В школе мы почти все как один восхищались Фернандесом. Он был силен и молчалив, а потому казался непобедимым. И поскольку никто к нему не лез, защищаться ему никогда не приходилось. Но что меня больше всего в нем поражало, так это то, что даже если Фернандес всю перемену играл в мяч или в машинки, его форма все равно оставалась в идеальном состоянии. Может, в том и заключался секрет его элегантности: он участвовал во всем, но умудрялся при этом не запачкаться и держать дистанцию.

Мне нравилось ездить к нему в гости в консервативный католический городок Лухан, в загородный дом с зеленым патио, черными собаками и сараем, где мы тайком курили (я, скорее, делал вид) или обменивались журналами на не совсем культурные темы. Фернандес, взобравшись на крышу сарая, частенько залезал в соседский сад и воровал апельсины. Я не решался лезть так высоко, и он, сидя на краю ограды, разделявшей два сада, со смехом кричал мне: Ссыкун! И спустя какое-то время возвращался с апельсинами для нас обоих.

Когда мы выбирались покататься на велосипеде, один садился на сиденье, а второй залезал сверху, пытаясь удержать равновесие. На обратном пути педали крутил Фернандес; казалось, он никогда не устает. Не припомню, чтобы хоть раз он признался, что ему страшно или что он не может сделать что-то, чего ему хочется.

История Фернандеса оборвалась как-то вечером, когда крыша сарая внезапно провалилась, и голова Фернандеса раскололась о цементный пол. Та самая крыша, куда ему запрещали лазить родители и куда лично я так и не рискнул забраться. Крыша, с которой высоченный и недостижимый Фернандес столько раз звал меня. Тогда я впервые столкнулся со смертью друга. И усвоил странный урок о том, что выживают слабейшие.

Во время прощальной церемонии, на которой присутствовала бóльшая часть школы, я не мог оторвать взгляда от лица, которое одновременно и было и не было лицом Фернандеса. Никак не получалось свыкнуться с тем, что он так похож на себя живого, а его прическа выглядит даже лучше обычного. Хотя раньше я никогда не видел труп вживую (можно ли видеть труп вживую?), я был уверен, что смерть радикально меняет черты умершего. Но Фернандес выглядел самим собой, будто бы просто спал каким-то странным блёклым сном. А что, если он проснется? услышал я шепот Толстого Сесарини. Тогда мы расскажем ему, чем тут занимались, ответил Ирибарне.