Детство — это такое место, где все мы распеваем одни и те же песни и помним наизусть одну и ту же рекламу. Точно не знаю, где именно было мое детство.

Авераме, Тальябуэ и Толстяк Сесарини воодушевленно вопили Los viejos vinagres группы Sumo: «Меня окружают старые хрены везде кругом!» Я полностью разделял это чувство, взрослые окружали нас, вечно все портили и так далее, и английское all around в песне отлично считывалось, но музыка Sumo была не в моем вкусе. Другие, как Ирибарне и Пас, предпочитали строки Sobredosis de T. V: «Выключи его, включи, я больше не могу так жить!» Меня забавляло, что телевизор сравнивают с наркотиком (хотя папа прямо-таки настаивал на этой идее), так что Soda Stereo мне нравились куда больше, но тоже не слишком. А Charly García и Redonditos de Ricota я полюбил уже тогда, когда мои друзья почти перестали их слушать. Сам не знаю почему, но мои вкусы никогда не попадали в тренд. Я не особо следил за так называемым отечественным роком: к моему удивлению, наши исполнители часто использовали вместо принятого в Аргентине местоимения vos экзотическое испанское tú, которое в будущем, после переезда, и я стану использовать каждый день.

Помимо классики, постоянно звучавшей у нас дома, я больше всего слушал вневременную и внепространственную музыку, такую как Beatles. Чуточку Pink Floyd, немножко King Crimson. Кое-кто из друзей посмеивался над моими устаревшими вкусами. Но благодаря этим группам я учил английский, неуклюже, песню за песней, угадывая формы неправильных глаголов. Потому что в школе нас учили вовсе не английскому, pas du tout![54] На первом уроке в класс решительно вошла женщина, с чем-то вроде парика на голове, и неожиданно выдала:

Bonjour, les enfants, faites attention! Si c’est la, c’est elle. Si c’est le, c’est il. Vous avez compris? Répétez, maintenant![55]

— Кто эта ненормальная? — зашептал мне Ирибарне.

Наша первая книга для чтения на французском называлась «Le ballon rouge», «Красный шар». На обложке какой-то мальчик с дурацким выражением лица держал воздушный шарик. В итоге мы выучили всю эту книгу наизусть. Каждый день — по часу французского. Каждый год — с новой преподавательницей. Aujourd’hui, c’est lundi. Aujourd’hui, c’est mardi[56]. Мы записывали дату каждый день в течение семи лет. Выучились сносному произношению. Научились понимать французский на слух. И фантазировать о мадам Нэнэ, чье настоящее имя так никогда и не узнали.

На уроках французского я смог наконец-то спеть хоть какую-то модную песню: привязчивую «Voyage Voyage» певицы Desireless. Крайне важно было не произнести «с» в «les hauteurs», ни за что на свете не склеить слова, как в «des idées». Если забудешь, можно завалить французский. Мадам Нэнэ заставила нас выучить текст песни, чтобы мы спели ее в конце учебного года. Она мгновенно и очаровательно выходила из себя, стоило только кому-то произнести запретную «с». Тогда она посылала нам предупреждающую улыбку и произносила очень-очень открытую «е», указывая на свой широко раскрытый рот.

В моем аргентинском детстве мы часто повторяли иностранные слова, не совсем понимая их значения. И не только на уроках французского. Читая субтитры в кино, мы, к ужасу английской фонетики, учились говорить, как Сталлоне; и даже кривили рот, как он. Ирибарне, Мизраи, Эмсани, Пас и я как-то вместе пошли в кино на очередной фильм со Сталлоне, ломающим руки, или Сталлоне, убивающим вьетнамцев, или Сталлоне, в энный раз выходящим на ринг. То была чистой воды эйфория: отцы отвели нас смотреть фильм и собирались вернуться, когда он кончится. Мы впятером пошли в Pumper Nic[57], пили пепси, ели кетчуп и кривили рты, говоря: мы будем свободны, damn it[58].

Мы всегда были хорошей колонией. На рынке Сан-Тельмо домохозяйки покупали стиральный порошок «Woolite», с академической точностью произнося первый слог, удлиняя его и превращая первый согласный в аскетичный апикально-альвеолярный: «булайт». На матчах в школьном дворе не было полузащитников — сплошные хавбеки. Никто никогда не оказывался вне игры, но частенько в офсайде. Арбитров не существовало: мы сами себе рефери. Мы были хорошей колонией, но не знаю, были ли мы хорошими учениками.

Что касается Beatles, я все еще отлично помню аргентинский вариант перевода диска «Please please me»[59] на невозможно правильном испанском: «Пожалуйста, я», ни больше ни меньше. И кем же, скажите, пожалуйста, был я, распевавший эти песни в последний школьный год?