Разведясь с Качо, моя двоюродная бабушка Делия съехалась с Маурисио Беру, режиссером документальных фильмов о танго и основателем Ассоциации эспериментального кино. Эксперименты с танго не могли не закончиться Пьяццоллой, который в итоге стал Маурисио другом и частым героем его фильмов. Уго и Мартин быстро приняли Маурисио как отца. Не рискну сказать, как «настоящего», но хотя бы физически осязаемого отца, который не испарится прямо посреди фильма.

Уго, старший сын Делии, учился в школе Шолом-Алейхема вместе с моим папой. Оба тогда ужасно походили друг на друга, но со временем, однако, их сходство исчезло, словно у актеров, чьи лица меняются от роли к роли. Тут можно промотать вперед, пропустив несколько семейных сцен, и вот уже кузен Уго учится в Брюсселе на оператора-постановщика. Тем временем в Буэнос-Айресе его брат Мартин демонстрирует редкий талант к рисованию. Его характер следовал законам пластического контраста: кристально чистая игра на темном фоне конфликтов; светлый юмор и мрачная склонность к тоске. Неудовлетворенно-творческий. Творчески неудовлетворенный. Мартин Ковенский: мой дядя-художник.

Если Омеро в нашей семье считался джеттаторе, а Леонардо — денди, то Рубена Касаретто нарекли художником. С кистью у него сложились доверительные отношения, и скорее открытые, чем глубокие. Он научил мою маму и тетю Диану рисовать углем и писать акварели. Рубен улыбался так, словно по-другому было нельзя. Это стало эстетической программой и политическим кредо: утопия как темперамент. Дед Рубен предпочитал яркие цвета. Он и сам был насыщенного оттенка: из-за повышенного давления его лицо периодически покрывалось красными пятнами. Ему нравилось вести неспешные разговоры и быть в тишине. Благодаря недюжинному терпению он выработал иммунитет к разочарованиям: всегда найдется что-то новое.

Как-то утром в 77-м году — том самом, когда мне выпало родиться, в квартире Делии и Маурисио раздался звонок. Короткий звонок. Чей-то дружеский голос только и сказал: «Валите». Тогда они поняли, что не ошибались. Уже некоторое время они подозревали, что за ними следят. В группе киношников круг все сужался, многие были левыми перонистами, а кто-то даже связан с «Монтонерос». (Левые перонисты? зачастую возражали дедушка Марио и бабушка Дорита за семейным обедом, да разве так бывает? Вы ничего не понимаете! парировали Делия и Маурисио, в этой стране есть не только средний класс! И чокались бокалами.) За несколько дней до звонка какие-то типы в костюмах допрашивали одного из их лучших друзей, поэта Хосе Виньялса (спустя пятнадцать лет он, бежавший в Испанию, станет моим учителем). А теперь еще «Форд Фалкон» паркуется перед домом родственников Маурисио. Голос в трубке только и сказал: «Валите», и мои дядя с тетей оставили еду на столе, выключили духовку, побросали в рюкзак одежду, деньги и документы и кинулись прочь из дома.

Супруга Рубена была, выражаясь на языке традиций, хорошей женой: то есть добровольно взвалила на себя хозяйство и ни в чем не перечила мужу. Пышнотелую болтушку Пороту изящное искусство не особо интересовало. Однако она уважала «штучки Рубена» — так, со смесью раздражения и любопытства, она величала его призвание к живописи. И хотя Порота частенько жаловалась на отсутствие у Рубена каких-либо амбиций, она совмещала несколько работ и порой даже содержала супруга, чтобы тот смог посвящать себя написанию картин, которые почти нигде не выставлялись.

Делия и Маурисио укрылись в доме знакомых в Палермо-Вьехо. Из телефонной кабинки они позвонили Уго, который тогда жил в Брюсселе. А затем позвонили моим родителям и попросили их запомнить новый адрес наизусть: лучше ничего не записывать. Той же ночью родители отправились их проведать. Они пили кофе, сидя на матрасе на полу, с опущенными жалюзи. Обменивались мыслями и планами. Встреча прошла быстро, шепотом: ничто — ни кофе, ни объятия, ни планы — не лезло в горло. В конце концов было решено, что Мартин останется в Буэнос-Айресе, а его родители тем временем поедут в Бразилию прощупать почву. Все путешествие дядя с тетей проделали на автобусе, проведя в пути более суток, чтобы избежать аэропортов: они наслышались историй о тех, кого разворачивали на посадке в самолет, о тех, кто так и не смог добраться до пункта назначения. Сан-Паулу показался им подходящим местом, большим анонимным городом с возможностями для профессионального развития, к тому же недалеко от Буэнос-Айреса, мало ли что. И вот наконец, в дождливую пятницу, мои родители и дедушка Марио отправились в порт проводить Мартина. Решили, что безопаснее всего будет добраться до уругвайского города Колония-дель-Сакраменто на СПК, судне на подводных крыльях. Маршрут из Буэнос-Айреса до Колонии-дель-Сакраменто считался туристическим и не особо контролировался. Мартина проводили без пафоса и объятий, просто пожелали ему хорошо провести выходные в Уругвае, как следует поразвлечься и не забыть привести сувенир из поездки, да ничего особенного, какую-нибудь ерунду, главное ведь — внимание! увидимся в воскресенье, парень, ты побываешь в красивейшем городе, только не залеживайся, эй! а то знаем мы тебя, можешь все на свете проспать. Они умирали от смеха и умирали от страха. Мартин без происшествий добрался до Колонии-дель-Сакраменто, где воссоединился (предварительная паника, сдержанная эйфория, осторожное притворство) с Делией и Маурисио. Оттуда они вместе добрались до Сан-Паулу по суше. И именно оттуда однажды ночью двоюродная бабушка запишет мне письмо в будущее. Маурисио начал работать над документальным фильмом «Несколько слов с Шику Буарки». Мартин обзавелся хорошими друзьями, выучил португальский и научился танцевать самбу. Тогда же начались его пляски по миру.

Двоюродный дед Рубен никогда не жил где-то еще, кроме Западного Лануса. Он играл в баскетбол и ходил танцевать в клуб. Его семья жила в маленькой съемной квартире. Чтобы попасть туда, приходилось сначала по неосвещенному проходу дойти до внутреннего дворика, а затем подняться несколько этажей по узким лестницам. Квартира состояла из зала, где стояли мольберты и холсты, кухни, крохотной спаленки и ванной. Насколько мне известно, Рубен вообще ни разу не пересек границы провинции Буэнос-Айрес. Но он в том и не нуждался. Мой двоюродный дед придерживался теории, что чем меньше двигаться самому, тем дальше может зайти твоя мысль. Он не то чтобы стремился к оседлости, но твердо верил в необходимость оставаться на месте. Ему доставляло удовольствие знать наизусть свои каждодневные маршруты. И вместе с тем он вечно чему-то удивлялся. В том 77-м году, несмотря на тревожные слухи, которые пересказывали приятели Рубена, его рутина никак не поменялась.

Дом, откуда Делии и Маурисио пришлось спешно уехать, располагался рядом с парком Лесама, где я в детстве катался на велосипеде; по иронии, прямо напротив проспекта Бразилии. Это была просторная, по-дизайнерски обставленная квартира, с зимним садом и антресолями, где стоял проектор. Стены украшали маски, повествующие о былых путешествиях. Отец вызвался упаковать вещи хозяев, полить цветы и навести порядок на тот случай, если квартиру придется сдавать. Когда он вошел туда впервые, в глаза сразу бросились всякие мелочи: на столике — чашка с засохшими остатками кофе, волосы в туалете, капающий кран, брошенная на ковер одежда; сигарета с остатками пепла, напоминавшая ключ фа; разобранная, словно только оставленная кровать. В кухне пахло горелым. Отец открыл духовку и, откашлявшись, извлек оттуда почерневший кусок говядины. Обнаружил битком набитый холодильник. Сам не зная зачем, он взял оттуда половинку лимона и сжал ее с силой, глядя на брызнувший сок. Приходя убирать квартиру под пронзительным взглядом масок, отец каждый раз чувствовал себя взломщиком. Он опустошил ящики, разобрал бумаги, осмотрел содержимое шкафов, упаковал катушки с пленкой и слайдами, убрал фото, письма, картины. И только через пару месяцев обнаружил затаившийся на антресолях горшок. Он растрогался, увидев, что растение выжило, хотя за ним давно никто не ухаживал. Тем временем кузен Мартин, пустивший корни на новой земле, начал сотрудничать с изданиями «Фолья-де-Сан-Паулу» и «Плейбой» в качестве дизайнера и иллюстратора.

Помимо живописи, двоюродный дедушка Рубен занимался газопроводными работами. Довольно долгое время он устанавливал и чинил трубы. Работа ему нравилась, потому что благодаря ей он мог болтать с самыми разными людьми и, что его особенно интересовало, осматривать дома изнутри. Все они представляли собой случайное сочетание структуры и цвета. Каждая семья по-своему, в собственном стиле организовывала пространство и окружала себя вещами. Рубен входил, вежливо здоровался и, прежде чем приняться за работу, притворялся, что хочет проверить наличие вентиляционных отверстий в других помещениях. Под этим предлогом он запоминал увиденное, а вернувшись домой, что-нибудь зарисовывал. Был ли это его способ путешествовать, не покидая дома? Когда приходилось работать на свежем воздухе, он хоть и терял в удобствах, выигрывал по части света и перспективы. Когда на улице лило как из ведра, Рубен, прощаясь, говорил жене: «Чао, Порота, я пошел рисовать кувшинки, как у Моне!» Работа была неплохой, жаловаться не приходилось. Но как только ему представилась возможность преподавать в небольшой мастерской в Восточном Ланусе, дед не преминул этим воспользоваться. Че, свезло так свезло! поздравил его брат Омеро, будем надеяться, твою мастерскую не закроют!

Двоюродный дядя Мартин, не до конца удовлетворенный обучением на архитектурном факультете, куда только что поступил, решил уехать в Нью-Йорк. Там он присоединился к Лиге студентов-художников и отпустил крайне любопытную бородку. На одном снимке той поры он запечатлен в водолазке, стоящим на крыше и любующимся неистовым кубизмом Большого Яблока. Однако Мартин прожил в Нью-Йорке всего лишь год и вернулся в Сан-Паулу, где у него состоялась первая персональная выставка. Это произошло за год до его возвращения в Буэнос-Айрес, уже под конец диктатуры. Родители Мартина, у которых в Бразилии была стабильная работа, решили остаться там.

Унаследовавший неравнодушие к политике от отца, Мартина Касаретто, двоюродный дед Рубен активно участвовал в рабочем движении. Однако с самого начала он с трезвым скептицизмом отнесся к сталинизму, что стало предметом многочисленных и долгих споров между ним и моим дедом Хасинто. Дед, по обыкновению, защищал советское правительство, апеллируя к понятию малого зла, каковым считал излишек авторитаризма (что, вне сомнения, не одобрял) при условии равного распределения богатства. Рубен не признавал легитимность сталинского правительства и утверждал, что средства всегда указывают на цель. Оба разделяли несбыточные фантазии когда-нибудь повидать Москву.

Подозреваю, дядя Мартин вернулся в Буэнос-Айрес, чтобы уехать оттуда по собственной воле. Уехать самому, чтобы никто его не гнал. Ностальгия Мартина менее походила на желание вернуться, чем на желание уехать. Первая эмиграция, казалось, запустила в нем какой-то механизм бродяжничества, разбередивший не только страсть к путешествиям, но и привычку переезжать часто и импульсивно. Каждый новый дом становился для Мартина не столько местом отдыха, сколько началом новой диаспоры. Вернувшись из Сан-Паулу, он временно поселился у нас. Он рано вставал, завтракал вместе со мной, а затем поднимался на крышу рисовать. Туда долетали приглушенные звуки с проспекта де Индепенденсиа, и солнце отражалось от алюминиевого покрытия пола. Иногда по вечерам я увязывался за ним, понапрасну обещая, что не буду мешать. Я обожал его безумные высказывания, а его, наверное, забавляли мои попытки отыскать в этих высказываниях какой-нибудь смысл. Помимо иллюстраций для «Эль портеньо» — журнала, который начал выпускать Мигель Брианте[67], Мартин упражнялся в написании картин в стиле Пикассо. Одну из них — геометрических обнаженных, он, уезжая, подарил нам. В карандашном посвящении на обороте холста он советовал мне как следует ухаживать за звездами, которые я считаю. Не знаю почему, но эта картина глубоко меня поразила. Про какие именно звезды он говорил? И как их считать? Мне захотелось подражать дяде, так что однажды, обзаведясь кисточками и тюбиками с темперой, я что-то накалякал на обороте его картины. И мне даже приснилось, что баба Лидия, нахмурившись, разглядывает мою мазню.

Дед Рубен писал академически простые полотна. Живопись он воспринимал скорее как ремесло, нежели как поиск. Несмотря на проповедуемый им оптимизм, в его мазках ощущалось что-то беззащитное. Особенно хорошо я помню одну картину, на которой мужчина ведет ребенка по пустой дороге к цирковому шатру. Вместо детского ликования это изображение внушало мне какое-то смутное отчаяние. Возможно, глядя на пустынную тропинку, я воображал, что в цирке никого нет. Отец, сын и брошенная игра. Та картина не один десяток лет провисела в доме дедушки Хасинто и бабушки Бланки. Думаю, увидев ее сейчас, я бы понял что-то, ускользавшее от меня в детстве.

Вскоре после того, как Альфонсин стал президентом, дядя Мартин обосновался в студии в Сан-Тельмо. Время от времени беспокойный призрак двоюродного деда Окея забирался туда через окно. Метался по дому туда-сюда, словно в ожидании кого-то опаздывавшего, а потом исчезал. Поначалу Мартина тревожили эти визиты, но вскоре он почувствовал, что через окно к нему проникал холод, а не страх. В то время он наконец организовал свою первую выставку в родном городе. Он сотрудничал с «Кризисом», рисовал для «Аргентинского времени» и «Конца века»: за каждым из названий — история эпохи. Мартину пришло в голову организовать коллективную выставку в прачечной в центре города (творческий процесс: запачкать, вычистить, отжать, вновь запачкать). Он общался с такими видными современниками, как Мартин Капаррос или Алан Паулс, книги которых мне доведется прочитать позже. Во время гиперинфляции, после разгрома Альфонсина, бóльшая часть его проектов заглохла. Делия и Маурисио предложили сыну вернуться в Сан-Паулу. Он слушал их, соглашаясь со всеми доводами, но оставался. Проведя некоторое время на Кубе в очередном приступе кочевнической ностальгии, Мартин вернулся в Аргентину. Тогда он познакомился со своей первой женой Лаурой, фотографом, и они уехали в горы Кордовы[68]. Возможно, чтобы наконец зажить с открытым окном.

Из-за финансовых трудностей у Рубена и Пороты родился только один ребенок. Девочка получила имя, одновременно напоминавшее о радуге и радужке: Ирис[69]. Мать хотела обучить ее шить, чтобы она рано овладела мастерством; отец хотел обучить ее рисовать, чтобы та никогда не чувствовала себя одинокой. Оба были твердо убеждены в правильности своих намерений. Летом после рождения дочери они на неделю поехали отдохнуть, чтобы Ирис увидела море. Интересно, какие воспоминания останутся у того, кто увидел море прежде, чем узнал его имя? Кисточка может служить веслом.

Пожив какое-то время в горах, посвятив себя конструированию странных электромеханических объектов, Мартин вернулся туда, откуда всегда сбегал. В Буэнос-Айресе родилась его старшая дочь Виолета. Виолета, синестическое имя: цвет и цветок[70]. Новорожденная не успела как следует надышаться родным городом: приняв участие в выставке, организованной Мигелем Брианте, Мартин решил обосноваться в Сан-Паулу. Хотя тогда я этого не знал, мои родители тоже начинали готовиться к отъезду из страны. В одном рассказе Брианте, прочитанном мной вскоре после, я подчеркнул фразу, которая не дает мне покоя и по сей день: «Быть и выйти звучало одинаково». Кисточка может пустить корни.