Теперь у меня есть письмо и неуемная память. Письмо моей бабушки Бланки, в котором вся ее жизнь, в слегка выцветших строчках. Прочитав его, я сразу почувствовал, что теперь мой долг — его дополнить. Бабушкины строчки кривятся, «я постараюсь порадовать моих дорогих внуков», и тут же выпрямляются, «и расскажу им свою маленькую историю», все равно что старая балерина, пытающаяся держать осанку, несмотря на боль в спине: «Я знала обеих своих бабушек, одна из них была креолкой, другая — француженкой». Так начинается ее маленькая семейная сага, которая теперь странствует внутри моей. Персонажи, выдумывающие воспоминания и вспоминающие выдуманное.

Это дядя Луис, заглядывавший к Жюльет, чтобы занести журналы для затворницы Луиз-Бланш, подарил Бланке ее первое пианино. «Первое и столь желанное пианино», — подчеркивает она с оттенком эротики. Все тот же дядя Луис, а не ее родной отец Мартин проверял ее школьные табели с оценками. Бежал проведать, стоило ей заболеть. «Я буду любить его, покуда жива», — пишет обычно бесстрастная бабушка Бланка. И это ее утверждение — «буду любить его, покуда жива» — похоже не только на признание в любви к дяде Луису, но и к жизни вообще: бабушка, написавшая эти строки в восемьдесят с лишним лет, явно намеревалась пожить еще.

Кроме игры на пианино, бабушка Бланка, как и бабушка Дорита, увлекалась театром. Подлинный театр — вот что такое семья. Бланка ставила на сцене сказки, которые печатали в воскресном номере газеты, а сдачу, остававшуюся после похода на рынок, тратила на знаменитые иллюстрированные сборники Сатурнино Кальехи. «Это такие сказки с моралью, что я обожала». Чудесный синтаксис! Что она обожала: сказки или мораль? Ведь бабушка Бланка, как и ее супруг Хасинто, придерживалась мнения, что нет пытки хуже, чем не исполнить свой долг. Может, поэтому моя ученая бабушка так переживала, что не окончила учебу. Хоть виной тому был театр.

Бланка посещала Третью нормальную школу[77] в самом центре района Сан-Тельмо. Ту самую, где спустя шестьдесят лет мой брат Диего успеет проучиться в свой единственный школьный год в Аргентине. Хотя, может, не ту же самую: когда там учился мой брат, потолок уже осыпался, а учителя устраивали забастовки. В бабушкино время школа находилось в превосходном состоянии и считалась престижным учебным заведением. Но добираться туда из Лануса было далековато. Ранним утром Бланке приходилось брести через девять темнеющих улиц, садиться на поезд, доезжать до вокзала Конститусьон, а оттуда шагать по нескольким светлеющим улицам. В результате она регулярно опаздывала, и каждое опоздание ей засчитывали как «полпрогула». К концу года Бланка превысила возможное число прогулов, так что ее вынудили повторно экзаменоваться по всем предметам. Увы, она не отважилась попытаться. В ту эпоху желание девушки окончить среднюю школу считалось чем-то из ряда вон выходящим, а ее просвещенный отец настаивать не стал. Это и был тот случай, когда бабушка не поступила как должно. И всю жизнь потом раскаивалась. «Я сдалась, простилась с мечтой стать учительницей и принялась искать утешение в игре на пианино», — признается Бланка. В школу она опаздывала по вине театра, так как ложилась поздно из-за репетиций и выступлений в центре «Содружество», основанном ее отцом. И когда на следующее утро, запыхавшись, она прибегала на остановку, оставалось лишь смотреть вслед уходящему поезду.

Один из учеников, посещавших курсы прадеда Мартина в центре «Содружество», казалось, куда более интересуется учительской дочкой, чем уроками. Ученика звали Хасинто, и впоследствии он стал моим дедом. «Поскольку мы были юны, — объясняет бабушка со смесью озорства и позабытой стыдливости, — Хасинто придумал способ чаще бывать у нас дома: учил играть на скрипке одного из моих братьев». Вскоре не потребовалось изобретать никаких предлогов.

Вспоминая их семейный дуэт, Бланка добавляет: «Любовь к музыке помогла нам не забросить инструмент, мы надеялись упорством восполнить недостаток таланта. Я продолжаю следовать этому рецепту даже сейчас, в восемьдесят один год, и, несмотря на ревматизм в руках, играю каждый день». К счастью, ее ревматоидные руки также оказались способны написать некоторые из самых достойных строк, какие я когда-либо читал.

Дисциплинированные даже в своих увлечениях, бабушка и дедушка долгие годы счастливо и размеренно жили в маленьком домишке среди сотен книг и пластинок. Единственное, чего они ужасно боялись, — это не исполнить свой долг. Может, поэтому, уже разменяв пятый десяток, Бланка решила выучить родной язык матери и бабки. Она надеялась насладиться чтением любимых авторов в оригинале: от Вольтера до Камю, от Стендаля до Симоны де Бовуар — всех тех, кого Жюльет так и не смогла прочесть. Бабушка Бланка достигла намеченной цели как раз к моменту рождения первого внука, моего дорогого кузена Эрнесто, закадычного товарища во всех детских играх.

Судя по всему, проснувшаяся страсть супруги к учебе вызвала небольшое беспокойство у деда Хасинто. Так что он, из чувства солидарности и желания все контролировать, стал ходить на занятия вместе с ней. Не знаю, пришлось ли это бабушке по вкусу. Знаю только, что вскоре она покинула академию французского языка, сославшись на то, что достигла желаемого уровня.

Много лет спустя среди принадлежавших ей книг я обнаружил старое издание «Портрета неизвестного» Натали Саррот, вышедшего в издательстве «Галлимар» в год моего рождения. Я с изумлением обнаружил, что бабушка подписала книгу не фамилией по отцу или мужу, как обыкновенно это делала, а фамилией матери-француженки: «Бланка Пино». Подозреваю, что тайная биография бабушки Бланки проступает в ее подчеркиваниях и заметках на страницах книг. Некоторые напоминают разговоры с родными, которые не довелось вести.

Например, в «Падении» Камю она подчеркивает следующее: «Для характеристики современного человека ему будет достаточно одной фразы: „Он блудил и читал газеты“»[78]. Или вот это: «Чувство своей правоты, удовлетворенности победой над противником и уважение к самому себе — все это, дорогой мой, мощные пружины»[79]. В «Возрасте благоразумия» Симоны де Бовуар — тихие жалобы материнства: «Я направляла ее жизнь, но сейчас наблюдаю со стороны, как далекий свидетель. Такова судьба всех матерей, но разве кого-нибудь утешало знание, что твоя судьба такая же, как у остальных?»[80]

Кроме пианино, преподавания и французского, у бабушки была заветная мечта: петь оперу. Так что некоторое время она брала уроки вокала. Однако «из-за замужества у меня возникли другие обязательства, так что я не могла себе этого позволить. Откладывай безделье, да не откладывай дела», цитирует Бланка, и я не уверен, иронизирует ли бабушка, или же ироничное эхо возникает, когда я переписываю ее строки.

Тем не менее бабушке выпало удовольствие приобщить к музыке тетю Диану, со временем ставшую учительницей игры на фортепиано. А дедушка в свою очередь научил мою маму играть на скрипке. «Как вы понимаете, — пишет Бланка, сдерживая эмоции, и рука у нее дрожит, кажется, больше обычного, — главной ученицей Хасинто была его дочь».

В последних абзацах письма, куда менее изобилующих подробностями, бабушка Бланка перечисляет, чем Хасинто занялся на пенсии. Прогулки, пластинки, чай. Кое-какие ученики. Занятия йогой на коврике. Перепрочтение с мысленными пометками — никакого карандаша. В последних строчках письма Бланка пишет только: «Из прочих его учеников лишь один, врач, выразил признательность. Тот благодарный ученик занимался на дому, был смертельно болен и сам это знал. Звали его Аугусто».

Вот так, рассказом о враче, к которому на дом приходил учитель музыки, бабушка захотела поставить точку. Должен ли и я теперь замолчать, как мой товарищ Сантос и как моя бабушка? Или же мне следует исполнить свой долг, как она завещала, и закончить эту историю?