На проспекте Индепенденсиа, между улицами Дефенса и Боливар, располагалась лавочка мороженого «Паццо Тельмо». В лавку заглядывали и наши соседи. Встречая там меня, они просили передать привет родителям, а я ужасно смущался, потому что заходил туда потратить часть сдачи.

Хосе-Луис, мороженщик, научил меня накладывать мороженое в рожок и лучше играть в шахматы. Мы часами напролет болтали в подвале, пока он готовил смеси для мороженого. Поскольку Хосе-Луис с лихвой возмещал то, что я успевал съесть, тамошнее мороженое казалось мне бесконечным. Моим любимым сочетанием был грейпфрут с фирменным шоколадом; только в редких случаях я готов был променять его на шербет из сабайона[46]. Помню, как входил в лавку в шортах и футболке. Гордо рассекая очередь и ловя на себе подозрительные взгляды покупателей, я протискивался через проход в прилавке. Спустившись по ступенькам, я обнаруживал Хосе-Луиса либо над ведрами с ингредиентами, либо с очередной шахматной книгой, либо потягивающим мате. Не припомню, чтобы хоть раз видел его за другим занятием, кроме мороженого, шахмат или мате.

От Хосе-Луиса я узнал, что, как только разыгран дебют и сделан первый ход, шахматную партию выигрывают (если только не допущена серьезная ошибка) скромные, трудолюбивые пешки. Поначалу я яростно сопротивлялся этой смиренной идее. В детстве хочется выигрывать с помощью вездесущей ярости королевы, за счет прямолинейного натиска ладьи, ну или как минимум стремительной стрелы слона. Мороженщик развеял мои заблуждения. А еще он стал вторым человеком, после Ди Гримальди, которому удалось заставить меня помолчать пару часов. Время от времени Хосе-Луис отрывал взгляд от доски, коварно усмехался и говорил мне: «Ну что, горемыка?» От его немногословного вызова я испытывал смесь восхитительных чувств: мороз по коже и наслаждение, помело и домашний шоколад.

Хосе-Луис ломано изъяснялся на английском и итальянском, выдумывал великолепные истории, а главное, казался знатоком жизни. Он рано ушел из дома, ему пришлось бросить учебу. Он работал с двенадцати лет — как раз столько тогда было мне. Он, еще молодой, казался изъеденным какой-то преждевременной тоской. У него были легкие волнистые волосы, начинавшие выпадать. Заостренные черты лица. Изящный нос, которому я завидовал. Круги под глазами, выглядевшие нарисованными, и брови, напоминавшие мефистофелевские. Стремительная улыбка, позволявшая незаметно добавить ложечку горечи или насмешки. Мокко или лимон. Помимо его брата, который тоже работал в лавке и тягал штангу, я не слышал, чтобы у Хосе-Луиса имелись другие родственники.

Горстка случайных людей в итоге становится нашей семьей. Люди, которые появляются и исчезают из повествования. В том числе случайные встречные. Мог ли мороженщик представить, как мне будет его недоставать? Я никогда не забуду твое лицо, Хосе-Луис Мартинес. Мы все еще должны обняться по-мужски.