Шел мой последний год в школе: той самой, которую основал Сармьенто. Финансовые магнаты играли со страной в кости. Альфонсин по-прежнему складывал ладони на общественных мероприятиях, но теперь соединял их где-то на уровне лица, словно отказывался смотреть в будущее. Мать по-прежнему посылала меня на рынок Сан-Тельмо, но теперь меня cнедало нетерпение другого рода.

На рынок я обычно входил с улицы Карлоса Кальво, потому что именно у того входа размещались стойки с журналами. Мне нравился чилийский «Кондорито», испанский «Мортадело и Филемон», аргентинские «Секс-юмор», «Исидоро» и «Паторусу», а также потрясающий «Международный шахматный журнал». Первые два были развлекательными, средством от скуки. «Секс-юмор» шел в коробку с мотоциклистом и служил другим целям. В школе мы обменивались номерами с Толстяком Сесарини. Национальную гордость — комиксы про неукротимого патагонца Паторусу (воплощение приземленного морализма и эссенциализма в духе Руссо) и неудержимого плейбоя Исидоро Каноньеса (происходит из семьи военных, архетипичный представитель высшего и худшего класса Буэнос-Айреса, одновременно уморительный и отвратительный тип) — я откладывал до поедания мороженого, купленного у Хосе-Луиса. Мы с моим другом-мороженщиком обсуждали партии из шахматного журнала, где вспыльчивый Каспаров противостоял вежливому Тимману, безжалостно громя его белыми, где терпеливый Карпов в опасной позиции защищался черными, где наш ветеран-гроссмейстер Оскар Панно оказывался в двух шагах от достойной ничьей с грозным Иванчуком.

Но костяшки продолжали падать, и банки загребали всё. Незадолго до того мы с родителями стояли на площади Мая в толпе среди тысяч человек и слушали заверения президента, что мятеж полковника Рико взят под контроль, что Розовый дом в добром здравии и розовеет пуще прежнего, так что ступайте себе с миром, аргентинцы. В тот раз отец не посадил меня к себе на плечи, а я уже начинал понимать слова песен, которые мы выкрикивали.

Прошло не так много времени с момента принятия Закона о надлежащем повиновении: те, кто надругался над Конституцией ради поддержания дисциплины, оказывались ни в чем не повинны. Прошло не так много времени с момента принятия Закона о конечной точке: те, кто надругался над правами человека исключительно из патриотизма, оказывались невиновны за сроком давности. И хотя буквально недавно полковник Сейнельдин совершил мятеж, Закон о всеобщем помиловании еще не был принят. Правительство подавило новое восстание, но теперь поставить шах могли откуда угодно. То, что устояло перед казармами, позже добьют рынки.

Цифры не сходились, покупка продуктов сделалась новым видом невроза. На мороженое оставалось все меньше сдачи; уже не разобрать, какой именно: то ли аустрали[53], то ли песо, то ли чего-то еще. На сотенных банкнотах краснел череп Сармьенто. У рыночных прилавков выстраивались целые очереди. Когда я долго ковырялся в поисках тележки, ленясь или отвлекаясь на журналы, из прохода доносился мамин усталый голос:

— Давай-ка поживее, а то цены вырастут.