Встретились мы по воле случая. Со времени нашей последней встречи прошло три года. Я шел от бабушки Дориты в сторону улицы Либертад, когда вдруг меня вырвал из мыслей бронзовый отблеск. Она шла погруженная в себя, словно прокручивая в голове какую-то песню. Не видя меня. А я ее увидел. Увидел, как она приближается. Это была она. Ариадна. Моя рука, опередив меня самого, тронула ее за плечо, прежде чем я успел сообразить. Ариадна подняла голову, слегка свела яркие брови, сощурила темные глаза и расплылась в улыбке, словно вдруг зажгла фонарик. Едва поздоровавшись, она тут же подхватила меня под локоть. И мы пошли в сторону ее дома, словно заранее условились.

Мы еще не стали взрослыми, но что-то уже определилось в наших телах и сквозило в движениях. Ариадна пригласила меня войти. Я вновь прошел теми же коридорами, теперь казавшимися узкими. Мы уселись на диван. Пили чай из тех же самых чашек. Ее родители возвращались поздно. Сестра куда-то ушла. Ариадна разулась, и я рассматривал ее загрубевшие пятки, прошедшие немалый путь. Мы проговорили несколько часов. Голос у меня не дрожал. Страх оставался все тем же, но теперь служил мотором. Словно под гипнозом я признался ей в былых чувствах. Рассказал все, о чем мечтал лето за летом. Признался, что посвятил ей пошлые стихи, которые, по несчастью, все еще помнил, например, одно, начинавшееся так: «В присутствии рыжей девушки свет навсегда угасает», в котором нагромождались чудесные минералы, алые песчинки и прочий стыд. Ариадна слушала меня, и ее веснушки трепетали.

Тем вечером я узнал две вещи. Что Ариадна всегда тайно разделяла мои чувства, мое бессильное молчание и ждала от меня тех же сигналов, что и я от нее. И что ее семья решила вернуться из США из-за «стабильности», которую принесла в страну «современная политика» президента Менема.

Поначалу сдержанная Ариадна с каждым разом все более убежденно отвечала на мои эмоциональные возражения и, встряхивая волосами, убеждала меня в том, как «великолепно!» заживет наша страна, стоит только перейти на доллар. А чтобы все «хорошо работало», она считала необходимой такую меру, как приватизация общественных ресурсов — вернее, того, что от них осталось.

Когда стемнело, мы криво, словно треснутое зеркало, улыбнулись друг другу на прощание.