Ученики никогда толком не знают, почему стремятся поступить в Национальный колледж Буэнос-Айреса: хотят ли они этого сами, из чувства долга или поддавшись чьим-то уговорам. У меня на то имелось несколько причин: Национальный колледж считался лучшей государственной школой; он принадлежал Университету Буэнос-Айреса, курировавшему его учебную программу; там некогда учились мой отец и его сестры; и, главное, колледж располагался всего в нескольких кварталах от нашего дома.

Поступить туда так запросто невозможно, ох нет, господа. По легенде, когда-то давно, когда поступление определялось жеребьевкой, сам Сармьенто остался без места. В мое время появились годовые подготовительные курсы, приходившиеся на последний год учебы в начальной школе и включавшие в себя двенадцать экзаменов: три по испанскому языку, три по математике, три по истории и три по географии. За каждый экзамен можно было получить максимум пятьдесят баллов. Перед кандидатами, набравшими больше всех баллов, в конце этого долгого пути распахивались величественные двери святилища. Поэтому испокон веков тамошние ученики с разной долей иронии называли колледж просто Колледжем, с большой буквы. Словно никакого другого колледжа в столице не было и быть не могло. Учебное заведение comme il faut[62] для Буэнос-Айреса: очаровательно высокомерное, бесплатное, среднего класса.

Когда в 90-м году я ценой тяжких усилий, благодаря одному вымученному баллу, урвал свое место, всю эту конструкцию — и школу, и систему образования, и средний класс — как раз начинало потряхивать от землетрясения по фамилии Менем. Однако в аудиториях колледжа по-прежнему занимались французским, английским, латинским и даже немного греческим. Отец выглядел довольным: бесспорно, я обучался in nomine patris[63].

В зеленых коридорах Национального колледжа я познакомился и сдружился с Тощим Феррандо, в компании которого в последний раз увижу игру Китайца Тапиа на «Ла Бомбонере». С Хриплым Рихтером, самым юным из известных мне читателей Борхеса, пропустившим самый невероятный гол на моей памяти. С пианистом Сарудянским, с которым мы вместе иногда ходили на мамины концерты. С Коутсовитисом — с такой фамилией, сказал бы маэстро Радик, сама судьба велит стать музыкантом. С моим соседом Дельгадо, с которым мы вместе возвращались домой под задумчивым небом. И с Флорес — моей первой подругой, с которой мы обменивались стихами или чем похуже.

Мой скромный дебют в качестве ученика Школы начался с заслуженной двойки на экзамене математики. Экзамен по испанскому языку в какой-то степени можно назвать черновиком моего будущего: я получил высший балл за анализ текста, но «удовлетворительно» за синтаксический анализ. Нас также учили информатике, если это не слишком громкое название для тех доисторических алгоритмов, которые мы выводили на черных экранах, и для дискет, чья память многократно уступала их размерам. Занятия физкультурой проходили на спортивном поле в порту: я из кожи вон лез, чтобы как-то компенсировать все те голы, которые мне не суждено забить в составе «Бока Хуниорс». Что касается музыки, сомневаюсь, что такому нас учили.

Я с нежностью вспоминаю сеньору Стейн, нашу учительницу истории, великолепно знавшую свой предмет: может быть, именно поэтому она всегда иронически улыбалась. Помню сеньору Корбелью, поощрявшую нас писать рассказы на уроках литературы, и ее слегка отвисшие груди, угадывавшиеся под белой блузкой. Также мне повезло брать уроки игры в шахматы у великого маэстро Оскара Панно, чьи занятия проходили в школьном подвале. Помню его седые брови, испещренные гипотезами. Насмешливый взгляд. Скорость, с которой его руки скрещивались на доске, играя друг против друга.

Но, вероятно, самым продвинутым из наших учителей был латинист Сильва, образец изящества. Его плавные движения и полисемантичные усы. Он ходил с немного приподнятыми плечами, словно на все отвечая «кто его знает». Он разговаривал, осторожно отмеряя презрение и растягивая «с». Хотя Сильва часто пропускал занятия, мы вскоре выяснили, что его фамилия склоняется[64], и он быстро завоевал наше уважение. Энергичный Сильва никогда не повышал голос и отвечал на наши смешки такой сложной иронией, что на расшифровку его ответов уходил целый урок. Он верил, что латынь жива, и убедил в этом нас.

В течение того года полным ходом шла приватизация государственной собственности. Правительство пригрозило забрать спортивное поле Школы под новый торговый комплекс; или, по-народному, шопинг-центр. Началась застройка делового центра Пуэрто-Мадеро. Мы, ученики, бастовали, делали плакаты, скандировали кричалки и перекрывали движение. На улице липко попахивало новыми постановлениями. Ego ipse sum lex: я сам есть закон. Птички, вылетевшие из клеток, парили стервятниками.

Мое последнее аргентинское лето прошло в безмятежной влажности региона Энтре-Риос, Аргентинской Месопотамии, в дачном доме моего школьного товарища Дельгадо. Мы катались на велосипеде, проигрывали в карты карманные деньги и тайком попивали «Кильмес»[65]. Там я впервые прочел «Сон героев»[66]. А на следующий год, как я узнал намного позже, учитель Сильва умер от СПИДа.