть не иссякают источники процветания», а также фигурки бога денег Цайшэня. Статуэтки расставлялись между искусственными персиковыми деревьями, увитыми пышными цветами. Божки держали в руках золоченые слитки. Такими же слитками было уставлено все пространство вокруг них. Перед Цайшэнями выставляли большущие красные барабаны, в которые любой посетитель мог по желанию бахнуть колотушкой.

ТЦ на увеселительные мероприятия также приглашал артистов – чтобы создать атмосферу настоящего праздника. А чем больше народу, тем больше мусора и грязи. Чтобы не нарваться на жалобы, начальник службы и бригадирша по возможности также выходили на уборку и помогали матери.

Несмотря на строжайшее требование оставаться дома многие все равно приходили в принарядившийся к праздникам ТЦ. Все надеялись радостно отметить наступающий год после нежданной пандемии. 2021 год – Год Быка. По этому случаю ТЦ бросил клич:

– В 2021 году Бык взмывает до Небес!

ТЦ – храм потребительства, яркое проявление состояния общества. Комфортом, чистотой и благоуханием ТЦ создает вокруг себя мыльный пузырь благополучия. На входе каждого гостя встречают разодетые в белое охранники. В ТЦ всегда приводят окрестных детишек пожилые дамы (скорее всего, няни). Приводят – и проводят с ними целый день за покупками и едой. Мать все охала, какой же привольной жизнью живут люди при деньгах.

Я все время мучаю себя вопросом: кто создает для потребителей образ всеобщего счастья? Такие уборщики, как моя мать? Или контролеры, продавцы, официанты, охранники и прочие? А мы, потребители, так легко получаем все это! И до того как моя мать стала работать уборщицей в ТЦ, я сама неоднократно бывала там, обедала кокосовой курочкой, покупала разные вещи, цветы, смотрела фильмы… И только благодаря матери я увидела, какую цену приходится платить за чистоту.

Мы арендовали небольшую квартирку с двумя спальнями и гостиной, за которую отдавали в месяц с учетом коммунальных платежей 6000 с лишним юаней. Каждый раз, когда мать разговаривала с оставшимися на родине родственниками по телефону, она громко, особенно если я была рядом, говорила о том, как ей повезло. Если бы не дочь, то она, дескать, не посетила бы этот город и не нашла бы такую «легкую» работенку. И хотя в этих разговорах чувствовалась доля лести, я радовалась за мать.

На двадцать третий день двенадцатого месяца, на малый сочельник перед Праздником Весны у северян, мать уволилась из ТЦ, чтобы поправить здоровье. Она радовалась. Цели по заработкам она выполнила. Каждый раз, когда ей на счет падала зарплата, она просила меня проверить, ничего ли не напутали с суммой.

Впервые мы воссоединились всей семьей за пределами родных мест. Близкие из глубинки названивали матери, интересовались, каковы условия работы в Шэньчжэне. Мать им не рассказывала, что устроилась уборщицей. И потому каждый раз отвечала уклончиво:

– Да я вообще отдыхаю здесь, работаю не то чтоб каждый день, а зарабатываю самую малость.

«Кошка всегда чувствует, когда ее котятам больно»

Мне пришлось отработать вплоть до двадцать восьмого числа последнего месяца. Только на каникулах я смогла составить матери компанию.

Отпуск наводил на мать тоску. Она наконец-то стала присматриваться к нашей квартирке, за аренду которой мы выкладывали ни много ни мало 6000 юаней в месяц. По привычке, усвоенной еще в деревне, к Празднику Весны надо навести порядок у себя во дворе. И тогда достойно встретишь Новый год.

«Домом» нам служил потрепанный временем микрорайон, взятый в осаду элитными многоэтажками. Комплекс наш был построен под конец 1990-х годов гонконгским девелопером. Первые жильцы по большей части перебрались в жилье побольше или вовсе уехали за рубеж. Люди из нашего микрорайона представляют собой два крайних возрастных полюса. Один полюс – молодые съемщики, работающие в окрестных офисах (нашим ближайшим соседом был юноша, преподававший английский). Другой – пожилые старожилы, которые остались здесь, потому что все удобно и до боли знакомо.

Мы сами арендуем здесь квартиру в основном потому, что до места работы рукой подать. Арендодатель – наш знакомый. Мы не могли больше терпеть утреннюю давку на Линии № 1 шэньчжэньского метрополитена. И к посредникам нам также не хотелось обращаться. Еще более важное обстоятельство – за шесть лет после выпуска из универа я успела пожить в городских предместьях, делила квартиру с другими съемщиками, жила и в проходных комнатах. Для меня насущным вопросом стало обретение собственного пространства, которое располагалось бы в парковой зоне и от которого все было бы в шаговой доступности.

С приездом родителей мы обустроили для них спальню в комнате, где ранее предполагался мой кабинет. «Дом» наш в планировке представляет собой строгий квадрат – 36 квадратных метров полезной площади, разделенной на гостиную, две спальни, кухню, ванную и балкон. Когда мать с отцом переступили порог квартиры и разместили весь багаж в гостиной, комнатка в одно мгновение заполнилась доверху. Наш арендованный «дом» стал походить на брюхо кенгуру, которое вот-вот лопнет и выпихнет малыша. Я заметила, что восторг на лице матери вскоре исчез, в глазах чувствовалась печаль. Точно небо заволокло серыми облаками. Но она же уже приехала. По прошествии времени мать вспоминала, насколько маленьким был «дом» в Шэньчжэне, и сравнивала его с нашим «большим домом» в уездном центре:

– Вся ваша квартира в нашу гостиную вмещается!

И при всей скромности размеров за шэньчжэньскую квартиру приходилось выкладывать несоразмерную сумму.

– У меня зарплаты и за два месяца не наберется, чтобы дочь аренду смогла оплатить.

Мать отмечала, что нашей квартирке на рынке красная цена – 7 000 000 юаней. Хозяин обзавелся ею во многом потому, что рядом располагалась средняя школа высшей ступени.

В начале 2020 года цены на жилье в Шэньчжэне в очередной раз взлетели. Наверное, на фоне изоляции и необходимости соблюдать постельный режим вдруг стало ясно, как важно иметь собственный дом. Дома чувствуешь себя хоть сколько-нибудь в безопасности.

Пространство в комнате родителей, кроме кровати и платяного шкафа, было завалено книгами. Мать впихнула все пожитки в шкаф у стены. Тот, привыкший к одним майкам и носкам, в знак протеста ощерился и не желал закрываться из-за перегруженности и сломанной ручки. Что не поместилось в шкаф, разложили на кровати и расставили по книжным полкам. На кровати оказалось слишком много лишнего, а потому ночью мать не могла вытянуть ноги. В гостиной у нас не было обеденного стола. Зато было три прямоугольных чайных столика высотой с тумбу под телевизор. Их можно было в любой момент комбинировать в нужном порядке. За столиками мы ели и пили чай. Кухня и ванная настолько малы, что вмещали лишь одного человека. Балкон мы отдали на откуп котам и растениям. И теперь вся квартирка была полна под завязку. Когда дома все четверо – я с мужем и мать с отцом – становится так тесно, что приходится сторониться, когда пропускаешь кота.

Думаю, мать точно поняла с момента приезда, что и ей, и мне это пребывание доставляло дискомфорт. На работу она выходила раньше, чем мы. Из опасений, что будильник разбудит и нас, мать спала с открытыми шторами и во времени ориентировалась по свету. По той же причине она по пробуждении почти никогда не включала свет и одевалась на ощупь. Часто получалось так, что она надевала рубашку задом наперед и замечала это только по уходу с работы. По вечерам, когда мы все были на месте, мать все время сидела в своей комнате и выходила только на мой зов. Большую часть времени она проводила на крыше, болтая без умолку с родственниками по видеосвязи или же просто тихо сидела. Умывшись, мать забирала к себе в комнату использованное полотенце. Шампунем она почти не пользовалось. Выстиранное белье развешивала на самом краешке сушилки. Мало ела из того, что мы ей приносили… Все так складывалось, будто она и вовсе не с нами жила, а так, пристроилась нахлебницей в чужом доме.

Был период, когда мать облюбовала себе место на крыше. Она любила наблюдать за самолетами в небе. Сама она никогда не летала, но в Шэньчжэне больше всего восхищалась именно авиалайнерами. Садилась на бетонную скамью на крыше, смотрела на самолеты, которые пролетали со стороны моря, и считала их. Как-то раз она сошла с крыши только после того, как насчитала тридцать шесть самолетов.

– Один пронесся, другой… Хорошо все-таки в Шэньчжэне. В деревне и за несколько месяцев не увидать ни единого самолета. Когда первый самолет пролетал над нами, вся бригада вышла поглядеть.

Мать вспоминала, как она в детстве наблюдала с бабушкой самолеты. Каждый раз, когда дети бежали за проносившимися мимо стальными птицами, бабушка и все братья и сестры матери запевали детскую песенку:

– Звездолет, а, звездолет, забери ты нас в полет. И с высоких мы вершин отправляемся в Пекин.

Мать по-хорошему завидовала тому, что я по долгу службы имела возможность путешествовать в разные страны.

– Матушку с собой прихвати, – приговаривала с улыбкой она, когда я, собрав вещи, отправлялась в аэропорт.

За несколько дней до Праздника Весны мать разом применила все приобретенные в ТЦ навыки по наведению порядка в нашей квартирке. Она вычистила каждую комнату, положила коврики на проходе из кухни в гостиную, чтобы не было мокро и липко. Чашки и снэки, которыми были уставлены чайные столики, перекочевали в пластиковые корзинки. Приосанились и похорошели растения на балконе. Наконец, вся сумятица завершилась, наши мысли обрели форму. Мы ждали Новый год.

Вплоть до того момента я на каждый Праздник Весны возвращалась с чужбины на родину, чтобы повидаться с братом и родителями под Новый год в уездном центре Шаннаня. Прежде мы всей семьей, добравшись до уездного центра, усаживались в автобус и добирались до нашей деревни, чтобы там отметить праздник.

В пути глазам открываются нескончаемые горы и рассекающий их крутыми виражами бетонный серпантин. Когда автобус преодолевал центральную часть Циньлина, щеки начинал обдувать студеный ветер, который нес в себе ароматы засохших деревьев, цветов и трав.

Я вспоминаю супружескую пару, которая более десяти лет занималась извозом на этом маршруте. За это время жена водителя из яркой девушки превратилась в пышную матрону с двумя детьми. Она и засвидетельствовала, что мы с братом перестали наведываться на родину.

Период до, во время и после Праздника Весны был самым хлопотным временем в году для той парочки. Жене водителя всегда удавалось угадать по внешности, кому пассажир приходится родственником. Сколько прошло времени, для нее значения не имело. Так же и с горами: какая бы бездна времени не отделяла тебя от их лона, всегда помнишь тот образ, что остался с юности. Достаточно увидеть горы и почувствовать их аромат.

По мере того как месяцы и годы уносились в прошлое, наша деревня становилась все более безлюдной. Кого-то из старожилов дети перевозили к себе в городские многоэтажки. Кто-то ни на какие уговоры не поддавался и наотрез отказывался переезжать. Сыновьям и дочерям только и оставалось, что раз в год приезжать в родные деревни. Ведь воссоединение всей семьи так и остается главным в Празднике Весны.

До 2016 года у нашей семьи собственного дома в уездном центре не было. Так что на каждый Праздник Весны мы собирались в том самом доме с белыми стенами и серой черепицей, который отец наш построил еще в молодости. Там я встретила двадцать шесть Праздников Весны.

После переезда в уездный центр возвращение в первый родительский дом стало нашим ритуалом на Новый год. Ночевать мы там не оставались, но парные надписи с новогодними пожеланиями клеили у дверей, предкам дань почтения отдавали, светильники у могил бабушек и дедушек зажигали.

По моим воспоминаниям, Праздник Весны у нас вечно проходил под аккомпанемент громких упреков матери в адрес отца. Из-за того, что дел по дому надо переделать много, а отец – человек и так немногословный – казалось, уходил в себя, а мать это раздражало. Родители препирались, конечно, и в обычные дни: по поводу того, кто, что и сколько делает, но наивысшего накала страсти достигали на Праздник Весны. Отец – «архетипичный» мужчина с севера, и дела по дому для него всегда были каторгой. Когда начиналась предпраздничная суета, он неизменно впадал в прострацию. Мать шпыняла его, толкала туда-сюда, будто куклу безвольную. В итоге все дела брала на себя мать, а отец предавался досугу.

Время до, в течение и после Праздника Весны составляло сферу безраздельного маминого господства. В молодости, когда родители вели хозяйство в родной деревне, год для них начинался с восьмого дня двенадцатого месяца. За эту часть месяца матери нужно было отыскать «закалывателей хряков», чтобы те порешили откармливавшуюся у нас целый год свинку. У матери свиньи всегда были особо тучными и крепкими. И каждый раз, когда мужчины отправлялись в свинарник ловить свинью, мать пряталась в доме. Она не выносила ужасающих картин. Первую миску новогодней свинины ставили на почетное место, чтобы отдать дань Небу, Земле и предкам, а заодно и самой свинке – в благодарность за ее жертву. После того как новогоднюю свинью закололи, следовало озаботиться засолкой мяса. Когда был жив мамин отец, мать выдирала из туши желудок и почки, добавляла к ним нежирного мяса и на двадцать девятый день месяца, в канун Нового года, несла их в заплечной корзинке вместе с остальными подарками своему отцу. Дедушку часто мучили боли в пояснице. А деревенские полагали, что поедание некоторой частички туши животного позволяет избавиться от боли в соответствующей части тела человека. Так что хотя список продуктов к Празднику Весны у нас из года в год получался разным, свиные почки значились всегда.

После того как было покончено с подготовкой свинины, нужно было приниматься за помол соевых бобов. Мать брала на себя инициативу и в этом деле. Собранную за тот год свежую сою на ночь замачивали в воде, пока бобы не набухали. Затем их обращали с помощью специального приспособления в мягкую кашицу. Прежде ту же процедуру проделывали при помощи каменного жернова. Затем полученную массу кипятили. Кислому отвару давали сгуститься и помещали полученный шмат в квадратную бамбуковую корзинку, которую заворачивали в ткань и придавливали камнем, чтобы постепенно удалить лишнюю влагу. В результате получался всем нам хорошо известный тофу. Кухонным ножом этот огромный кусок разрезали на десять, а то и на двадцать кубиков. В холодное время года любая кадка становится отличным естественным рефрижератором. А ведром тофу можно накормить всю семью на Праздник Весны.

На все эти дела мать убивала целый день. И в тот день по ее распоряжению мы выпивали по миске соевого молока, съедали по пиале нежного соевого пуддинга и, когда все было готово, еще вкушали пропитанные острым соусом кубики тофу. Так что процесс приготовления одного блюда одаривал нас сразу обедом и ужином.

В те дни все дышало паром. И эта атмосфера была напрямую связана с поддержанием большого огня – чтобы всегда была горячая вода. По моим воспоминаниям, каждый раз перед Новым годом выпадал снег, а погода выдавалась морозная. А ведь для того чтобы заколоть свинку и приготовить тофу, нужно много горячей воды. Отец готовился к прогреву воды за несколько дней: колол дрова, аккуратно раскладывал их возле очага, чтобы матери было удобно брать их.

На кухне у нас было две печи: одна – двухдверная, на которой мы готовили в обычное время, а вторую сам сложил наш дед по матери. На вторую печь ставили огромную кастрюлю. Вторая печь использовалась только на Праздник Весны, когда нам требовалось много горячей воды. В остальное время печь служила матери и рабочей поверхностью, и кладовкой. На деревянной крышке котла и в самом котле обычно хранились кухонная утварь и съестное. Каждый раз, когда огонь разгорался в обоих очагах, температура воды нарастала, становилось нестерпимо жарко. Все вокруг оживало. Щелкали дрова в печках. Древесина обращалась в угольки цвета красного апельсина. Мы с братом закапывали в тех угольках картофель и батат и ждали, когда появится золотистая корочка. Иногда мы забывали о них, и тогда от клубней оставались одни угольки.

Если в какой-то год на крышу выпадало много снега, то из-за горячего воздуха на кухне весь толстый покров начинал таять, и вода струйками принималась стекать по черепице, превращая землю в вязкую глину. Когда все приготовления завершались, угли обращались в пепел, а глина снова затвердевала и становилась мерзлым грунтом. Наступало время закрыть двери и дать себе передышку.

Было еще одно важное дело – генеральная уборка. Обычно мы ее устраивали на двадцать восьмой день последнего месяца. В бамбуковой рощице отец отыскивал прямой побег, оставлял на верхушке ветви и листья. Так получался веник длиной более десяти метров, которым можно было пройтись по самому верху крыши. Но основным предназначением метелки было собирать по углам дома паутину. Эту работу брал на себя отец. В мамины же обязанности входила общая уборка, после того как отец разберется с паучками. Мать обращала накопившийся за целый год разнородный хаос в порядок. Так что по окончании уборки каждый год мы будто обретали новый дом.

На двадцать девятый день последнего месяца у нас наступал «день выпечки». Мать готовила всевозможные мучные изделия на весь период Праздника Весны: скрученные соломки, клецки из сладкого картофеля, хворост, масляные лепешки… Под конец дня всем нам казалось, что у нас лица лоснятся от жира, поскольку мать беспрестанно приглашала нас на кухню дегустировать выпечку и спрашивала, вкусно или нет. Разумеется, мы отвечали похвалой.

Самое хлопотное время – канун Нового года. Мать все планировала заранее: какие именно блюда будут поданы к ужину, когда, по нашим традициям, «вся семья сходится у стола». И все равно она носилась из стороны в стороны и отмахивалась, когда кто-то пытался ей помочь. На завтрак мы чаще всего ели украшенные финиками булочки, которыми на севере чествуют бога богатства Цайшэня. Отец до полудня успевал развесить у дверей парные надписи с новогодними пожеланиями. И тогда мать начинала готовить ужин. Кухня – владение матери, где всем нам дозволялось браться лишь за мелочи вроде чистки чеснока или беготни за луком с грядки. Дрова горели и становились багряными, их отсвет падал на наши лица. Перед тем как садиться за стол, следовало поклониться Небу и Земле, а заодно богу очага Цзаошэню и всем нашим предкам. Почтительные речи завершались запуском шутих и петард. И лишь тогда мы садились ужинать. По заведенному обычаю на стол подавали десять блюд – чтобы в Новом году все было идеально и без изъяна[29]. Если мы не доедали что-то, то это было даже хорошо: значит, в новом году нас ждет изобилие. Рис ни в коем случае нельзя было промывать и класть в суп. Мать говорила, что так распорядились наши прадеды. Нарушишь завет – каждый день на чужбине будешь сидеть под дождем. В те годы по окончании трапезы мы ждали новогоднего гала-концерта, который начинался в восемь утра[30].

Около десяти часов вечера являлись – с карманными фонариками в руках и детьми – родные и близкие. Мать раздавала каждому из малышей по гирлянде петард. Когда детей собиралось много, одну из стен дома объявляли местом для игры в «Выдави малого». Правила забавы просты: играющие выстраиваются в ряд и прижимаются к стене, после чего все начинают двигаться к центру, тот, кого выдавливают, выбывает из игры. Обычно первыми вытесняют щуплых ребятишек поменьше ростом. Этим и объясняется название игры. Веселье продолжалось до двух-трех ночи. После чего все семьи в деревне готовились к «подношению духам».

Это самый торжественный ритуал в году для каждой семьи. Заключается он в том, что надо собрать все подношения на столе, выставить их за двери, зажечь в курильнице благовония и, встав лицом на восток, откуда должно появиться солнце, отбивать земные поклоны и читать молитвы. Обычно желают наикрепчайшего здоровья, благополучия и крепкого мира. Мы с братом наравне с родителями участвовали в ритуале, который продолжался до самого восхода солнца. Только тогда родители уносили стол обратно. Откланявшись светилу, отец принимался поджигать заготовленные накануне петарды, примотанные к бамбуковой жердочке высотой в несколько метров. Эти петарды взрывались 10–15 минут. Пока отец занимался пиротехникой на улице, мать укрывалась с нами в комнате, и мы наблюдали за действом из окна. Непрерывные очереди отбивали петарды по всем домам, словно передавая друг другу звук по эстафете. Отец раскачивал жердь в разные стороны, будто откликаясь на звучавшие повсеместно хлопки. К концу действа вся земля покрывалась красными листочками. С появлением в первый раз в новом году солнца эти обрывки смешивались со снегом и превращались в грязь. Так начинался наш Новый год.

Прежде в северных деревнях на первый день первого месяца села и деревни еще соревновались друг с другом – кто лучше запускает петарды. В детстве бабушка по отцу рассказывала нам такую историю. В одном местечке в нескольких километрах друг от друга были две деревушки. Одна называлась Иньпо, а вторая – Янпо. То есть «Несолнечный склон» и «Солнечный склон»[31]. Как-то в канун Нового года (в легендах редко когда оперируют точными временными отрезками) деревенские старосты решили держать пари: кто сможет дольше пошуметь петардами вплоть до утра первого дня Нового года. Иньпо была побогаче, чем Янпо, поэтому местные жители накупили себе много петард. У Янпо по бедности петард было меньше, но нашелся смышленный человек. Ему в голову пришла идея: когда почти все петарды закончились, односельчане собрались и стали все вместе стучать цепами. В те времена никаких зернообдирочных машин еще не было и на севере для ручного обмолота использовали специальное плетеное приспособление – цеп. Всю собранную пшеницу выкладывали на землю, подымали цепа и молотили по колосьям. И эти «бах-бах-бах» очень напоминали взрывы петард. Цепы подхватили звуки петард. Вся деревенька Янпо со всей силы лупила по земле так, что «петарды» там звучали до полудня. Жители Иньпо недоумевали, перешли студеную реку, перебрались на другую сторону и только тогда увидели, что было источником грохота. Им пришлось признать проигрыш. Говорят, что потом обитатели Иньпо потихоньку разорились, а жители Янпо, напротив, постепенно разбогатели. Много лет миновало с тех пор, а две деревеньки как стояли, так и стоят. Причем названия так и не сменили. Моя тетя по матери еще в 1990-е годы вышла замуж и уехала жить в Янпо.

На заре первого дня года мы с братом крепко спали, а родители уже хлопотали, чтобы наготовить нам пельмешек-цзяоцзы. За все время пребывания в деревне мы с братом так и не увидели, как мать с отцом лепят пельмени. К тому моменту, когда мы поднимались, нас уже поджидали плошки с пельменями, готовыми к варке. Мать заворачивала в некоторые пельмени монетки – шесть или восемь штук. И кому попадались пельмешки с «монетной начинкой», тому уготованы счастье и удача во всех делах в наступившем году.

Год в деревне по народному календарю заканчивается шестнадцатого числа первого месяца. Прошлый год объявляется миновавшим, когда сняты все фонарики. Весь первый месяц мать беспрестанно принимала у нас родственников и вечно выдумывала, каким бы съестным порадовать гостей. У моей матери восемь братьев и сестер, так что волей-неволей приходится собираться за столом большой компанией. Мать никогда не дозволяла сестрам принимать участие в таких приготовлениях, а всегда предпочитала все контролировать сама. Это потом до меня дошло, что по большей части люди охотно слагали с себя такие грязные и утомительные повинности. Вот матери и приходилось хлопотать одной.

Умеет моя мать и подарки делать. Когда родственники покидали нас, они уходили неизменно с груженными всякой всячиной сумками и карманами. Детям раздавали подарочные красные конверты с деньгами. Бывало такое, что кто-то отнекивался и не хотел принимать подарок, тогда мать бежала вслед за ним, уговаривая принять скромные подношения и совала подарки прямо в руки. И в конечном счете ей все-таки удавалось раздать конверты, при этом она испытывала несказанную гордость. Такой же порядок был заведен, впрочем, и у родственников по отношению к нам. Мать всегда была предельно сердечна с родными, хотя временами они доставляли ей огорчения.

Только по прошествии многих лет я поняла, что весело хохотавшие на семейных сходках по случаю Праздника Весны родственники становились крайне прагматичными, когда речь заходила об одалживании денег. Вступление в брак и покупка дома – два повода, по которым легче всего было получить взаймы. Все остальные ситуации подвергались глубокому и продолжительному осмыслению. И мать наша проявляла ту же степень осмотрительности и взвешенности, когда вставал вопрос о займах. Учеба меня таким знанием не наделила. Во избежание доставлявших ей неудовольствие со стороны родственников мелочей, которые ни куриного пуха, ни чесночной шелухи не стоят, мать всегда сдерживала внутренний импульс сводить старые счеты и выступать с упреками. Думается мне, что все наши родные такие же. Только так им и удавалось десятки лет подряд поддерживать друг друга.

В нашу бытность в деревне мать становилась особенно бережливой в преддверии конца года. Ее одолевали суеверия. Так, готовя на убой новогоднюю свинку, мать всегда возносила молитву о том, чтобы все прошло хорошо, без сюрпризов, вроде того, что недобитая тварь начнет сползать с разделочной доски. «Разделочной доской» матери, правда, служила створка двери на кухню. У деревенских двери всегда съемные, чтобы их можно было в любой момент пустить в дело. В детстве далеко не раз бывало так, что мы, возвращаясь домой на каникулы, оказывались без ключей, а родителей не было дома. И тогда мы с братом просто снимали дверь с петель, сами разводили огонь на кухне и готовили себе поесть либо ели то, что мать оставила нам в котелках. Молилась мать всегда, как бы чего не вышло, а также перед приготовлением тофу. И перед запуском петарды. Отцу всегда напоминала, чтобы он случаем не повесил новогодние пожелания у дверей вверх ногами. И за трапезой наставляла нас, чтобы мы не разбили миску… С точки зрения матери, с нами не случилось ничего плохого за все эти прожитые годы исключительно благодаря ее молитвам.

Мать нам частенько рассказывала, что на Праздник Весны в тот год, когда не стало бабушки, ее матери, была череда дурных предзнаменований: когда закалывали свинью, у той в крови обнаружилось много белой пены; дедушка умудрился повесить картинки с пожеланиями у входа вверх ногами; разбили керосиновую лампочку внутри фонарика; пятый дядя выбил себе петардой глаз. На Праздник Весны мать нередко поминает бабушку. Привычка моей матери к ритуальным действиям перед Новым годом идет от бабушки. По воспоминаниям матери, приготовления к празднику начинались у бабушки и дедушки еще с середины двенадцатого месяца. В годы и месяцы крайней нужды практически с начала года все делалось во имя того, чтобы правильно встретить один-единственный день. Когда заканчивался новогодний семейный ужин, бабушка никого не подпускала к печке. Там уже стояла большая кастрюля с кукурузой. Глубокой ночью принимались лепить пельмени. Утром первого дня в году бабушка по отдельности выкликала детей, чтобы те поели.

– Эй, вторая дочка, приходи за пельменями! – так кричала бабушка.

И для матери это был самый блаженный момент за весь год. Позже она и сама точно таким же образом поднимала нас с братом с постели, чтобы мы поели пельменей на первый день года. И я чувствовала, что тогда в ее голосе чувствовалось больше радости и упоения, чем за весь прошедший год.

После того как мы уехали из деревни, все эти устои и обычаи потихоньку сошли на нет. Но воспоминания о них глубоко так и живут в наших сердцах – в мамином и моем. Все-таки самая славная пора жизни моей матери пришлась именно на деревенский период. Этот церемониал придавал ей чувство особой значимости и сил на встречу очередного года.

Мать с предвкушением ждала первый Праздник Весны на новом месте. Несмотря на всевозможные споры, которые мы пережили за полгода совместной жизни, мать все-таки смогла потихоньку обустроить в Шэньчжэне собственный мир.

Познакомившись детально с «нашим» домом и приведя его в порядок, мать стала изучать и пространство вокруг ЖК. При том, что она владеет только говором наших мест, мать вовсе не боится заводить речи с незнакомыми людьми. Голос у нее такой громкий, что поначалу люди даже пугаются. Но изменить это мать не может, да и окружающие быстро заражаются ее сердечностью и искренностью. Так, мать перезнакомилась практически со всеми старичками, которые живут в нашем доме, узнала, сколько людей в каждой квартире, чем занимаются дети и внуки, у кого какая пенсия. При входе в лифт, а также выходе из него, мать всегда заговаривает с пожилыми жильцами, а иногда даже помогает им выносить мусор. На крыше, помимо самолетов, мать нашла себе и других друзей. У нас с верха дома открывалась великолепная панорама, откуда виден даже Шэньчжэньский залив. Вот поэтому старички часто приходят на крышу погреться и с детишками поиграться. Временами я вместе с матерью ходила на крышу, но мать не обращала на меня никакого внимания, а оживленно переговаривалась с пожилыми обитателями дома. Каждый из них рассказывал о своей жизни, а мать пересказывала им то же, что не раз говорила другим. В интонациях матери слышалась белая зависть, особенно когда речь заходила о внуках или получаемых в Шэньчжэне пенсиях, социальных льготах и уходе по старости.

Кроме такой белой зависти мать часто переживает чувство самоуничижения, умаляя важность своего труда уборщицы. Мне мать неоднократно заявляла:

– Матерью смысла становиться нет, в старости будешь бременем для детей.

Мать полагает, что совместная жизнь с ней для меня обуза, поскольку я беру на себя часть ее расходов. Те старички, с которыми она встречалась на крыше, – все они бывшие учителя, медсестры, прокуроры, полицейские и прочие важные персоны. Мать считала, что как раз они – «полезные», поскольку у них есть излишки денег, которыми можно поделиться с детьми и внуками. В молодости мать очень надеялась, что дети вступят на путь «железной чаши риса» – выберут себе такие же надежные профессии. Но все ее чаяния пошли прахом. Да и задним числом понятно, что, вероятно, по-другому быть не могло. Каждый раз при встрече со старичками, людьми почтенными и с хорошими пенсиями, мать прибеднялась, заявляя, что она просто живет с дочерью и только изредка выполняет мелкую работу. И эти благонравные дамы и господа хвалили мать за то, что она еще пыталась хоть сколько-то зарабатывать. Ведь возможность обеспечивать себя – тоже стоящее дело.

Я чувствовала, что моим престарелым соседям болтовня с матерью доставляла удовольствие. Я дольше матери прожила в нашем микрорайоне, но так и не знала, чем занимаются мои соседи. А мать за месяц перезнакомилась со всеми.

Она постепенно взяла под контроль нашу кухню, дав мне возможность меньше заниматься домашними делами и облегчив таким образом мою жизнь – ведь я была очень перегружена на работе. Мать постоянно молча помогала мне стирать одежду, поливать цветы на балкончике, чистить кошачий лоток, мыть пол. Вскоре она стала сама предпринимать вылазки по магазинам. Мать вечно сопоставляет цены на одни и те же продукты в Шэньчжэне и родных местах и зачастую обнаруживает, что переплачивает в два и более раз. Так что с собой мать приносит либо тщательно отобранные продукты по гуманным ценам, либо те товары, которые супермаркеты продают под конец рабочего дня.

Ближе к концу года у меня на работе обыкновенно случаются авралы, а работа-то сложная. По возвращении домой я часто молча валюсь на диван и лежу без сил. При виде моей «перезагрузки», мать воздерживается от комментариев. Она часто дожидается меня дома и только потом ложится спать. Может, ей есть чем поделиться со мной из увиденного и услышанного за день, но мое каменное выражение лица отбивает у нее всякое желание говорить. И думается мне, что я на это иду сознательно. Выжав из себя за целый день все соки, я уже неспособна что-либо воспринимать, даже если это что-то исходит от матери. Мать не знает, с чем мне приходится сталкиваться на работе, и помочь мне никак не может, поэтому единственное, чем она интересуется, – моим аппетитом:

– Ты покушала? Голодная? Тебе что-нибудь приготовить?

В периоды крайнего напряжения я особенно стремлюсь побыть в тишине. Но ведь наши матери только и делают, что беспокоятся за нас, и все время хотят удостовериться, что с нами все в порядке.

В канун Нового года мы, пускай в съемной квартире, развесили красные поздравления с праздником.

На входе:

«Вьется ласточка во внутреннем дворике, зацветают кончики ветвей персика»

«Наливаются румянцем лица, радуются люди, что скоро Весна»

«Радость, снизойди на этот персиковый источник» [32]

И на балконе:

«На Небе собираются бессмертные будды, а в мире людском – довольные лица»

«Дрожит в руке веер из тростника, сознавая сошедшую божественную благодать»

«Пусть каждый день будет осенен большим счастьем»

Хорошие пожелания.

В дом к нам пришли и старший двоюродный брат по матери, и мой родной брат. Кухня стала, как и прежде, обителью матери. Мы у нее все на побегушках. Блюда одно за другим подавались на стол и быстро исчезали, царила атмосфера настоящего семейного счастья. После веселого ужина и будто волшебным образом улетучившейся грязной посуды все мы, воодушевленные, поблагодарили матушку, которая всю себя без остатка отдает детям. Трудилась она не покладая рук, ее лицо всегда было покрыто потом – от пара и дыма.

– Мам, а тебе в самом деле нравится нам готовить?

– Кому готовить мамам, если не детям? Кошка всегда чувствует, когда ее котятам больно.

Хороший вышел канун Нового года. И пир горой, и семья вместе. Мать сказала:

– Как же хорошо, что мы все собрались под одной крышей. И заодно освободили вас обоих от нужды рваться на встречу с нами через весь Китай.

Всех тех сложных ритуалов, к которым мать привыкла в деревне, не было, и она довольно спокойно встретила Праздник Весны в Шэньчжэне. Если бы они с отцом всё еще жили в уездном центре, то пришлось бы день изо дня ходить в гости, сегодня отобедать у одного, завтра поужинать у другого, и так полмесяца пронеслось бы вне собственного дома. Скинув с себя груз всех этих праздничных хлопот, мать в некотором роде освободилась и от тревог, связанных с посещением родственников: раздачей конвертов с деньгами и общением. И потому обрела долю свободы. Мы свозили ее как-то на рынок, а потом на пляж – погреться на солнышке. Мать привел в изумление рис, цена которого была 20 юаней за полкило, я специально купила его к Празднику Весны. С ее слов, такой рис на пару будто «строем стоит» в котелке. Я вообразила эту сцену. В голову лез образ собравшихся на полигоне новобранцев.

В последние дни до конца года мать во время вечерних прогулок часто видела людей, сжигавших «жертвенные деньги»[33]. Она презрительно фыркала, ей не нравилось, что горожане так уничтожают бумагу:

– Хоть бы раз приложились лбом к земле…

Мысли матери уносились к старшей родне, которая осталась в одиночестве в глухомани на краю Циньлина. И она удрученно замечала:

– Как далеко мы забрались от них. Даже в снах о них не вспоминаю. Никому они и не нужны стали.

На третий день после Праздника Весны матери позвонила бригадирша Сяомянь и предложила ей продолжить работу. Мать отказалась. Она уже подыскала новую работенку в здании местной администрации – и снова уборщицей.