Я нашел последний написанный мной рассказ, «Тумбочка», датированный апрелем 91-го года. Из любопытства попробовал заменить кое-какие слова и сюжетные ходы, перепроспрягал глаголы, вслушиваясь в их звучание. Смогу ли я когда-нибудь заговорить потусторонним языком? И если да, смогу ли вернуться к своим самым первым словам? Смогу ли проделать этот путь назад языком по нёбу? Я заикался между двумя полюсами будущего путешествия.

Привыкший к испанским журналам и книгам, которые мне в том числе присылала из Мадрида тетя Сильвия, я вполне мог нащупать нужные варианты. Это были всего лишь мелкие различия, хотя, может, и не совсем: может, мои языковые сомнения стали первым шагом к выживанию. Берег вот-вот сдвинется с места. Мой язык, оставаясь прежним, изменится: родной, но теперь навсегда чужой. А воспоминания изменятся тоже? Если хорошенько подумать, они ведь только начинались. Я вспомнил прадедушку Хонаса, оставившего идиш, чтобы сделаться испаноязычным евреем. И прадедушку Хуана Хасинто, галисийца с буэнос-айресским акцентом.

Я вынул из багажа ту последнюю написанную историю — нечто вроде юношеского подражания Эдгару По, где речь шла о персонаже, обнаружившем собственное бьющееся сердце в дальнем ящике комода. То есть о ком-то, для кого родное становится чужим. Тут мне в голову пришел подзаголовок. И я нацарапал: «По ту сторону»[81].