Из всех детей, которых мои французские предки вырастили на новой земле, особое любопытство (то особое жгучее любопытство, с которым вспоминаешь тех, кого никогда не знал) у меня вызывает Жюльет. Моя прабабка Жюльет Пино оказалась в Аргентине в возрасте двух или трех лет и всю свою жизнь упрямо отказывалась говорить на французском языке, на котором пролепетала свои первые слова. Интересно, как долго ее детская память тайком переводила с одного языка на другой и когда впервые в ее сознании вместо солнца-soleil взошло испанское sol.

Однако, пройдя сепарацию от родного языка, от матери она так и не сепарировалась. И хотя Луиз-Бланш как могла противилась замужеству дочери, та отвела ей лучшую комнату в супружеском доме. Там овдовевшая прапрабабка провела в уединении свои последние годы, листая журналы и ненавидя зятя. «Но материнский инстинкт не подвел, — пишет бабушка Бланка, — Жюльет действительно оказалась несчастна в браке». Со свойственной ей сдержанностью бабушка Бланка ничего не уточняет про родительский брак.

Муж Жюльет, мой прадед Мартин Касаретто, с трудом поддается описанию. От насыщенной светотени его профиль оказывается скрыт от чужого взгляда. Нелюдимый общественник. Человек высоких взглядов и низменных привязанностей. Любитель гитары, частенько пропускавший все мимо ушей. Он основал библиотеку, проводил немереное количество общественных мероприятий, организовывал курсы грамотности и районные мастерские, составлял манифесты, без устали защищал рабочее движение. Прадед Мартин, пользовавшийся среди товарищей непререкаемым авторитетом, оставлял всякую борьбу за справедливость за порогом собственного дома, как это свойственно выдающимся личностям. Супруга Мартина принадлежала к классу, который он так активно защищал: с пяти лет Жюльет была вынуждена мыть лестницы и латать одежду. Однако каждый вечер прабабке приходилось мыть ноги мужу-социалисту. Ей запрещалось беспокоить супруга, когда тот располагался в гамаке в саду. Она готовила на него, на четверых детей, на старушку-мать, а также на какую-то бедную родственницу, которую Мартин вытащил из нищеты. Жюльет подавала им обед, а он под столом украдкой поглаживал бедро своей «кузины».

От малограмотной Жюльет бабушка Бланка унаследовала любовь к фортепиано, привычку презирать жалость к себе и умение сносить несчастья, словно непогоду. Несмотря на постоянную нехватку денег, Жюльет решила дать Бланке образование, достойное настоящей сеньориты, какой сама не могла стать. А может, она пыталась стать таковой через дочь. Жюльет, превосходная вышивальщица, шила дочери изящные шляпки, чтобы защитить ее кожу от солнца, и не позволяла той брать в руки швабру. Бланка обожала мать, как много лет спустя ее будет обожать внучка, моя тетя Диана. Та с восторгом размазывала тальк по бабкиному лицу, они играли в переодевания, крутились у зеркала и хохотали. Как знать, кого они там видели. Чем темнее становилось лицо ее супруга, тем больше талька накладывала Жюльет на свое.

Помимо работы в Конгрессе, где он завел дружбу с депутатом Альфредо Паласьосом и где ему как стенографисту выпала мучительная честь слово в слово увековечить некоторые из абсурднейших речей в истории страны, прадед Мартин также написал книгу «История рабочего движения в Аргентине». Судя по всему, то был первый систематический анализ рабочей и синдикалистской борьбы в стране. Дома у бабушки Бланки я видел два тома 1947 года издания; сомневаюсь, что их когда-либо переиздавали. На размытом снимке между переплетом и прологом неясно проступают черты Мартина. Его темные-темные, как-то грубо отброшенные назад волосы: расческе явно пришлось немало с ними побороться. Низкий широкий лоб, сдавленный возвышенными думами. Почти сросшиеся брови. Выступающие скулы. Нижняя губа, перехватывающая слово у верхней. Что-то индейское в чертах лица.

Индейские черты? У Касаретто? Увидев портрет прадеда Мартина, я попытался навести справки. Но те скудные данные, которые удалось выведать, не развеяли моих сомнений. Бланка почти не помнила мать Мартина и, судя по всему, не очень много знала о своем отце. Моя мама, родившаяся вскоре после его смерти, тоже ничего не сумела подсказать. В конце концов, проконсультировавшись с тетей Дианой, которой по праву перворожденной достались кое-какие смутные воспоминания о деде (а также фотография, на которой он еще больше похож на индейца), я узнал удивительную вещь.

За некоторое время до этого моя тетя Диана занялась изучением семейного древа. Судя по всему, ее поискам никто не придал особого значения или же придал ровно столько, чтобы поспешно обо всем забыть. Настоящая фамилия прадеда Мартина была вовсе не Касаретто, а Пассикот. Его отец, состоятельный господин французского происхождения, обрюхатил простую девушку со скромной фамилией Часаррета, как я понимаю, метиску индейско-баскских кровей. Из соображений престижа (а также, будем откровенны, по причинам этнического характера) семья прапрадеда ни в коем случае не потерпела бы свадьбу с кем-нибудь вроде прапрабабки Часарреты. Ребенка признали, но месье Пассикот поспешно заключил брак с женщиной своего круга. Вот почему Мартин отвергал фамилию отца, а по достижении совершеннолетия придумал себе другую, воссоздав материнскую фамилию на итальянский манер: Касаретто. Очередная выдуманная фамилия: возможно, эта традиция хорошо иллюстрирует нашу семейную склонность к выдумкам.

Если вкратце, в жилах у прадеда Мартина текла французская и баскская кровь, а также кровь индейцев пампы, и это не считая апокрифической итальянской. Как знать, не встреча ли противоположностей — прапрадедушки Пассикота и прапрабабушки Часарреты — послужила началом прадедовой борьбы и его внутренних противоречий. Причиной его активистского пыла и жажды занять уважаемое положения в обществе. Его стремления жениться на бедной француженке и презрения к ее происхождению. Борьбы за права рабочих и домашнего деспотизма. Прадеда, казалось, не волновал диабет жены, чья скудная диета состояла из хлеба с маслом и чудовищного количества вареной сгущенки. Часть зарплаты Мартина уходила на Социалистическую партию, а другая — на обновление роскошного гардероба. Щеголял он им не только в Конгрессе: он также был завсегдатаем вечеринок.

Во время первого срока Перона Мартину предложили небольшую должность в правительстве, что как раз совпало с выходом его труда о пролетарских движениях. Он отказался, разделив позицию товарищей, утверждавших, что перонизм, вместо пробуждения классового сознания и эмансипации народа, ведет к зависимости от правительства и выборному кумовству. Это утверждение передавалось последующим поколениям, которые не спешили ни опровергать эти тезисы, ни интересоваться их смешанным происхождением.

Вплоть до запоздалого примирения, к которому они пришли под конец жизни Мартина, бабушка Бланка недолюбливала отца, шепотом обвиняя его во всех страданиях, которые молча сносила ее мать и о которых мы никогда не узнаем. Последние свои месяцы ослабевшая Жюльет провела в доме у моих бабушки с дедушкой. Маленькой тете Диане пришлось делить с ней постель. Каждое утро, открыв глаза, тетя разглядывала необъятный прабабкин варикоз, изучая его дорожную карту. Незадолго до смерти Жюльет позволила себе одно из немногих роскошеств за всю жизнь: послала в жопу священника, который пришел к ней с уговорами собороваться. Хотел бы я знать, чувствовала ли она в тот антиклерикальный момент, что в некоторой степени воскрешает образ своего отца, скульптора из Буржа. Овдовевший прадед переехал с любовницей в новый дом. Законную супругу он пережил меньше чем на год.

Прадед Мартин, кем только ты ни был. Кого именно стоит помнить? Зная о твоей жизни так много, я не могу тобой восхищаться: безвестная вышивка Жюльет не идет из памяти. Но помню я и о твоем друге Альфредо Паласьосе, уважавшем Эвиту куда больше, чем ее мужа. Он стал первым социалистическим депутатом, заговорившим в конгрессе — это ты не записал, прадедушка? — о неравенстве женщин и их праве голоса. В конце концов, за это и боролись Алисия Моро, Каролина Муссилли и многие другие женщины с фамилиями, похожими на твою.

Знаешь, музыкантов и художников в нашей семье немало. Музыка и картины — вот наша память. Но никто не работал со словом. Я думал, я один такой, прадедушка Мартин, до тех пор, пока не обнаружил твои юношеские стихи. Помню по меньшей мере одно стихотворение, подписанное твоим именем. Не уверен, публиковался ли где-нибудь тот сборник с невинным названием «Юношеский пыл». Но такая возможность — тоже часть истории.

Дедушка, в твоих гражданских стихах «Песнь Сармьенто» немало мусора. Четверостишия до трогательного усердны. Однако, на мой взгляд, с нравственными эпитетами ты переборщил, и, если честно, вся ода кажется несколько затянутой. Но встречаются и прелестные находки, авторские метафоры. В одной из строф, кажется, ты делаешь аллюзии на национальный гимн, это называется интертекстуальность, как тебе такое? В другой — ловко переписываешь известное танго. Есть и забавные рифмы, а твой безупречный одиннадцатисложник — признак искушенного читателя (должно быть, в то время ты зачитывался Рубеном Дарио?), мечтавшего быть поэтом. Прости мне такую откровенность. В конце концов, мы ведь семья.