Леонардо — не единственный мой дедушка-денди. Был еще и Качо, брат бабушки Дориты. Качо, неудобный призрак. После смерти Качо родственники обычно старались о нем не говорить или же просто вздыхали: бедный, бедный Качо. Такой молодой, вся беда от нервов. Заботливое сочувствие и безжалостная дистанция одновременно. Как и в его детстве: бедняга, он такой нервный, не трогайте его, оставьте в покое, твердили все хором. Так что Качито, окруженный всеобщей нервозностью по поводу его нервов, никогда полностью не принадлежал нашему миру.

Мой двоюродный дед перешел в газообразное состояние. «Качо не умер. Он просто испарился, — сказал мне кто-то однажды. — Есть люди, которые не оставляют после себя реальный след и какую-то материальную и осязаемую память, а кажутся выдуманными персонажами». Его решительно темный отпечаток заметнее всего проступает в посмертных реакциях, в том, как реагируют на его имя другие люди, а не в конкретных воспоминаниях, где Качо принадлежала бы главная роль. «Но в то же время ты ощущаешь какую-то вину из-за этой пустоты, словно, сам того не желая, становишься соучастником забвения». Вот зачем я это пишу: найти для Качо физическую оболочку. Чтобы его неуловимый изящный силуэт обрел плотность, пока, посвистывая, прогуливается по центру города.

Младшего сына прабабушки Сары и прадеда Хонаса звали Оскар Ковенски. Ему нравилось, когда, кроме Качо, его называли Океем, в соответствие с забавными инициалами О. К. У Качо с Делией было двое сыновей, Уго и Мартин. Глаза Качо, вечно находившегося на грани панической атаки, разгорались от любого спора, и чем сильнее он болел, тем яростнее спорил. Он обладал звучным низким голосом, придававшим его словам некую весомость, стоило ему только заговорить. Даже ругался он на своих собеседников так эстетично, словно и в гневе не забывал, что на него смотрят. Раздваиваться в момент аффекта, отрываться от самого себя: разве не так превращаются в призраков?

Двоюродный дедушка Качо разрывался между частыми вспышками гнева, а также шутками и изобретательными выходками, к которым явно имел талант. Возможно, за его быстрым умом и переменчивым настроением прятался страх остаться незамеченным. Хоть по профессии Качо был промышленным инженером, сам он почитал себя предпринимателем. Он даже управлял какое-то время небольшим алюминиевым заводом, но то ли подельник надул его, то ли сам Качо невыгодно продал тому свою долю в пик финансового кризиса, то ли все сразу. Однако где-то на горизонте ему постоянно мерещилось какое-нибудь большое дело. Дед был из тех, кто хоронит страхи в гробнице из более или менее нереализуемых планов. Парадоксально, но только это и спасает от полного краха.

И хотя Качо частенько ходил по врачам, шурина своего жаловал не особо. Точно так же, как Леонардо ругался с Хасинто, обвиняя того в конформизме, Качо был невысокого мнения о самоотверженном и трудолюбивом Марио, критикуя того за излишнюю покладистость. По словам Окея, дедушке Марио недоставало «свинга». С бабушкой Доритой они вели один и тот же нескончаемый спор, начатый еще в детстве. С моим отцом, хоть об особой любви речи не шло, вполне находили общий язык: их объединяла страсть к музыке. Меломан-энтузиаст Качо коллекционировал пластинки с классикой и джазом. Какое-то время он пел в хоре и, хоть и не умел читать ноты, мог воспроизвести на слух любую услышанную мелодию. Воспользовавшись этим даром, он даже поучаствовал в телевизионном конкурсе, где участники должны угадать мелодию с первой ноты. Никто уже не помнит, выиграл он тогда или нет.

Дедушка Качо регулярно объявлял, что остался на мели. Сообщал он об этом с некоторым бахвальством, словно разорившийся принц, вынужденный проживать остатки наследства. Тем не менее его коллекция пластинок не переставала расти и достигла каких-то невероятных масштабов. «Есть вещи, дорогие мои, — частенько приговаривал он, приглаживая рубашку, — от которых нельзя отказываться ни при каких обстоятельствах».

Нельзя сказать, что Качо-отец обладал матерью всех добродетелей — смирением. Его сыновья Уго и Мартин росли под грузом обязательств быть вундеркиндами. Качо резко осаживал их всякий раз, когда те упрямились. Стоило сыновьям не послушаться с первого раза, Качо сердито замолкал, закрывался в комнате и слушал музыку. Когда моя двоюродная бабушка Делия вновь вышла замуж, дети мигом приняли Маурисио как отца или как его добродушную версию. Если Уго спрашивали, к кому он идет, он бесхитростно отвечал: я иду к папе от мамы с папой.

Качо одновременно был и не был отцом своих сыновей, как был и не был тем человеком, каким мечтал быть. В каком-то смысле дед Окей словно проживал вступление к будущей призрачной жизни. Память, которую он оставил сыновьям, тоже подтверждает это нематериальное присутствие: «Папа приходит ко мне во сне», — как-то раз сказал мне Мартин. В случае с Качо эти сновидческие встречи, сами по себе явление нередкое, кажутся чем-то вроде предзнаменования в ретроспективе, будто призрачность Качо началась еще до его смерти. В этом словно и заключалось умение Качо убеждать, та легкость, с которой он умело соблазнял с безопасного расстояния. «Папа приходит ко мне во сне», — говорил мне Мартин, и денди Качо проникал в любое окно, как в дом своей первой супруги — до тех пор, пока кто-то (может, он сам) не позакрывал в его доме все окна.

Первый его брак продержался чуть больше десяти лет. Было несложно предположить, что рано или поздно все кончится разрывом, что и случилось ровно тогда, когда призрачный президент Гидо поставил генерала Онганиа во главе армии, будущий король Испании Хуан Карлос вознамерился связать себя фиктивно-нерушимыми узами брака с Софией Греческой, а Мэрилин Монро переборщила с барбитуратами или с Кеннеди. Возможно, дети Качо нередко становились свидетелями криков, драк и слез. А может, и нет: может, горести разъедали их безвучно, как язва. Когда бабушка Делия вышла замуж во второй раз, за Маурисио, режиссера документальных фильмов о танго, Качо ненадолго испарился из города.

Вернувшись, двоюродный дед какое-то время работал рекламщиком на мендосских винодельнях. Делал для них этикетки и плакаты. Как всегда, он воспринимал это лишь как временный заработок, пока не представится возможность, достойная его амбиций. Качо никогда не любил говорить о нынешней работе, вместо этого предпочитая обсуждать будущую. В тот самый день, когда тете Сильвии исполнилось пятнадцать лет, а в Далласе изрешетили машину Кеннеди, Качо попал в аварию по дороге в Мендосу. Дедушка Марио смог найти скорую, привез пострадавшего домой и установил для него кровать в комнате моего отца. Качо прожил у них целый год. Сожительство оказалось непростым: чары Окея куда эффективнее разили на расстоянии. Отец пробовал возмущаться, что его лишили комнаты. Бедняга Качо, оставь ты его в покое, причитала бабушка Дорита.

Оправившись от последствий аварии, Качо снял крохотную квартирку в Палермо, поблизости от площади Италии. Он слишком много ругался с Доритой, все чаще возникали разногласия с Марио, а в довершение всего домашние, казалось, как один были без ума от самозванца Маурисио. Пришло время убраться подальше, сменить обстановку. А на такое мой двоюродный дед был мастак.

Постепенно он все реже выходил на связь с семьей, пока окончательно не превратился в тень, о которой упоминали с осторожностью. Его авторитет проявлялся лишь в том, что все кругом упорно старались избегать его имени.

Впоследствии стало известно, что он завел отношения с разведенной наследницей какого-то серьезного банкира, заставлявшей называть себя Чикита[47]. Безупречно блондинистая Чикита преподавала гимнастику и всегда ходила с прямой спиной. Хотя отношения с нашей семьей у нее были натянутые, она позволила моему отцу пользоваться великолепным роялем, стоявшим у них дома. Кроме того, Чикита владела искусством массажа и не раз предлагала ему походить босиком по его спине.

Вскоре Качо перебрался в зажиточный Бельграно, на улицу Пампа, в роскошную квартиру спутницы, где та проживала с тремя дочерьми. Он стал носить шелковые галстуки и обувь из экзотической кожи, заказывать костюмы в ателье. Движения его сделались чуть ли не танцующими. Всякий, кто знавал Качо в те времена, мог бы предположить, что он проводит все свое время либо в компании управленцев, либо среди модистов. Несколько лет семейная жизнь шла как по маслу. Качо пополнил коллекцию дисков и открыл собственный офис. Он привык посещать рестораны, где на его имя всегда был забронирован столик. Знакомился с бизнесменами, каким сам всегда мечтал быть. Покупал импортные подарки Уго и Мартину. Улыбался, как никогда прежде, оживляя своим присутствием любую встречу, искрометно шутил. Его остроты, казалось, достигали апогея, и только скептически настроенный собеседник мог заметить, с какой тревогой, чуть ли не в панике, Качо их подыскивал, словно стремясь сбежать со сцены, отплясывая степ. И в этом танце двоюродный дед Окей, казалось, убеждал себя, что все у него прекрасно, дом большой, сыновья растут здоровыми, язва под контролем, а он женат на богатой и влюбленной женщине. Это его новая жизнь. Параллельный мир.

Сложно сказать, что спровоцировало его последний депрессивный эпизод. Может быть, какая-нибудь оплошность в работе поколебала его авторитет, или брак с Чикитой разладился, или же проблема заключалась всего-навсего в его характере. Он запоздало решил учиться сольфеджио у моего отца, но терпения (вопрос, у кого именно?) хватило только на несколько занятий. Голос Качо становился все глуше, а от привычки направлять разговор он ушел в молчаливый протест. Да еще случилось обострение язвы. Как сильно он страдал? Представляю эту боль как жгучую невыносимость. Тогда же он подал сигнал: стал вновь захаживать в гости к Дорите. Они по-прежнему много спорили, но без былого энтузиазма. А затем пошли новые приступы и осмотры. Операционный стол. Даже не успев толком состариться, изношенный организм Качо не выдержал анестезии.

В день похорон отца Мартин проходил медицинский осмотр в воинской части. До кладбища он добирался на такси. Оставалось всего несколько месяцев до военного переворота 76-го года.

Я прекрасно отдаю себе отчет, дедушка-незнакомец, каких трудов мне стоило тебя вообразить. Не из-за твоей призрачности и не из-за молчания знавших тебя людей. Просто я подозреваю, что куда оправданнее, ну или реалистичнее, рассказывать из любви. Любой персонаж, рассказанный с близкого расстояния, задыхается. А издалека — становится пустым.

Позволь привести пример: грубо подавляя злость маленького Мартина и затыкая его, когда тот слишком увлеченно спорил, не пытался ли ты таким образом уберечь его? Уберечь от той боли, от той жгучей невыносимости, которую он унаследовал от тебя и которую ты в нем узнавал?

Для создания портрета конечный результат куда важнее ракурса. Вот почему, двоюродный дедушка Качо, я не могу теперь тебя хоть сколько-нибудь не любить. Потому что, так или иначе, рассказывая о чем-то, начинаешь любить то, о чем рассказываешь. Я бы даже рискнул добавить, что без подобного перевоплощения все написанное — просто ложь. Истинная ложь.