Мама Мэри любила выпечку. Пирожные, печенье, разнообразные пироги, напоминавшие ей о юности в Алабаме. Мэри ее баловала. С тех самых пор, как она стала секретаршей Карни, их мебельный магазин обеспечивал выпечкой Карни, Рыжего, довольных покупателей, мошенников и заглядывавшего к ним время от времени белого полицейского. Едва ли не каждое утро Мэри ставила на стеклянный столик возле двери своего кабинета стеклянное блюдо с испеченными накануне угощениями, и к обеду от них оставались лишь крошки. Лучше всего ей удавался воздушный апельсинно-лимонный бисквит.

Детектив Мансон его обожал. И когда в то августовское утро Карни пришел в магазин, чтобы встретиться с ним, коп уже был тут как тут и пытался выудить у Мэри рецепт. Метод допроса, к которому он прибег сегодня, был одним из самых мягких в его арсенале, и из всех расследований детектива это, несомненно, было самым приятным. Но Мэри не раскололась. «Главное — внимательно следить за тем, что делаешь», — с натянутой улыбкой ответила она копу. Карни явился вовремя, коп раньше. Непонятно, то ли показывал, кто здесь главный, то ли просто проголодался.

Запас угощений был не единственным улучшением в магазине за последние месяцы. От счета, который «Сэйбл» выкатила за ремонт, хотелось рыдать, но потрудилась компания на славу: не осталось ни единого признака того, что некогда магазин был вполовину меньше. Новейшая продукция «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», стулья из столового гарнитура с ножками как у газели, угловые журнальные столики были изящно расставлены на месте бывшего прилавка и столиков для посетителей. Плиты, печи, всевозможное оборудование продали старьевщику; новый светло-голубой цвет стен изысканно дополнял палитру этого сезона — сплошь пастельные оттенки. Водя покупателей по торговому залу, Карни теперь говорил: «Если вы чего-то здесь не найдете, значит, оно вам не нужно», и реакция — легкая улыбка, продолжительная прогулка по магазину — надоумила его вставить эту фразу в свою рекламу в газете. В глубине магазина он выделил место для Мэри и постоянно множащихся шкафчиков с документами. Учитывая, как Мэри любила печь, Карни взял ее на работу, можно сказать, в память об исчезнувшей булочной.

Кабинет его остался на старом месте, добавилась только дверь на Морнингсайд-авеню, боковой вход для особых клиентов.

Воры знали, что приходить нужно вечером и только по предварительной договоренности, а если им случалось зайти, когда магазин работал, Карни их выпроваживал: ищите другого барыгу. Если у Мэри и Рыжего возникали вопросы о сомнительных посетителях Карни, они держали их при себе. Рыжий активно готовился к свадьбе, откладывал деньги для себя и невесты. Эта девушка, Беатрис, была благонравная, тихая, крошечная, как колибри, и выросла в Джорджии, через два города от Рыжего. Познакомились они в прошлом году в церковном хоре в очереди за пуншем. В родном городе они любили бывать в одних и тех же местах, да и в Нью-Йорке спелись. Беатрис смеялась дурацким провинциальным шуткам Рыжего, а он звал ее «моя лапочка», как в каком-то фильме. И когда Карни попросил его поработать побольше, Рыжий не стал отказываться.

Мэри же, смекнул Карни, слишком благодарна за то, что ее взяли на работу, и слишком устает, чтобы любопытничать. Она жила с матерью и младшей сестрой в Бруклине на Ностранд-авеню. Одна была хромая, вторая слаба здоровьем, не упомнишь, которая что. Но деньги в семье зарабатывала только Мэри. О том, как ей жилось дома, можно было только догадываться по цитатам ее матери: «Моя мать говорит, без кондитерского жира это печенье может не получиться», «Моя мать говорит, это нужно поставить на подоконник у открытого окна, чтобы остывало на ветру». Карни помнил эту заученную деловитость по собственным старшим классам, когда мать умерла, отец вечно где-то шлялся и Карни воспитывал сам себя. Это бремя, нести на плечах хозяйство, порой, конечно, пошатывает, а что делать? На его объявление откликнулись двадцать две молодые женщины. Дело решил диплом административных курсов машинописи на 44-й улице. «Тренируем пальцы для производства». Мэри принесла его в папке из дерматина.

У Мэри была широкая спина, короткое тулово и худые ноги — перевернутый конус, который, казалось, рос из земли, как дерево. Причем, учитывая ее приветливую натуру, дерево крепкое и надежное. Смекалистая, расторопная, она действительно порой не обращала внимания на странных типов, которые заглядывают к ее боссу. И без возражений приспособилась к системе Перчика.

А дело вот в чем: вскоре после ограбления «Терезы» Перчик стал пользоваться мебельным как автоответчиком. Однажды вечером в ноябре, перед самым закрытием, в магазине зазвонил телефон.

— Это Перчик, — послышалось в трубке, хотя Карни узнал бы его, даже если бы Перчик не проронил ни слова. Он умел красноречиво молчать.

— Перчик, — ответил Карни.

— У тебя есть для меня сообщение?

— Что?

— У тебя есть для меня сообщение?

Вот те на. Карни выглянул на Сто двадцать пятую — проверить, не звонит ли Перчик из телефонной будки напротив мебельного. Карни замялся, и Перчик вздохнул.

— Мне будут звонить, — сообщил он, — а ты передашь мне сообщение. — И повесил трубку.

Назавтра Рыжий сказал ему, что кто-то спрашивал Перчика, но, судя по голосу, какой-то пьяница, который решил подшутить. После этого Карни положил у телефона линованный желтый блокнот для непостижимых сообщений Перчику. Польстить им словом «загадочные» — все равно что нарядить свинью в смокинг. То были шифрованные обрывки — время, место, предметы, — лишенные уточнений. Узнаваемый мир, сведенный к разрозненному ворчанию. Сокращенный до Дела.

Скажите Перчику, в одиннадцать. Пусть захватит портфель.

Все на месте. Я буду там в половину.

Передайте Перчику, чтобы взял ключи. Я буду на задах под этим самым.

Карни объяснил сперва Рыжему, потом Мэри, что таинственный абонент — давний друг его отца, чокнутый старый идиот. Какая семья, и говорить не о чем, увы. Через несколько часов позвонил Перчик, представился и повторил переданное ему сообщение с собственной интонацией, точно раздумывал над тайнами древности: «Все на месте», — и повесил трубку. В следующий раз он порой объявлялся лишь месяцы спустя.

Детектив Мансон сунул в рот последний уголок розового печенья.

— Я ваши печенья готов есть целый день, — сказал он.

Если Мэри и уловила намек, то виду не подала.

— Детектив, — произнес Карни.

— Весь такой деловой, — сказал Мансон Мэри, словно она имела какое-то отношение к тому, что босс ее пунктуален.

Мужчины зашли в кабинет Карни, и Мэри закрыла за ними дверь.

Для посетителей в кабинете стояли стулья «Коллинз-Хэтэуэй», но Мансон уселся на сейф «Эллсворт». Скромный, серый, с ручкой-рычагом. Карни не держал на столе учебник по этикету, однако не сомневался, что сидеть на чужом сейфе — дурной тон.

Детектив повесил на руку свой спортивный пиджак. Карни опустил жалюзи.

— Надо мне каждый день заходить к вам завтракать, — заметил коп. — Что скажете?

— Печенье для покупателей.

— А вы разве не пытаетесь мне что-то продать? Что такого случилось, что нельзя было подождать до четверга?

По четвергам Мансон обычно забирал свой конверт. После ограбления «Терезы» Чинк Монтегю передал в полицию имена всех гарлемских барыг, дабы найти ожерелье своей подружки. Так Карни и очутился в справочнике мошенников, и к нему наведался детектив Мансон.

В ту первую встречу детектив простил Карни за то, что тот прежде не платил дань.

— Быть может, вы не понимали, как все устроено. Но теперь я объяснил вам, как все устроено.

— Разумеется, у некоторых моих товаров прежде были владельцы, — ответил Карни.

— Я знаю, как это бывает. Иногда на вашем пороге оказывается всякая всячина. Откуда взялась и почему — неизвестно. Но раз уж она объявилась, как незадачливый родственник, приходится с ней разбираться.

Карни скрестил руки.

— Я буду приходить по четвергам. Вы на месте по четвергам?

— Каждый день, как написано на вывеске.

— Значит, по четвергам. Регулярно. Как в церковь.

Церковь Карни не посещал. По одной линии родства богохульники, по другой скептики, и обе линии любят поспать подольше. Но Карни понимал, что счета нужно оплачивать вовремя, и теперь к нему каждую неделю тянулась еще одна рука.

Прежде их взаимодействие ограничивалось четвергами. До сегодня.

Мансон ссутулился, вытянул ноги. Он напоминал Карни горластого помощника шерифа из вестерна — петушится, острит и обязательно гибнет, не дожив до финала. Для столь бесславного конца Мансон слишком умен; если в город приедут бандиты, он спрячется на конюшне, пока не стихнет стрельба, а после выйдет и проверит, кто остался лежать на земле.

Компаньоны просветили Карни о Мансоне. До перевода в Гарлем тот работал в Маленькой Италии. Трудясь в отделе по борьбе с преступлениями против нравственности, получил докторскую степень по науке шантажа. Несомненно, имел связи с мафией. В новой должности, помимо раскрытия уголовных дел, служил кем-то вроде дипломата для гарлемского криминалитета, вмешивался и разрешал территориальные споры между бандитами и наркоторговцами, следил, чтобы дорожки конкурентов не пересекались. Конверты поступали непрерывно — мир между группировками гарантировал беспрепятственный их поток. Того, кто этот мир обеспечивал, очень ценили.

— Я не из-за вашей доли, — пояснил Карни. — Просто у меня есть сведения, которые могут вам пригодиться.

— У вас. Для меня.

— Вы же всегда говорите: «Если что-то узнаете…»

— А вы всегда отвечаете, что вы скромный торговец мебелью, который пытается заработать себе на жизнь.

— Это правда. Но у меня появилось кое-что по вашей части. И, быть может, вы тоже мне поможете.

— Да говорите уже, боже мой.

— Биз Диксон, — сказал Карни. — Я могу предоставить план, как его арестовать. Мне же не надо вам объяснять, что, если вы его поймаете, дело получится громкое? У губернатора Рокфеллера в Олбани над этим бьется группа по борьбе с наркотиками, собрание штата выделяет миллионы долларов на лечение наркоманов, и все без толку. Становится только хуже. Каждый день в газетах только и разговоров о подростках, которых подсадили на наркоту, о том, что опасно ходить по улицам…

— Я в курсе эпидемии наркомании, Карни.

— Разумеется. Она подтачивает Гарлем. Вот хотя бы на прошлой неделе на Ленокс была перестрелка. Среди бела дня. Говорят, что ребята Биза Диксона подстрелили девочку, которая проходила мимо. — Карни активно жестикулировал, как продавец, который пытается продать кухонный гарнитур. — Я это все к тому, что я знаю, где он работает — и где он хранит дурь. — Прежде слово «дурь» не входило в его словарь, теперь вот появилось. — Думаю, вы захотите, чтобы ваше имя появилось в отчете о такой облаве. Обыске. Аресте.

— Вам-то откуда знать, чего я хочу и не хочу? — Мансон выпрямился. — Кто вам этот Диксон?

— Мы вместе росли. Я и тогда его знал, и сейчас знаю, что из него получилось.

— Откуда информация?

Карни назвал имя: Дешевка Брюси.

Мансон наклонил голову.

— Сутенер? А вам-то всё это зачем?

Хороший вопрос. Карни тоже им задавался. Месяц назад он даже не слышал об этом типе.

— Он нечестно живет, — ответил Карни.

— Если бы это было преступлением, мы все сидели бы в тюрьме, — отрезал Мансон. — У него есть друзья.

— Раз у него есть друзья, вам можно не делать свое дело?

— Не мое дело хватать человека потому лишь, что некий штатский, который, насколько я знаю, тоже не без греха, просит меня об этом. Ваш конверт не настолько пухлый.

— Его нужно посадить.

— Это меня нужно посадить, причем в сумасшедший дом, чтобы не слушать этакий бред.

Заметив выражение лица Карни, детектив снял шляпу. Покрутил в руках.

— Дело вот в чем, — пояснил он. — Конверты циркулируют, перемещаются, и жизнь в городе идет. У мистера Джонса свое дело, и ему приходится всех любить. Конверт тому, конверт этому, занести в участок, еще куда-то, в общем, дать всем. Ты либо даешь на лапу, либо жди неприятностей. Если, конечно, ты не большая шишка. Но нам, людям маленьким, это не угрожает. Есть еще мистер Смит, у него тоже свой бизнес, и он поступает так же, если, конечно, он человек неглупый, опытный и боится остаться ни с чем. Ему тоже приходится всех любить. Перемещение конвертов. И кто знает, какой из двух важнее, мистер Джонс или мистер Смит? Кому мы должны присягнуть на верность? Судим ли мы о человеке по весу его конверта и по тому, кому он его передает?

Видимо, Мансон имел в виду, что Диксон платит за покровительство и что есть и другой торговец наркотиками, он тоже дает на лапу, и придется решать, как быть. Так что в итоге?

Мансон сунул руки в рукава своего пиджака и отправился за следующим конвертом. В этом клетчатом пиджаке он смахивал на Виктора Мэтьюра, второй фильм на дневном сеансе. Интересно, доводилось ли Виктору Мэтьюру играть горластого помощника шерифа? Наверняка. И не раз.

— Я этим займусь — и тем и другим, — сказал детектив. — Поспрашивайте, где сейчас Диксон, в Гарлеме или в центре. Может, кто и заинтересуется вашими сведениями.

Уходя, Мансон спросил у Мэри, когда она вновь испечет те пироженки с этой штукою сверху.

Циркуляция конвертов. Это напомнило Карни собственные соображения о том, что товары — телевизоры, кресла, драгоценные камни, меха, наручные часы, — находясь в обороте, приходят и уходят в руки и жизни людей, меняют покупателей, перекупщиков и следующих перекупщиков. Как иллюстрация к статье «Нэшнл джиогрэфик» о мировой погоде: на этой картинке были невидимые полярные вихри и глубоководные течения, определяющие лицо планеты. И если на миг остановиться, если знать, что к чему, можно увидеть эти тайные силы в действии, понять, как что устроено. Если знать.

Может, глупо было уговаривать копа? Прошлой ночью он все время между первым и вторым сном размышлял над своим положением, будто изучал что-то из сейфа Московица, самый драгоценный из камней. То так наклонял, то этак, ловил игру света на его гранях и плоскостях. Оценивал цвет, высматривал недочеты. И одобрил. А после этого его полуночные планы пробились в иную, дневную жизнь.

* * *

Остаток дня Карни занимался магазином. Спросил Рыжего, не считает ли он, что пора выставить в зал остатки осенней коллекции.

— Мне бы хотелось ее здесь видеть, — ответил Рыжий. — Думаю, будет нарасхват.

Он говорил уверенно. И это радовало. Карни поблагодарил Рыжего за то, что он в последнее время его подменял.

— Спасибо, что позволили мне делать больше, Рэй, — сказал Рыжий. — Если вы захотите больше времени проводить с семьей, я всегда здесь.

— Было приятно видеть их каждый вечер. — Карни вкратце обрисовал, как провел последние недели. Общался с домашними, рано ложился спать, снова вставал. О мести умолчал.

— То есть вы ложитесь в восемь? Долго же вы спите.

— Нет, я потом встаю и работаю с документами. Читаю. А после снова ложусь.

— Почему бы не лечь попозже? А дела завершить перед сном.

— Дело не в этом. Тело подсказывает тебе, чего хочет, и ты выполняешь. Так поступали в старину.

— Как это?

Появление потенциального покупателя, пришедшего за пуфиком, избавило их от необходимости продолжать разговор. К концу дня набежали клиенты, и не успел Карни опомниться, как настала пора закрываться.

Дома его приветствовал рев Джона. По словам Мэй, Джон сунул в рот руку ее тряпичной куклы Энни, Мэй отняла, и Джон оплакивает потерю. Элизабет укачивала мальчика, Карни забрал его у нее, точно желал показать, что справится лучше. После чего Джон разрыдался пуще. После чего Карни отдал его Элизабет. И ушел в коридор повесить пиджак.

На ужин были остатки вчерашнего ростбифа и картошка. Поскольку Карни в последнее время ложился рано, то и в магазине не задерживался допоздна, а это значило, что едва ли не все лето они с Элизабет и детьми ужинали вместе. Приятная перемена, наверное, поэтому жена и не донимала Карни расспросами из-за необычных часов сна. В конце июля он осознал, что их семья впервые так регулярно собиралась за ужином. Пока была жива мать, отец в час ужина редко оказывался дома, а когда матери не стало, и того реже. Дорвей был целиком отдан гневу, пора ужина, в противовес, удовольствию от общения с женой и детьми.

Карни нравилось при случае рассматривать лица жены и детей, и он неизменно дивился: как те, кого любишь, могут казаться настолько чужими? Когда Джон родился, у него были глаза и нос Карни — говорят, так задумала природа. Чтобы отец знал, что ребенок его, свидетельство подлинности. Сейчас, почти два года спустя, Карни уже сомневался, похож ли сын на него. Вот Мэй сохранила изящные черты Элизабет и ее острый взгляд. А Джон уже отличается, и ведь он еще даже толком не говорит. Что из него получится через двадцать лет, насколько близок или далек он будет от исходного плана? Останется ли в нем хоть что-то от Карни? А тот, в свою очередь, с годами все больше и больше походил на Большого Майка. Нет, он никому не разбивал коленные чашечки монтировкой, но изначальный фундамент, незаметный в грязи, очень его поддерживал.

Укладывая Джона и Мэй спать, Элизабет выбивалась из сил, и ужин давал возможность пообщаться с ней, пока она не выдохлась окончательно. Дела на работе налаживались — на радость Элизабет. Она терпеть не могла бездельничать, сидеть в конторе, когда нечем заняться, кроме как подставлять лицо вентилятору. Период летних путешествий постепенно заканчивался, «Черная звезда» вовсю готовилась к путешествиям осенним и зимним, обрабатывала массу заказов по организации съездов. Американская ассоциация сотрудников негритянских похоронных бюро, Национальная ассоциация чернокожих дантистов. В этом году благодаря рекламе в моду вошел Пуэрто-Рико, а за ним Майами. Некоторые прошлогодние клиенты — юристы-негры, бухгалтеры-негры — рассказали своим друзьям о «Черной звезде». Турбюро было на слуху.

— Надо бы съездить в этом году, — сказала Элизабет, имея в виду Майами, о котором заводила речь не в первый раз. — Там открылись новые отели, и они охотно приглашают к себе негров.

— Посмотрим. Я с удовольствием, — ответил Карни. — На Рождество обычно дел невпроворот, люди тратят годовую премию на хозяйственные покупки, которые прежде откладывали.

«Я с удовольствием» Карни ответил, чтобы Элизабет от него отстала, — прежде-то он отвечал «и рад бы, да не получится».

Элизабет приняла его ответ за согласие и сообщила, что подыскала идеальное местечко.

— А еще я сегодня устроила папе выволочку, — добавила она.

Лиланд был у клиента неподалеку от офиса «Черной звезды» на Бродвее и зашел поздороваться с дочерью. Помимо прочего, упомянул, что вкладывает деньги в «Либерти нэшнл», и добавил: это-де все равно что узнать, какая лошадь придет первой. Можно подумать, он унизился бы до такой вульгарщины, как ставки на скачках. О клубе «Дюма» Элизабет не обмолвилась ни словом, но отец ее спровоцировал.

— И тогда я спросила, почему он дает деньги человеку, который унизил его зятя…

— Я бы не стал…

— С таким пренебрежением относится к его семье. И знаешь, что он сказал? «У клуба „Дюма“ есть репутация». Вот тут я ему и устроила.

— Окей.

— Я выгнала его из конторы, вот до чего разозлилась. Мама звонила, пыталась все уладить, но я весь день не могла успокоиться.

— Спасибо, конечно, но не стоило за меня вступаться, — сказал Карни жене, — я как-нибудь обойдусь. — И переменил тему: — На следующий день еще вкуснее.

Наверняка Лиланд даже обрадовался, узнав, что его зятя, торговца коврами, не приняли в клуб, но Карни отказывался признавать очевидное — что отец его жены приложил к этому руку. Допустить подобную мысль — значит смириться с тем, что Лиланд никогда не станет ему тестем в каком-либо смысле, кроме юридического.

Элизабет убрала со стола — знак, что пора укладывать детей. Карни попросил подождать минутку: пришла пора опробовать поляроид.

Карни уже несколько раз заглядывал в коробку, но никак не решался: инструкции ставили его в тупик. Но ведь и беседу с Мансоном он откладывал, а та прошла как нельзя лучше, так почему бы и дальше не попытать счастья? Карни поставил поляроид на журнальный столик, Джон потянулся было к нему, но Карни сказал: «Прекрати!» — да так резко, что оба вздрогнули. Камера не из дешевых.

Карни открыл заднюю крышку «поляроида», вставил пленку, Элизабет с детьми устроилась на диване «Арджент». Светло-мятная обивка удачно подчеркивала их шоколадную кожу, но фотоаппарат делал только черно-белые снимки. Джон у Элизабет на коленях, Мэй рядом. Улыбаться она еще не умела, и когда ее об этом просили, пугающе скалилась, обнажая десны: такая улыбка пристала пьянчужке из Бауэри, который дрыхнет в подъезде.

— Сидите смирно, — велела Элизабет.

— Я могу попросить Рыжего снять нас всех вместе, — сказал Карни.

На Сто двадцать пятой, перед его магазином, класс. Еще Карни хотел сфотографировать сам магазин. Купить красивую рамку и повесить снимок на стене в своем кабинете. Они так мило сидят втроем на диване. Карни вдруг охватило отчаяние от ощущения того, что он их не стоит. И хорошо, что его не будет на снимке: он этого не заслуживает. Карни вспомнил, что у тети Милли есть несколько фотографий его матери. У него самого ни одной — отец забрал, и поди знай, куда они подевались после его смерти, — и в последнее время лицо матери растворилось в сумраке его памяти. В следующий раз, как заглянет к тетке, надо будет попросить у нее фотокарточку.

Что он за человек, если у него даже нет фотографий родных?

Затвор и объектив плавно двигались туда-сюда. Камера вовсе не такая хрупкая, как ему показалось.

— Готовы?

— Пока они не начали ерзать, — сказала Элизабет.

Карни все испортил. Сзади на корпусе была красная кнопка для начала процесса проявки, но по инструкции следовало выждать шестьдесят секунд. А он не выждал. В следующий раз сделает как положено, но на сегодня всё, Джон опять разревелся. Господи, если бы Карни так голосил, отец отвесил бы ему оплеуху — при мысли об этом он ощутил удар, эхо его прокатилось сквозь годы. Зазвенело в ушах, защипало горячие щеки. Усилием воли он отогнал это чувство.

Карни оторвал снимок от задника-негатива, и они вчетвером обступили кожицу мокрой пленки. Ждали, но ничего не происходило. Фотография оставалась светло-бурым квадратом с тремя тонкими силуэтами там, где должна быть семья. Они походили на призраков.