Прабабушка Лидия пережила своего мужа Хакобо более чем на десять лет. Хотя зейде я не застал (затем все это и пишу), все же успел посмотреть в сапфировые глаза бабы. Взгляд ее, спрятанный за морщинами и постепенно толстеющими стеклами очков, по-прежнему оставался цепким, и в нем по-прежнему читалась грусть. «Женщине нужно твердо стоять на своих двоих» — этот завет Лидия, овдовев, исполнила в точности. Она наотрез отказалась менять привычки и запретила за ней ухаживать. Лидия больше не покупала картин: она обеднела, как и ее вторая родина. Однако в ответ на любую критику страны продолжала упрямо твердить:

— Тш, тш, не смей дурно говорить про Аргентину!

Я помню ее последнюю норку на улице Сан-Луис. Полупустую тесную квартиру, где еще оставались кое-какие картины, едва заметные в сумерках. В любое время суток с балкона туда проникал все тот же нерешительный и мутный молочный свет. В гостиной стоял обтянутый пластиком диван: довольно долго старость будет ассоциироваться у меня с его запахом.

Когда по вечерам мы ходили навестить бабушку, она обычно встречала нас со сдержанной радостью, вся воплощение достоинства. Она пыталась не давать нам понять, как ей хочется, чтобы мы приходили чаще. Она заваривала нам травяной чай, который хранила в пакетике, который хранила в жестяной банке, которую хранила в пакетике побольше. Я сразу проникся к ней нежностью; а она, сидя в сумерках, может быть, видела во мне моего папу в детстве. Но я так и не отважился пощипать ее за отвисшую кожу.

Только когда атеросклероз явно дал о себе знать, Лидия согласилась переехать в дом престарелых. Без всякой шумихи, словно всего-навсего заняла место в очереди. Поначалу она была довольно бодра. Как и раньше, шутила и нахваливала страну. Мы с родителями и Диего изредка ее навещали. Поскольку дом престарелых находился за горо-дом, недалеко от дома дедушки Хасинто и бабушки Бланки, то мы заодно заезжали проведать и их.

Процесс старения становится для свидетелей неудобным зрелищем, чем-то вроде заразного будущего, к которому вплотную лучше не приближаться. Однако в доме престарелых у бабушки Лидии я не скучал. Мы с бабой болтали про погоду, про мою школу и ее медсестер. Или я болтался где-нибудь во дворе, где порой встречал других детей.

Точно не скажу, сколько времени прошло с того дня, когда прабабушка Лидия поселилась в доме престарелых, до того момента, когда она впервые меня не узнала. Отец, вдруг изменившись в лице, предложил мне пойти поиграть на улице. Сам он остался разговаривать с бабой, и все остальное вроде как шло своим чередом. То ли в следующий наш визит, то ли через один ее сапфировые глаза заволокло пеленой. Она едва реагировала на вопросы медперсонала. Теперь мы ездили в дом престарелых на такси, и с каждым разом счетчик безумно скакал. Цены безостановочно поднимались. Голова бабушки Лидии опускалась.

С тех пор, за исключением пары моментов, больше она никого не узнавала. Без ориентиров она терялась. Разговаривать не перестала, но разобрать сказанное было невозможно. Однако она продолжала каждое утро вставать с кровати, разрешала себя одеть и покорно спускалась во двор подышать воздухом, словно это была ее обязанность. И постоянно что-то неразборчиво бормотала. Медсестры перестали обращать внимание на ее бормотание. Сегодня мне думается, что, может быть, перед смертью прабабушка Лидия вновь стала иностранкой и прощалась с нами на литовском языке, которого никто не понимал.