Женщина, обитавшая в квартире на третьем этаже в доме № 288 по Конвент, в договоре аренды не значилась. Съемщиком был некий Томас Эндрю Брюс, известный в грязных закоулках и скверно освещенных переулках города как Дешевка Брюси. Когда хозяин квартиры пронюхал, чем он занимается, и устроил скандал, Дешевка Брюси накинул ему пятьдесят баксов в месяц. Хозяин заткнулся.

Мисс Лора жила здесь вот уже три года и треть квартиры считала своей по праву. Гостиная и кухня предназначались для работы. В гудящем холодильнике пустота, но имелся маленький бар для тех, кто желал промочить горло, прежде чем браться за дело. Задняя комнатушка окнами в сад была территорией Лоры. Сюда никого не пускали. Здесь она спала, всегда беспокойно, здесь мечтала, здесь под кроватью лежал белый кожаный чемоданчик с приметами ее прежней жизни. С годами та часть квартиры, которая смотрела на улицу, обрела обманчивый облик, но в комнате Лоры всё было по-честному.

Наведываясь сюда, Карни всякий раз медлил на пороге, не решаясь войти в гостиную, точно за дверью таится кто-то, чтобы его напугать, — то ли полиция нравов, то ли жена. Он нервничал, но мисс Лора уже к этому привыкла. В намерениях он был не то чтобы

прям, но душой не кривил, в этом она не сомневалась. Занимался торговлей: так он ей сказал. Мисс Лора тоже занималась торговлей и своих узнавала с первого взгляда. Пусть прикидывается кем хочет, несет что угодно, она понимала, кто он, чего он стоит и как к нему подступиться.

* * *

Она была крепкий орешек. В тот первый день он не сумел ее расколоть, не удалось ему это и после.

В день, когда он пришел к ней, обеденная суета уже завершилась, но до закрытия было далеко: междувременье. Кроме Карни в «Большом яблоке» был только белый старик в желтой ветровке — он дремал, опустив голову на стойку из формайки. Карни снова сидел у окна и глядел на дом № 288 по Конвент. Она жила на третьем этаже. Розовые шторы в гостиной пропускали июльское солнце.

В тот день работала уменьшенная версия обычной угрюмой официантки, похожая на нее до жути, будто Карни обслуживали матрешки — снимешь верхнюю половину, а внутри еще одна. Карни знавал одного воришку, тот таскал ему всякое барахло вроде этих матрешек, облепленных стразами безделушек и прочее в таком роде. В конце концов Карни послал этого олуха к черту и велел больше не приходить. Одно дело — когда тесть презирает его за то, что он торгует коврами, но когда заурядный жулик считает, что он якобы торгует таким дерьмом, это уже настоящее оскорбление. Официантка скривилась, когда Карни попросил молока к кофе. На какой фабрике мастерят таких вот ходячих страшилищ, как она и ее двойники? Не иначе где-нибудь в Джерси.

Потом официантка затеяла свару с поваром, и эпитеты, которыми они награждали друг друга, были так омерзительны и точны, что Карни волей-неволей пришлось наконец пересечь улицу.

Лора ответила на сигнал домофона и не удивилась, увидев на площадке Карни. Распахнула дверь настежь, не испугалась, увидев на лестнице незнакомца. Карни представился другом Уилфреда Дьюка. Она впустила его в квартиру.

Мисс Лора в тот день принарядилась, на ней было красно-белое коктейльное платье, в ушах под кудрявыми, коротко стриженными волосами болтались серьги-колечки. В униформе и на посту. «Привет», — сказала она. С первого взгляда он принял ее за подростка — худенькая, невысокая, — но в каждом слоге ее сквозило нетерпение такое древнее, что явно предшествовало цивилизации.

Центральное место в гостиной занимала кровать «Берлингтон Холл» с кисточками на розовато-лиловом пологе, а под нею сочно-малиновый иранский ковер. Кто бы ни обставлял это логово, он явно ограбил белый мебельный где-то в Нижнем Манхэттене — к северу от Семьдесят второй «Берлингтон Холл» не продавали. Лакированный гардероб, кресла без подлокотников, двухместный диванчик, обитый сенилью, — всё из их каталога 1958 года, 1958-го или 1959-го. На трех картинах на стенах пухлые обнаженные белые женщины раскинулись на оттоманках, а чернокожие служанки их купают, прихорашивают или еще как-то ухаживают за ними. «Атмосфера».

Мисс Лора предложила выпить, Карни согласился на банку «Рейнголда». Мисс Лора открыла свою, села на диванчик.

— Желаете музыку? — спросила она.

Близ гардероба стоял проигрыватель с приемником «Зенит рекорд мастер» 1958 года выпуска, в цельном корпусе, с отделением для хранения, с металлическими отсеками для пластинок внизу.

Он покачал головой. Пора поговорить о деле.

В пору полуночных трудов, между снами, в то новое время, которое Карни открыл для себя заново, он обдумывал, как подступиться к этой задаче. Например, завести речь о деньгах: «Сколько вы возьмете за то, чтобы…» Для клиентов у нее есть цена; может, у нее целый диапазон цен. Или воззвать к ее ощущению справедливости: «Может, вы и не знаете, но Дьюк плохой человек». По его приказу банк вышвыривает на улицу и вдов, и целые семьи. Тому жить, этому умереть, как Бог. У Карни в загашнике была история о парнишке с церебральным параличом, бедняга ждал операцию, но в самый разгар лечения его выселили. История нашумевшая. Достоверная. В «Гарлемской газете» ей посвятили две статьи. Разумеется, оскорбление, нанесенное Карни, не идет ни в какое сравнение, но о своих претензиях к Дьюку распространяться ни к чему.

И если она откажет, то просто не знает Карни. Узнает, конечно, но это займет время, и есть другие способы подобраться к банкиру. Блокнот Карни весь исписан стратагемами. Первые две не сработали. Эта следующая.

Карни сидел в квартире мисс Лоры, ловил ее взгляд — глаза у нее были узкие, карие — и не мог ее разгадать.

В конце концов, не нужно перед ней рассыпаться бисером. В его деле лучшая штука — товар, который продает сам себя, вещь такого мастерства и новизны, что продавец тут лишний. Не успел Карни начать рассказ, как стало ясно, что Выжига Дьюк, в общем, сам себя и продаст.

— Вы так спокойно все это рассказываете, — сказала мисс Лора. — Как диван продаете.

— Вы хотите купить диван?

— Сколько я получу?

— Пятьсот долларов.

Цифра ее впечатлила.

— Кто вы? — спросила мисс Лора.

Он не ответил.

— Ладно. Мужчины приходят сюда, — сказала мисс Лора. — Я принимаю любое имя, какое они назовут. Как и их деньги. — Она отпила пива. — Но это настоящий бизнес, и я хочу знать имя своего компаньона. Как это нужно знать банку.

Как тогда с Фредди и ограблением «Терезы»: одно дело — сидеть в машине на улице и совсем другое — очутиться в самой гуще событий.

— Рэймонд Карни. Я держу тот мебельный магазин на Сто двадцать пятой — «Мебель Карни», знаете?

— Никогда о нем не слышала.

Во многих переговорах наступает пауза, немой интервал, в который обе стороны обдумывают следующий шаг и его последствия. Как заминка перед поцелуем или перед тем, как сунуть руку в бумажник.

— Я сразу догадалась, что вы не друг Уилли. Знаете почему?

— Почему?

— Уилли не любит делиться.

Мисс Лора улыбнулась Карни в первый и последний раз — чтобы показать, что видит его насквозь и польщена своим превосходством. Губы ее кривились, в глазах читалось злорадное удовольствие: они заключили договор о Дьюке.

* * *

Первый сон был как поезд подземки, уносящий его в другие районы мошеннических проделок, второй с грохотом возвращал к нормальной жизни. Дорвейский экспресс? Слишком уж фешенебельный, несется, блестя в лунном свете. Скорее пригородный: закопченный, дребезжит и не привезет тебя никуда, где ты еще не бывал.

Карни проснулся первой летней ночью, напоминавшей скорее осень, чем лето, с прохладным ветром, от которого хочется закрыть окна и, встряхнув, развернуть отдающее плесенью одеяло. Он оделся; Элизабет не шелохнулась. Дети спали, раскинув руки и ноги, спрятав личики в сгибе локтя. Так спят все Карни, точно до сих пор боятся увидеть какое-то первобытное уродство.

Он не знал, каково ночью на Конвент, и направился по Амстердам, оживленные ее отрезки перемежались пустынными, мужчины пили пиво, сидя на складных алюминиевых стульях, стучали костяшками домино, потом кварталы воронкообразной пустоты, сомнительные ночные заведения возле жилых домов, подожженных ради страховки, — и так до самой Сто сорок первой.

Первая встреча с мисс Лорой состоялась в июле, с тех пор они виделись несколько раз. Теперь, почти месяц спустя, она сама позвала его. Он догадывался почему: причина не из приятных. На звонок в домофон мисс Лора открыла сразу же. Карни не раз предлагал ей встретиться в закусочной напротив, но днем она с ним не встречалась. Близилась полночь.

Она раздраженно кивнула вместо приветствия. Мисс Лора была в тонком синем халате, волосы сколоты невидимками. И без того худая, в халате она казалась еще тоньше; в вырезе горловины виднелись ключицы и россыпь веснушек у основания шеи.

В проигрывателе надрывался чокнутый саксофон из Виллидж. Фредди определил бы, кто играет и в каком подвале на каком вечере бибопа он видел этих музыкантов, но, когда Карни слышал эти звуки, ему всякий раз казалось, будто он заперт в комнате с полоумными. В конце коридора, в ванной, журчала вода, хозяйка велела ему подождать. И вышла из комнаты.

Карни поморщился от маслянистого аромата, пробивавшегося сквозь сигаретный дым. И определил, что запах источают фиолетовые цветы в вазе на каминной полке. Вернулась мисс Лора и, заметив, что он принюхивается, пояснила:

— Такие росли в саду у моей матери в Уилмингтоне. В это время года они есть в цветочной лавке на Амстердам.

— Вы из Уилмингтона?

Она потерла палец о палец.

После той первой встречи она брала с него плату за разговоры, при том что они только беседовали. Бизнес. То десять баксов, то тридцать, Карни никогда не знал заранее. Спросил, почему такая разница, и она ответила: не все стоит одинаково. Сегодня он наугад протянул ей двадцатку.

Сумма ее удовлетворила.

— Да, из Уилмингтона, — ответила она.

Карни сел к ней на диванчик и сразу же пожалел. Обычно он устраивался на кресле в другом конце комнаты. Диванчик был на два места, чтобы сидящая на нем парочка прижималась друг к другу, а он женатый мужчина в комнате «работающей леди», как говаривал его отец.

— Но я оттуда уехала, — продолжала мисс Лора. — Решила, что Нью-Йорк мне впору. Моя тетя Хейзел собрала чемоданы и свалила сюда, когда я была еще маленькой, и когда она приезжала к нам в гости, у нее были самые красивые платья, шляпки и все эти истории о большом городе. Нью-Йорк — первое, что пришло мне в голову.

Заметив его неловкость, она выпрямилась и положила ногу на ногу, так что обтрепанный край ее халата обнажил дюйм ляжки.

— Хорошо, когда приезжаешь в новое место и там есть родня, — сказал Карни.

— Вот именно, хорошо. Когда я постучала к ней в дверь, тетка меня не узнала. Было утро, но, судя по виду, она еще не ложилась. Однако разрешила ночевать у нее на диване, пока не подыщу себе квартиру. Я прожила там полгода. Какой бы растрепанной тетя Хейзел ни бывала по утрам, — добавила Лора, — в люди она всегда выходила красивая как картинка. Должна быть ты внутренняя и ты внешняя, говаривала она. Никого не колышет, какая ты на самом деле, показывай людям что хочешь.

— Она здесь живет до сих пор? — спросил Карни.

Мисс Лора сама его позвала, и он гадал, когда же она перейдет к цели их встречи. Он вдруг подумал, что на самом деле ее зовут не Лорой.

— Жила, — отвечала мисс Лора. — Но уже не живет. Это из-за нее я пошла работать к мэм Лэйси, знаете?

— Конечно, — сказал Карни.

Он прищурился, и она добавила:

— Внизу я не работала. То есть в баре.

— Ясно.

Они с Фредди часто в шутку предлагали друг другу подняться наверх, но ни тот ни другой не путались с проститутками. Ну то есть Фредди что только не вытворял. Оба знали массу парней, которые хаживали наверх или наведывались в другие известные всем бордели. На четырнадцатый день рождения Карни отец предложил отвести его «в одно знакомое мне местечко», Карни отказался и только много лет спустя понял, что имел в виду Большой Майк. Шутил ли Фредди, когда говорил о той или иной женщине, которая вылезла из автобуса или вошла в аптеку, что она «работает у мэм Лэйси»? Большая задница, избыточный макияж, какой-то особенный взгляд. Конечно. Такие шутки вполне в духе Фредди, и Карни, бесспорно, смеялся. Но когда становишься старше, старые шутки уже не смешат.

— Я лежала там и слушала музыку, — продолжала мисс Лора. — Внизу народ веселился по полной. Та музыка… Если мне надоедало или день выдался тяжелый, я представляла, будто пою в девичьем ансамбле. Длинное платье. Перчатки посюда. — Она сунула в рот сигарету. — Внизу народ весело проводил время, наверху проводили время совсем по-другому.

— Его давно закрыли, — сообщил Карни.

— Ну и слава богу. Меня раздражало, что все так хорошо о ней отзываются.

Когда Карни в последний раз был у мэм Лэйси, бордель стоял закрытый, разрушался. Карни и Перчик искали, куда подевался улов из отеля «Тереза», и в конце концов добрались до борделя. Мэм Лэйси уже умерла, а Джулиус, ее сын-наркоман, превратил заведение в наркопритон. В саду за домом валялась разбитая белокаменная статуя ангела, Джулиус лежал на скамье в наркотическом оцепенении, ноги статуи стояли, а тулово с крылышками выглядывало из крепкого гарлемского бурьяна. Был ли тот ангел целым, когда мисс Лора смотрела в окно своей комнаты? И как разбилась статуя? Карни не знал, почему подумал об этом — он, Джулиус и мисс Лора в треугольнике у мэм Лэйси, и каждый глядел на статую со своего ракурса. С одной стороны, ангелу там не место, с другой — может, именно там-то и нужен ангел. Еще одна точка зрения — если ангел был красив, долго он там не продержался бы.

Карни хотел было упомянуть об этом парне, Джулиусе, но отказался от этой мысли.

— Вы пришли сказать мне то, что я хочу услышать? — спросила мисс Лора.

— Еще нет, — ответил Карни. — Возникла задержка.

В прошлый четверг детектив Мансон забрал свой конверт. Карни напомнил ему о своем предложении касательно Биза Диксона. «Я же сказал, что займусь этим, — ответил ему детектив. — Как я и говорил, у этих людей есть друзья. Само по себе это преодолимо, но усложняет дело. Время от времени попадается каждый, независимо от того, сколько он выложил: это нужно для демократии. Это Америка».

Карни подумывал было сообщить Мансону что-то еще, чтобы его задобрить, но кого он знал? Форточников. Мелких жуликов. Что сказал бы его отец: ты стучишь копам? Чтобы стать их постоянным осведомителем?

Даже если бы он и сумел объяснить мисс Лоре причину проволочки, сочувствия не дождался бы.

— Задержка? — переспросила мисс Лора и потушила, сминая, сигарету в пепельнице. Закурила следующую. — Тогда зачем вы мне?

В общем, они заключили договоренность и Карни ее не исполнил. Если бы окна были открыты, запах цветов и ее сигарет не был бы таким удушающим. Телеграмма, сказал себе Карни. Так говорила мать — про такие вечера, как этот. Телеграммы она получала только с дурными вестями, и прохладный вечер в конце августа она звала телеграммой: он предупреждает, что лето кончилось. Хочешь, порви и выбрось в мусорное ведро, ты все равно получил сообщение.

Мисс Лора запахнула халат на горле.

— Вы спрашивали, здесь ли еще моя тетка? — сказала она. — Однажды она исчезла из нашей квартиры, не заплатив за два месяца за аренду. Не сказала ни слова. У меня не было и двух пятаков. Нет, не она привела меня к мэм Лэйси, но она не оставила мне выбора, кроме как пойти к мэм Лэйси. Так все и началось. И вот мы здесь.

Она подводила к ультиматуму. Предпринимала действия в эту полуночную пору стражи, как Карни. Наверное, она, как и он, поднялась после первого сна и перед вторым приводила в порядок счета. В городе таких, как они, было полным-полно, целая армия ловкачей, аферистов, преступных гениев, по ночам плетущих интриги. Тысячи тысяч неустанно что-нибудь замышляли — в своих квартирах, комнатах, круглосуточных забегаловках, — в ожидании того дня, когда можно будет раскрыть свои планы.

Мисс Лора поднялась его проводить.

— Время идет, — сказала она, — и девушке впору задуматься, не захочет ли такой мужчина, как Уилли, узнать, что за ним следят. Он тот еще жмот, но такая информация наверняка чего-нибудь стоит. Правильно? Узнать, что к тебе подбираются.

Карни хотел было открыть дверь подъезда, но мисс Лора его окликнула:

— Сделайте это уже. Сделайте это, Карни.