Моя мать своеобразно запоминает события. Не по общему и не по лунному календарю[1]. Мамины воспоминания строятся на важных решениях и переживаниях моей жизни, жизни моего младшего брата, жизни моего отца, ее жизни и жизни ближайших родственников. Моей матери частенько тяжело назвать точный год. Зато она крепко держит в памяти все произошедшие за тот или иной год события.

– Тот год, когда мы с твоим отцом свадебку сыграли.

– Тот год, когда бабушка отошла в мир иной.

– Тот год, когда ты родилась.

– Тот год, когда родился твой брат.

– Тот год, когда ты поступила в среднюю школы высшей ступени[2].

– Тот год, когда твоего деда не стало.

– Тот год, когда ты поступила в универ.

– Тот год, когда ты выпустилась.

И чем дальше уходят воспоминания, тем четче и живее описывает их моя мать. И тем тяжелее ей назвать точный год.

Как-то, когда я уже отработала много лет, на майские каникулы мы с подругой сидели в кафе и обсуждали наших матерей. И я не без раздражения рассказала ей обо всех проблемах, которые у меня возникали, когда после долгой жизни порознь мы с матерью вновь оказывались под одной крышей. Зачастую я не знала, как мне общаться с матерью. Я привела пример: каждый раз, когда я расспрашивала у нее о важных событиях жизни, она не могла назвать точные годы. К тому же моя мать частенько валит все в одну кучу и любит пересказывать болезненные моменты: как они с мужем обходили плановое деторождение, как они с отцом вместе батрачили на рудниках… Объяснить это иначе как маминой неграмотностью я не могла.

Подруга порекомендовала мне книгу «Гендер памяти»[3], которую я внимательно прочла. Думаю, что «спутанность» маминой памяти – это «сфабрикованное беспамятство постфактум». Я все больше говорила с матерью о том, как она росла и жила, о том мире, который она знала и который утратила. И, наконец, стало понятно: ее жизнь – свидетельство бурных времен, но часто мать шла своей дорогой, не всегда совпадавшей с событиями эпохи. По маминым воспоминаниям, в возрасте 21 года, когда моя бабушка, ее мать, покончила с собой, жизнь раскололась. И только после того как она сама стала мамой, ее память начала восстанавливаться на обломках былого. Вселенная моей матери сосредоточена на одном понятии: семья. Поразительно, как ей удается помнить давние дела родных, когда те уже вовсе о них забыли.

Погружаясь все глубже в мамины воспоминания, я стремилась постичь ее – женщину, долгие годы жившую в разлуке с собственной дочерью и вынесшую на своих плечах тяжесть непростых испытаний. Ведь моя мать не только мама, она – дочь моей бабушки, жена моего отца, младшая и старшая сестра в нашей большой семье. Но что более важно – она не просто моя мать, она женщина и самостоятельная личность. Жизнь, которую прожила мать, в корне отличается от той, что дарована мне. Долго мы, мать и дочь, шли разными путями, и, наконец, они пересеклись в одном городе: Шэньчжэне[4]. И нам повезло долгое время вместе пожить на одном месте. И это прекрасная возможность для нас обеих начать все сначала.

Она – моя мать, я – ее дочь. Нас связывает общая кровь. Я очень рано покинула родной дом, сначала из-за учебы, потом из-за работы. Я сама выбрала, кого мне любить и где мне жить. Я слушала, что она говорит, но совсем не вникала в ее слова. Они с отцом работали не щадя себя, обеспечивая меня всем необходимым, чтобы я училась, но, похоже, все что я изучала, шло вразрез с тем, чего желала мне мама. Мой мир все больше отдалялся от ее мира. Оборвалась ниточка, связывавшая мать и дочь, перестали биться сердца в унисон.

У нас обеих отвратный характер. В злобе мы похожи на разъяренных львиц, нас лучше не трогать, чтобы не схлопотать ненароком. Мы страшны в гневе, в такие моменты весь мир нам враг. Мы попадаем в водоворот эмоций и раним всех, особенно тех, кто нас любит.

В спорах со мной у матери есть любимый довод:

– Ты ничего не хочешь слышать! Пройдет время, и ты еще пожалеешь! И тогда грянет гром!

Иногда она может так лишкануть, что переходит на говор наших родных мест:

– Ты ни малясь меня не слышишь. Ни на капелюшечку![5] Мой муж и мой отец – молчуны. Когда у матери и дочери случаются всполохи, они пытаются незаметно сбежать за продуктами или сидят, будто в рот воды набрали. И тогда я испытываю жуткое отвращение к себе. Я чувствую, что становлюсь точь-в-точь моя мать.

Долгое время, особенно в те годы, когда мать была полна жизненных сил, а я жадно впитывала все новое, между нами постоянно вспыхивали конфликты. Мы не только ссорились, но и осуждали друг друга будто непримиримые враги. И все же в большинстве случаев я полагалась на нее. А по мере того как она старела, баланс сил между нами медленно смещался в мою сторону.

Чаще всего мать критикует мою манеру одеваться. И это при том, что мне за тридцать. И все равно – каждый раз мать качает головой, наблюдая за тем, как я достаю из коробки экспресс-доставки новую одежку. Иногда, когда меня нет дома, мать вместо меня вскрывает посылку. И вынутый из коробки свитер остается лежать распластанным на диване, будто немой упрек. Мать фотографирует все подряд и отправляет нам с братом. Она бомбардирует нас недовольными голосовушками в Вичате[6]. Она не понимает, как можно покупать одинаковые вещи, просто потому что они нравятся, и к чему покупать то, что, вроде, не особо нужно. Она считает, что у меня «одежды столько, что девать некуда». Брату на меня жалуется. Мать с полным сознанием своей правоты все это не одобряет, а я с полным сознанием собственной правоты покупаю и ношу, что считаю нужным.

Особое значение мать придает тому, что я не хочу детей, и говорит, что люди быстро стареют.

Спрашиваю ее:

– Мама, а в какой момент ты почувствовала, что постарела?

А она отвечает:

– В 45 лет как-то зашивала я одежку и вдруг поняла, что глаз не видит, не могу нитку вдеть в ушко.

Каждый раз, когда я «не слушаю», она с обидой в голосе начинает пересказывать то, что ей когда-то говорила ее мать:

– На свете все так устроено, что дыня защищает семечки, а не семечки дыню. Где это видано, чтобы телочка матушке-корове противилась?

Я спрашиваю:

– Мама, а как я тебе противлюсь?

– Бычишься!

И каждый раз, когда она вдруг скажет что-то язвительное, то потом раскаивается и виновато приговаривает:

– Кроме мамы, никто на свете о тебе не позаботится. Поймешь, когда своих детишек нарожаешь…

В ее словах чувствуются угроза и отчаяние одновременно.

Хотя у нас с матерью постоянно возникает искреннее недопонимание, которое практически невозможно преодолеть, общаться нам оно не мешает. Будучи дочерью, я, в соответствии с возложенными на меня надеждами, радовала ее отличной учебой и благодаря хорошим результатам проделала путь «из грязи в князи»: уехала из деревни, поступила в многопрофильный вуз, нашла работу в крупной интернет-компании. Я попала в мир, где все строится на знании, в мир, в который мама никогда не была вхожа. Благодаря учебе и книгам я обрела возможность анализировать жизненный опыт с помощью письменных источников. Но вопреки всему мать по-прежнему тревожится за мою нынешнюю жизнь, будто все рухнет, как только я перестану работать.

В те моменты, когда я не понимаю свою мать или сталкиваюсь с трудностями, мне на помощь приходит сочинительство. И думается мне, что я могла бы рассказать историю маминой жизни и работы, заполнить пробелы за тот или иной год как в ее, так и в своей биографии. Я обязана это сделать: понять мамино прошлое, описать то, что с ней происходит сейчас, и воссоздать, какой была я. И здесь у меня нет нужды гнаться за смыслом. Пускай это будет общая дорога, по которой мы пройдем вместе – мать и дочь.