Знать бы ещё какой приказ она получила. Бестужев при нашей последней встрече ясно дал понять, что уничтожит, если мной завладеет кровавое безумие. Сам канцлер вряд ли бы поехал в Саянск, а вот послать за мной кого-то из своих агентов вполне в его стиле.

Хотя, на все сто процентов я не уверен, что графиня работает на моего отца, точнее, отца этого тела.

Однако, я никогда не дошёл бы до состояния, когда жажда крови полностью затмевала рассудок, и вампир превращался в бешеного зверя, не различающего своих и чужих.

Со мной такого не случится. Великий Инквизитор Лорн ни за что не опустился бы до подобного. Силы воли и знаний, как справиться с вампирской сущностью у меня хватало с лихвой, но Бестужев-старший этого не знал. Для него Александр был всего лишь обращённым юношей, который мог в любой момент сорваться.

Я поднялся и отправился в свою комнату. Перед сном проверил замки, повесил охранные заклинания и долго лежал в темноте, слушая, как за стеной поскрипывает старый дуб, покачивая ветвями под порывами ночного ветра.

Завтра начинался третий день пути. Впереди ждал Саянск, новая должность, новые враги и загадки, а ещё красивая попутчица, чей секрет я аккуратно, не торопясь, наслаждаясь процессом собирался раскрыть.

В конце концов, дорога длинная.

Утро встретило меня густым туманом, который клубился над землёй плотной молочной пеленой, скрывая деревья, дорогу и само небо. Видимость упала до пятидесяти шагов, не больше. Звуки в тумане казались обманчиво близкими: где-то мычала корова, скрипел колодезный ворот, брехала собака, всё это звучало так, будто происходило прямо за спиной, хотя на деле могло быть за полверсты.

Я спустился во двор ровно в шесть. Красотка стояла у коновязи уже осёдланная, рыжий конюх, видимо, получил от хозяйки указание позаботиться об инквизиторском коне загодя. Кобыла была накормлена, напоена и явно находилась в превосходном расположении духа. Она потёрлась мордой о мою ладонь и тихо фыркнула, обдав тёплым дыханием.

— Доброе утро, красавица, — потрепал её по шее, — Готова к дороге?

Красотка мотнула головой, что в моей интерпретации означало согласие.

Анна появилась через десять минут. Она вышла из дверей трактира, уже в дорожном плаще, с небольшой кожаной сумкой через плечо. За ней следовали двое мужчин, первым оказался широкоплечий кучер, неразговорчивый мужик лет сорока с густыми бровями и тяжёлым подбородком, вторым был молодой, худощавый охранник с внимательными быстро бегающими глазами и коротким мечом на поясе.

Карета оказалась лёгкой, двухместной, запряжённой парой серых лошадей. Она была без гербов и опознавательных знаков, представляя собой добротный, но неприметный экипаж, именно такой, какой выберет человек, не желающий привлекать к себе внимание.

— Доброе утро, — Анна мило улыбнулась, и эта улыбка в сыром утреннем воздухе показалась мне неожиданно тёплой, — Туман, такой сильный, надеюсь, к полудню рассеется.

— Рассеется, — заверил я, — Ветер идёт с востока, через пару часов разгонит.

Мы выехали из двора «Старого дуба» и двинулись по дороге, которая тянулась белёсой лентой сквозь туман. Карета катилась впереди, покачиваясь на неровностях, я ехал чуть позади, держась правее. Красотка ступала мягко, почти беззвучно, слышался только глухой перестук копыт о утрамбованную землю да тихий скрип кожи седла.

Первый час ехали молча. Анна задёрнула шторку на окне кареты, и я предположил, что она дремлет, всё-таки было ранее утро, а не все люди так легко переносят ранний подъём. Я же наслаждался одиночеством, которое давала дорога, и прислушивался к миру вокруг.

Туман постепенно рассеивался, как я и обещал. Сначала проступили размытые, призрачные силуэты деревьев, потом появились плоские, бескрайние, уходящие к горизонту поля, на котором уже угадывалась бледная полоска солнца. Воздух был прохладным, насыщенным влагой.

Мир просыпался постепенно и лениво, как человек, которому некуда спешить. Над полями зазвучали жаворонки, мелкие, невидимые в высоте птицы, чья заливистая трель казалась единственным достойным звуком для такого утра. В траве у обочины шуршали мыши, на придорожном камне грелась, подставляя бок первым лучам солнца, зелёная ящерица.

Когда туман окончательно рассеялся шторка на окне кареты отодвинулась, и Анна выглянула наружу.

— Красиво, — произнесла она негромко, глядя на поле, залитое золотистым светом.

— Угу, — согласился с ней, — В столице такого не увидишь.

— Столица даёт другое, — женщина чуть улыбнулась, — Суету, толпу и ощущение, что тебя несёт поток, из которого невозможно вырваться. Здесь же можно дышать полной грудью, — Анна повела рукой, охватывая жестом открытый простор, немного наполовину высунувшись из окна кареты, и мой взгляд тут же замер на глубоком декольте бирюзового платья.

— Хмх-м, — действительно полной и очень красивой грудью, — пробормотал себе пол нос.

— Что вы сказали?

— Ничего, просто мысли вслух.

Надо же, а ведь графиня Ильина что вчера вечером, что сегодня утром обращается ко мне вполне официально, помниться в первую нашу встречу она ласково называла меня Сашенькой.

Я ещё раз кинул взгляд на женщину, к которой по воле обстоятельств забрался в окно и провел с ней шикарное, страстное утро. Анна была магом огня, горячая женщина в полном смысле этого слова.

Теперь же, Ильнина ни словом, ни делом не намекнула на то, что когда-то произошло между нами.

Стесняется? Смущена? Вряд ли, скорее всего вынашивает какой-то свой план в отношении меня.

— Анна, всё хотел спросить, вы давно живёте в Петербурге?

— Чуть больше трёх месяцев, с тех пор как… — она запнулась, и я заметил, как на мгновение дрогнули её ресницы, — С тех пор как овдовела, до этого я жила в основном в загородном поместье.

— А в Петербург перебрались для чего? — продолжил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо, словно обычная дорожная болтовня, а не допрос.

Анна на мгновение опустила голову, и я увидел, как по её лицу пробежала тень, впрочем, мимолётная, почти неуловимая.

— Сменить обстановку, — ответила она, и в голосе не было ни капли скорби, — Поместье после смерти мужа стало невыносимо скучным. Знаете, Александр, мой покойный супруг был человеком достойным, но невероятно занудным. Царство ему небесное, конечно, — она перекрестилась, но сделала это так небрежно, что жест больше напоминал отмашку от мухи, — У нас не было ни общих интересов, ни общих стремлений. Наш брак случился по воле родителей, так что, грешна, не горюю.

Ага, достойный… Помнится в прошлую нашу встречу анна говорила, что её муж был настоящим кобелём, не пропускающим ни одной юбки, впрочем, при постороннем человеке, пусть и охраннике, который сидел с ней в карете, женщина откровенничать не могла.

Впрочем, теперь и я не знал, где в словах Ильиной правда, а где ложь.

— Сочувствую, что вам пришлось жить в браке без любви, — произнёс я сдержанно.

— Не стоит, — Анна рассмеялась, и смех у неё оказался звонким, заразительным, — Сочувствовать можно тем, кто потерял что-то ценное, я же, если честно, обрела свободу и стала обеспеченной вдовой. Впервые в жизни распоряжаюсь собой, своим временем и, что немаловажно, своими деньгами. Знали бы вы, какое это пьянящее ощущение.

Красотка фыркнула, словно соглашаясь с графиней, и я невольно усмехнулся.

— Судя по вашему настроению, свобода пошла вам на пользу.

— Ещё как пошла! — глаза Анны озорно блеснули, — Я наконец-то могу путешествовать, куда хочу, есть что хочу и ложиться спать, когда захочу. Мой покойный муж, Дмитрий Евгеньевич, царствие ему небесное, заставлял отходить ко сну ровно в девять, потому что, видите ли, ранний подъём полезен для здоровья, при этом сам ложился в полночь, предварительно выпив графин мадеры.

— Суровые порядки, — хмыкнул я.

— Не то слово. Я три года не была в театре. Три года! Потому что благородной даме не пристало посещать увеселительные заведения без супруга, а супруг мой терпеть не мог театр, оперу, балет, и вообще, всё, что требовало от него просидеть больше часа на одном месте.

Анна говорила легко, с лёгким задором, размахивая рукой, и в её манере не было ни грамма горечи, только ироничная весёлость человека, который слишком долго терпел и наконец-то смог вздохнуть полной грудью.

Признаюсь, мне стало интересно. Если она и играла роль, то делала это виртуозно, потому что ни одна жилка на лице не дрогнула фальшиво, ни одна интонация не прозвучала неестественно.

Или же… она действительно была такой: искренней, дерзкой, не стесняющейся своих чувств. В этом мире подобная открытость в женщине встречалась редко, аристократки умели прятать эмоции за веером и вежливыми улыбками, а эта, не пряталась.

Мы проехали ещё несколько вёрст. Дорога стала шире и ровнее, видимо, приближались к какому-то крупному селу или городку. По обочинам замелькали указатели, навстречу попался обоз с сеном, и Красотке пришлось потесниться, пропуская волов с тяжело гружёной телегой.

Анна не стала задёргивать шторку и теперь ехала, свесив руку из окна кареты, подставляя лицо тёплому ветру. Солнце пробилось окончательно, заливая дорогу ярким светом, и волосы графини, выбившиеся из-под капюшона, вспыхнули медно-золотым блеском.

Красивая женщина, ничего не скажешь. В голову невольно полезли воспоминания о том утре, проведённом в её квартире. Жар её рук, запах кожи, хриплый шёпот…

Отогнал непрошеные мысли.

— Александр, — позвала Анна, — А правда, что инквизиторам запрещено жениться?

— Кто вам такое сказал? — удивился я.

— Ну как же, все говорят.

— Чепуха, жениться не запрещено, но и не поощряется. Просто мало кто из разумных женщин согласится выйти за человека, который может не вернуться с очередного выезда.

— Резонно, — кивнула она, — Хотя, знаете, некоторым женщинам нравятся мужчины, от которых пахнет опасностью.

Последнюю фразу она произнесла чуть тише, с какой-то мягкой, бархатистой интонацией, от которой у нормального мужчины должно было бы перехватить дыхание.

Я же лишь хмыкнул.

— От меня сейчас пахнет лошадью и дорожной пылью.

— Это куда честнее, чем запах дорогого парфюма, за которым прячутся некоторые трусы, — парировала Анна и снова рассмеялась.

Около полудня мы остановились у ручья, чтобы напоить лошадей и размять ноги. Кучер Анны, которого, как выяснилось, звали Прохор, молча распряг серых и повёл к воде. Охранник, представившийся Фёдором, занял позицию чуть в стороне, откуда просматривалась дорога в обоих направлениях.

Профессионал, я сразу это отметил, но промолчал.

Анна вышла из кареты и потянулась, разминая затёкшую спину. Движение вышло изящным, но при этом совершенно естественным, без той жеманности, которой грешили столичные красавицы.

— Боги, как хорошо! — выдохнула она, подставляя лицо солнцу, — Терпеть не могу сидеть на месте. Лучше бы я верхом ехала, но Прохор ни за что не позволит, скажет, что неприлично графине скакать по тракту на лошади.

— А вы верхом умеете? — спросил я, спешиваясь и давая Красотке попить.

— Обижаете, — Анна притворно надулась, — Я с пяти лет в седле. Батюшка мой был драгунским офицером, он научил меня ездить раньше, чем танцевать.

— Драгунский офицер? Интересно.

— Был, — она чуть помрачнела, но ненадолго, — Погиб в стычке с кочевниками на юго-восточной границе, когда мне было двенадцать. С тех пор я осталась на попечении тётки, которая и выдала меня замуж за Дмитрия Евгеньевича, посчитав, что он лучшая партия для дочери офицера без приданого, хоть и с магическим даром.

— Ну, в конце концов, всё обернулось как нельзя лучше. Вы молода, свободна и богата.

— Да, вы правы, но в первый год замужества было очень тяжело. Все говорили, что это удача, что мне повезло с мужем, что он богатый, знатный и уважаемый, а я кивала, улыбаясь, и только подушка знает, сколько слёз я пролила в то время.

— Надеюсь теперь подушка высохла от ваших слёз, — произнёс усмехнувшись.

Анна фыркнула, и серьёзность момента испарилась, как утренняя роса.

— Подушка давно высохла. Я перестала плакать на второй год, когда поняла, что слезами ситуацию не изменишь.

Мы перекусили прямо у ручья. Анна достала из кареты корзинку, в которой оказались пирожки с мясом, яблоки, копчёная колбаса и фляга с молодым вином.

— Угощайтесь, — она разложила снедь на расстеленном плаще с такой непринуждённостью, будто устраивала пикник в собственном саду, а не на обочине большака.

— Благодарю, — я взял пирожок и откусил, — Вкусно, определённо вкуснее, чем казённый паёк инквизитора. У вас отличный повар.

— Это Прохор, — Анна заговорщически понизила голос заговорщически, — Кучер, повар, охранник и самый близкий мне человек, только ему не говорите, что я хвалила, а то зазнается. Прохор раньше служил батюшке, а теперь вот ко мне перешёл.

Кучер, сидевший шагах в двадцати от нас и жевавший собственный пирожок, даже ухом не повёл, хотя, судя по лёгкой усмешке в уголке его губ, всё прекрасно слышал.

Вино я пить не стал, сославшись на дорогу, но Анна не настаивала, отпив лишь пару глотков из фляги.

После привала двинулись дальше. Дорога пошла через смешанный лес, тёмный и густой, с мшистыми стволами елей и редкими прогалинами, через которые пробивались столбы солнечного света. Пахло хвоей, грибами и прелой листвой.

Карета покачивалась на ухабах, Анна то задёргивала, то снова отдвигала шторку, не в силах определиться, хочет ли она смотреть на пейзаж или отдыхать. В конце концов, шторка осталась открытой, а графиня, поставив локти на край окна и подперев щёки ладонями, просто молча разглядывала проплывающий мимо лес.

— Знаете, Александр, — вдруг произнесла она, — Я ведь никогда раньше не бывала в этих краях., только в столице, загородном поместье, а иногда Москве, вот и весь мой мир до последнего времени. А тут… — она обвела рукой лес, дорогу, небо, — так тихо и красиво, что хочется просто остановиться и ни о чём не думать.

— Подождите, пока не доберёмся до Саянска, — усмехнулся я, — Там тишины будет хоть отбавляй. Это же медвежий угол империи.

— Звучит очаровательно, — Анна мечтательно вздохнула.

К вечеру лес остался позади, и перед нами открылась широкая долина, рассечённая извилистой рекой. На берегу, у каменного моста, расположилось небольшое селение, а рядом находился постоялый двор побольше предыдущего, с каменными стенами и двумя этажами, с черепичной крышей и просторным двором, огороженным частоколом.

— Каменный мост, — прочитала Анна название на вывеске и хмыкнула, — Оригинально.

— По крайней мере, честно, — заметил я, — Мост действительно каменный.

Мы остановились на ночлег. На этот раз я позволил себе немного расслабиться и согласился на совместный ужин с Анной в общем зале. Графиня была в ударе, она шутила, смеялась, рассказывала истории из своей жизни, одну забавнее другой.

— Представляете, — заливалась смехом женщина, отламывая кусок свежего хлеба, — Мой покойный муж однажды решил устроить охоту на кабана. Собрал друзей, егерей, выписал из столицы специальных собак. Три дня они ходили по лесу, промокли до нитки, продрогли, перессорились, и единственное, что добыли — это несчастного зайца, которого случайно подстрелил повар, выходивший на поляну за грибами.

Я рассмеялся, причём искренне. Женщина умела рассказывать. Её мимика, жесты, интонации, всё работало в унисон, создавая живую, объёмную картину.

— И что стало с зайцем? — поинтересовался я.

— Повар его приготовил, разумеется. Дмитрий Евгеньевич потом целый месяц рассказывал гостям, какого огромного кабана они завалили. Гости кивали, пили его вино и делали вид, что верят, а я сидела и чуть не лопалась от смеха, потому что знала правду.

Время летело незаметно. За разговором я почти забыл о своих подозрениях. Анна была лёгкой, остроумной, умевшей слушать не хуже, чем говорить. Она задавала вопросы, но не навязчивые, не те, от которых начинаешь чувствовать себя допрашиваемым. Скорее, это были вопросы человека, который искренне интересуется собеседником.

Я почти ей поверил, но опыт Великого Инквизитора Лорна не позволял расслабляться до конца. Я слишком хорошо знал, что самые опасные люди — это те, которые умеют нравиться другим.