«Подчиняться правительству, избранному народом, — вещал генерал Онганиа в военной академии Вест-Пойнт, — не имеет смысла, если таковое руководствуется экзотическими идеологиями». Экзотические идеологии: так окрестил их Онганиа, сторонник куда более традиционных доктрин, например, обожаемого им Франко. Причин для подобных высказываний у генерала хватало, поскольку аргентинские университеты, далеко не ходи, так и кишели атеизмом, марксизмом и психоанализом. «Миссия вооруженных сил, — бушевал генерал, — в том, чтобы среди прочего оберегать мораль и духовные принципы западной христианской цивилизации».

К тому же президенту Ильиа взбрело в голову снять запрет с противников-перонистов, и, словно этого было мало, он предложил законопроект о лекарствах, унижавший международные фармацевтические компании. Очистить президентский кабинет и положить конец этому вздору вызвался своенравный генерал Альсогарай, который за десять лет до того приложил руку к национальному здравоохранению, попытавшись устроить государственный переворот. Ильиа неучтиво назвал его узурпатором, так что Альсогараю не оставалось иного выхода, кроме как прописать президенту несколько пинков.

Как только Конгресс распустили, а партии запретили, Онганиа запустил так называемую Аргентинскую революцию. Разумеется, требовалось срочно покончить с экзотизмом в аудиториях. Но руководство Университета Буэнос-Айреса отказывалось одуматься и упорно защищало свои тлетворные идеи.

Как-то в пятницу, в июле 1966 года, вышел декрет, объявлявший незаконной любую политическую активность на факультете: все ректоры и деканы должны были либо следить за его выполнением, следуя гигиеническим предписаниям министерства, либо подать в отставку. Тут стоит отдать должное терпению военных: они предоставили сорок восемь часов на раздумья. Студенты, преподаватели и руководство университета заняли корпуса, протестуя против нарушения свободы. Той же ночью, не дождавшись окончания отведенного срока, в порыве западной христианской нетерпимости генерал Онганиа приказал воен-ным разогнать протестующих. Всех деканов отстранили от должности; четыреста студентов задержали; тысяча пятьсот преподавателей были уволены. То была так называемая «ночь длинных дубинок».

Национальный колледж Буэнос-Айреса зависел от университета и воспроизводил университетские конфликты в масштабе поменьше. В том же квартале располагался факультет архитектуры и точных наук, известный как своей научной деятельностью, так и студенческой активностью. В зеленых коридорах колледжа отец сталкивался с представителями журнала «Родословная», гордо воспевавшего армию, национализм и антисемитизм. Парни-родословники ходили в мокасинах, синих пиджаках и, как полагается истинным патриотам, по особым случаям надевали укороченные пончо. Нередко они наматывали на кулак цепи и носили массивные перстни. В аудиториях родословники представляли меньшинство и всегда передвигались группками. Мой отец одновременно ненавидел их и боялся: он не раз видел, как родословники врываются на студенческие собрания и саботируют их с применением силы.

Папа ездил в школу на метро вместе с сестрой Сильвией, которая была его на два года старше. По воле случая из всех школьных товарищей он завел дружбу с начитанным и любознательным мальчиком по имени Марсело Коэн, который через несколько лет эмигрирует в Барселону и со временем станет одним из моих любимейших аргентинских писателей. В классе Сильвии училась девушка одного из сыновей покончившей с собой писательницы Марты Линч, которая, возможно, была прототипом собственных героинь. Иногда отец дожидался, когда тетя войдет в школу, а сам сбегал в кафе «Пуэрто-Рико» или «Керанди». Пап, ну я же вижу, как ты хулиганишь.

Отец не вступил в «Феде» (так называли Федерацию коммунистической молодежи), хотя бывал на собраниях этой организации, поскольку в ней состояли некоторые его друзья. Вне стен школы они организовывали подпольные идеологические собрания. Даже в кратковременные периоды демократии их встречи проходили в пустующих квартирах и загородных домах. На встречах старшие товарищи, которые как один пользовались выдуманными прозвищами, устраивали дебаты, раздавали листовки и руководили революционными чтениями. Хоть отец и разделял некоторые идеи, навязчивое повторение слова «народ» его настораживало. Словно тот внезапно должен был возникнуть перед глазами: бац — а вот и народ. Казалось, угнетаемый народ ждал прямо за дверью, стоит просто выйти на улицы и слиться с толпой. Возможно, поэтому отец чувствовал себя увереннее в редколлегии журнала студенческого центра, для которого писал заметки о музыке. Подозреваю, доведись ему выбирать, ради какого народного блага рисковать собственной шкурой, он бы выбрал именно музыку.

В «ночь длинных дубинок» отец присутство-вал на ассамблее, созванной ректором и преподавательским составом Национального колледжа Буэнос-Айреса. Подавляющее большинство согласилось поддержать официальную позицию Университета, то есть осудить военное вмешательство Онганиа. Уже стемнело, отец аплодировал речам самых активных преподавателей, заряжался энтузиазмом от выступлений представителей «Феде», но в то же время думал, что пора бы идти домой ужинать.

Вдруг в зале заседаний появился охранник. Он прошел к ректору и что-то зашептал ему на ухо, и тот явно занервничал и стал что-то нашептывать вице-ректору. Вице-ректор остался на своем месте, но принялся вовсю размахивать руками, словно его дергали за ниточки. Ассамблея свернулась спустя несколько минут, и тогда уже новость разлетелась по всем углам: здание окружила полиция.

Кто-то заявил, что ученики должны покинуть школу без суматохи, но несколько человек крикнули, что намерены остаться на местах и устроить такую суматоху, какую им вздумается. Отец посовещался с друзьями. Один предпочитал остаться и ждать. Второй уговаривал идти к выходу и противостоять полиции. Третий советовал убраться подобру-поздорову. В самый разгар их споров стены колледжа задрожали от звука громкоговорителя. Звук шел с улицы Боливара, со стороны главного входа. Металлический голос требовал освободить здание немедленно, в течение пятнадцати минут, или же полицейские будут вынуждены брать его штурмом. Двери колледжа действительно закрыли: единственная и чисто символическая мера сопротивления. Металлический голос повторил, что лучше всем присутствующим ради их же блага покинуть корпус и уходить по очереди, пригнув голову, потому что в ход пойдут дубинки.

Не прошло и пятнадцати минут, как у входа послышались глухие удары и взрывы. Главный проход заволокло едким дымом. Платки, закричал кто-то, доставайте носовые платки. Среди дымовых столбов выросли фигуры военных с пистолетами. Отца и его друзей развернули лицом к стене. Принялись обыскивать. Отец зашелся в приступе кашля. Офицер врезал ему по ребрам. Отец хотел обернуться и что-то ответить, однако удар в плечо заставил его передумать. Кто-то выкриком приказал ему слушаться, но слушаться тоже было нелегко: от криков и перекрывающих друг друга голосов не получалось отличать приказы от оскорблений, угрозы — от воплей боли. Он услышал, что у стоявшего рядом товарища нашли гвозди (ими часто протыкали шины патрульных автомобилей) и стеклянные шарики (их бросали под ноги конной полиции), за это того вывели из шеренги. Отец повернул голову, но рука в перчатке ткнула его обратно лицом в стену. Но даже так, исподтишка, ему удалось заметить, как один почтенный преподаватель вцепился в ручку зонтика и тянет к себе, пока военный тянет зонт с противоположного конца. Профессор защищал зонтик, словно речь шла о его достоинстве, а озадаченный военный безуспешно целился в профессора дубинкой. После недолгой потасовки дубинка обрушилась-таки на голову бунтовщика. Почувствовав за спиной чье-то вооруженное присутствие, папа перестал смотреть.

Когда досмотр закончился, их построили одного за другим и пинками погнали к выходу. Им пришлось пройти сквозь долгую вереницу офицеров, которые шлепали идущих учеников, пинали, подставляли им подножки, били по коленкам. За дверью смутно угадывался вечер, дымовые облака и сияние фонарей. Подняв руки вверх и стараясь не упасть, отец с полузакрытыми глазами продвигался вперед в море таких же поднятых рук. В какой-то момент, несмотря на боль в боку и ком в горле, он отважился повернуть голову. Куда пялишься, сукин сын, услышал он и мгновенно получил дубинкой по лбу. Вопли смешивались, усиливались. Услышав позади сухие удары и какие-то крики, но так и не обернувшись, отец добрался до лестницы, ведущей на улицу. И тогда, чувствуя, что оставляет за спиной что-то неотвратимое, что движется в неправильном направлении, но осознавая, что отступить не может, он бросился вниз по ступенькам, пытаясь защититься от пинков.

Отец стоял на тротуаре, глаза у него горели. Он увидел лошадей и патрульных и учеников, прижатых лицами к капотам, со связанными за спиной руками; увидел беспросветную ночь, и пулеметы, и вспышки фотокамер; услышал взрывы, визги, топот копыт, бьющееся стекло. Я могу опустить руки? подумал отец, все еще не отваживаясь, заметив, что один из офицеров следит за ним. Он шел скованно, выпрямившись, как те, кто пытается не выглядеть подозрительно, и на ходу заметил, как кого-то рвет, как хлещет кровь из разбитой головы фотографа. Отец шел прочь. Наконец он с облегчением опустил руки. Свернул на улицу Морено и вновь поднял руки, проходя мимо полицейских. Ускорил шаг. На пересечении с улицей Перу он угодил в настоящее побоище: студенты факультета точных наук отчаянно сопротивлялись конной полиции. Отцу сразу же захотелось сбежать, но он не смог. Оглушенный, он завороженно смотрел на знаменитый квартал Мансана де лас лусес, колыбель борцов за свободу и т. д., в окружении лошадей и автоматов. Вокруг все взрывалось, в окнах плясал огонь, стены обливались кровью, кварталы полыхали. Национальный террор пустился галопом.

В конце концов отец попятился и бросился бежать в сторону метро. Двигаясь по улице Боливар в направлении площади Мая, он наткнулся на колонну грузовиков. В кузове, среди вооруженных полицейских, беспорядочно толпились преподаватели и ученики. Отцу удалось узнать одно, два, три лица, прежде чем грузовики скрылись из вида. Ему срочно хотелось домой, в душ, хорошенько смочить голову.