Мама казалась встревоженной. Причин я не понимал. Я дал ей почитать рассказ, на который потратил множество часов, тщательно записал его в разлинованной тетрадке, а потом перепечатал двумя пальцами на нашей печатной машинке. Сюжет был незамысловат: некий парень расчленяет подружек и собирает из них пазл-изображение умершей матери.

Испуганная и смущенная мама признавалась друзьям, что в последнее время ее сынишка явно оживился, но теперь он заделался автором ужастиков типа «На помощь!» (мужчина становится жертвой осадивших его соседей-пироманов, обращается за помощью и утешением к своей бабуле, а та, выслушав внука, с жестокой усмешкой подносит ко рту спичку); «Рыбка» (мужчина, одержимый взглядами животных, мстит своей рыбке, спуская ее в унитаз, в то время как его собственный дом заполняет вязкая жидкость); «То самое слово» (знаменитая поэтесса страдает от творческого кризиса, потому что не способна написать слово «смерть», а потом родные обнаруживают странные пропуски в ее завещании); «Он» (шизофреник пишет отчаянно мопассановское письмо лучшему другу, моля о помощи, поскольку стал жертвой своего второго «я», и то беспрестанно его терзает, но стоит закончить письмо, как второе «я» рвет это письмо, седьмой раз по счету, раньше, чем герой, на мгновение вернувший себе контроль, успевает спуститься в подвал заточить топор); «Удвоенные убийцы» (по-борхесовски отвратительные зеркала, хоть и куда менее изощренные, бесконечно умножают героя, который пытается сбежать, поняв, что его отражения ожили и теперь совершают преступления, но однажды он узнает, как приятно причинять боль ближнему, и тогда превращается в собственное отражение); и прочие убогие рассказы, постепенно набиравшие кровожадность.

Только одному взрослому такие рассказы совершенно неожиданно пришлись по вкусу: бабушке Дорите. Понятно, что подобные страшилки нравились моим школьным товарищам, а у Ворона, хоть он и старался выглядеть невозмутимым, сбивалось дыхание, когда я зачитывал их ему по телефону. Но меня искренне изумляло, как бабушка Дорита медленно и устало плетется к дивану, падает на него и, нацепив очки, внимательно изучает страница за страницей то, что я ей приносил.

Бабушка! Зачем ты, желавшая быть дамой из высшего общества и читавшая классиков, тратила время на эти бредни? Зачем подчеркивала сомнительные фразы, вычеркивала прилагательные, спорила со мной о концовке, обсуждала кого-нибудь из персонажей. Дорита, моя бабушка-романистка, любопытная болтушка: я никогда не смогу отблагодарить тебя как следует.

Но я помню кое-что, о чем мы, привыкшие задвигать подальше женщин твоей эпохи, то и дело забываем. Что ты, в своей молодости, куда не дотянуться, перевела на испанский Шолом-Алейхема и Ицхока-Лейбуша Переца. У меня хранится экземпляр последнего — «Наследство и другие рассказы», вышедший в Буэнос-Айресе в 1947 году. Тогда ты была моложе меня нынешнего, пишущего эти строки. Рассказ, который мне нравится больше всего, называется «Повторная инаугурация виселицы» и начинается так: «В одной стране, как это обыкновенно бывает, жили обыкновенные люди, не всецело хорошие и набожные, но и не совсем плохие; один похуже, другой получше, в зависимости от человека и эпохи». Эти строки хорошо описывают демографическую ситуацию в любой стране.

Как-то раз я с изумлением обнаружил в потаенном углу библиотеки три или четыре книги, переведенные тобой с идиша. И спросил, почему раньше никогда их не видел. Ты медленно подошла, двигаясь словно по инерции. И сказала, что сама позабыла об их существовании. На той полке, бабуль, хранятся забытые достижения целых поколений бабушек, считавших, что не делают ничего особенного.

Выслушав мою обеспокоенную маму, доктор Фрейдемберг рассказала ей об импульсах, катарсисах, течениях. И заключила, что подобные жуткие фантазии с большой долей вероятности служат гарантией, что в реальной жизни ее сын и мухи не обидит. К тому же, возмущался я, мама все время запоминает самые кровожадные тексты. А как же шпионский романчик «Тайный агент в поисках планов» или идиллические «Неожиданные лесные приключения»? Все свои бредовые опусы и палимпсесты[52] я хранил в папке с отделениями. Разумеется, там имелись разделы ужасов и научной фантастики. А также раздел, торжественно обозначенный «Драмой». А также один, названный «Сатирой» (я как раз открыл для себя это слово), состоявший из гротескных анекдотов и замысловатых словесных игр, позаимствованных у поэта-авангардиста Оливерио Хирондо. И еще один раздел с незабываемо незапоминающимися стихами.

Почти все мои стихотворения принадлежали периоду с 88-го по 89-й год. Помимо экстравагантной оды пицце, я также припоминаю стихотворение, неуклюже претендующее на роль аргентинской версии битловской песни «Lucy in the Sky with Diamonds». Я настрочил его, когда пало правительство Альфонсина, на которое моя семья возлагала огромные надежды, и начиналось оно приглашением маловероятному читателю, охваченному печалью, перенестись в обитель грез. Те края были щедры на «смешливые звезды», «игривые облака» и бесчисленное множество безвкусиц. Стены, потолки и пол были из стекла. А еще имелись «восковые правители, / что оплавятся, если с делом не справятся». Судя по всему, даже ребенок не мог в своих мечтах оторваться от происходившего в стране.