Существует ли более трагичный пример верно-сти, чем верность вечным клятвам? Мой двоюродный дед Леонардо навсегда сохранил верность своему образу. Леонардо Касаретто, денди из Лануса. Опасно-обаятельный, виновато-ласковый. Соблазнитель с окраины. Он щеголял розовыми рубашками, тоненькими, почти под ноль сбритыми усами и носил большой перстень с рубином. Он двигался изящно, убедительно изображая спокойствие, но одновременно с тем несколько нервно, слегка таясь, как беглец. Он жил обещаниями и выживал извинениями.

С природной живостью деда Леонардо не вязались ни размеренность, ни постоянство. Он был еще совсем юн, а все кругом уже рассуждали о его блестящем потенциале. Вот это характер, да поглядите только, как парень хорош собой. А Дед Леонардо так и не окончил юридический факультет. Этот Лео чего-то да добьется, подождите, вот сами все увидите. Однако не было в семье человека, который хоть раз не разочаровался бы в нем. И все же никому не удавалось устоять перед радужной улыбкой Леонардо. При виде его ямочек об остальном все забывали.

Все, кроме моего дедушки Хасинто. Может, из ревности, но он всегда оставался суров и непреклонен в своем отношении к Леонардо и сразу предрек, что шурин окажется на дне. Этот парень плохо кончит, твердил Хасинто перед каждой встречей. Блистательный ланусский денди появлялся в дверях, раздавая племянницам поцелуи налево и направо. Мама и тетя Диана вдыхали пьянящий запах его одеколона. Бабушка Бланка нерешительно косилась на супруга и бежала обнять брата. Ну ты и красотка, Бланкита, приветствовал он ее, жалко только, что замужем! И они хохотали. Хасинто качал головой. Как дела, шурин, чего такой кислый, пожимал Леонардо каменную руку Хасинто.

В Западном Ланусе, где жил мой двоюродный дед, домишки были низенькие, и солнце оседало прямо на глинистые улицы. В Восточном Ланусе трамваи сонно потягивались на брусчатке. Мама жила на востоке, ближе к центру. Временами они с братьями и сестрами бегали на западную сторону ловить лягушек, как раз недалеко от того места, где проживал дядя Леонардо с супругой. Когда Леонардо не ночевал дома, Нормита рыдала навзрыд и обкусывала ногти до мяса. Она обнимала детей, велела им не волноваться, а сама тем временем думала, как бы уйти от мужа. Распахивала дверцы шкафа, осматривала полки, обтянутые целлофаном, и мысленно повторяла, что довольно натерпелась. Утром следующего дня Леонардо вновь объявлялся на пороге, сияющий, полный раскаяния и новых идей. Вместе с ногтями Нормита глотала и свою гордость.

Полиглот, хоть и по слухам, меломан ma non troppo[44], двоюродный дед Леонардо также обожал модное французское кино. Как-то раз, в воскресенье за семейным обедом, у них с Хасинто разгорелся спор. Оба только что посмотрели «Счастье» Аньес Варда, но казалось, что они обсуждают два совершенно разных фильма. Сначала спорщики разговаривали свысока, с непроницаемыми лицами, делая вид, что готовы уступить друг другу. Но мало-помалу оба распалились. Саундтреком к фильму был утонченный моцартовский квинтет для кларнета, а сама история начиналась с адюльтера и заканчивалась двоебрачием по согласию. Леонардо с наслаждением пересказывал некоторые сцены. Хасинто возмущенно качал головой.

— Ты даже не понимаешь, чего добивается этот фильм!

— Революции, Хасинто! Жизни вне буржуазных установок!

— Торжества непристойности и разврата — вот чего. И оставь ты в покое пролетариат, бога ради.

— Ты уж меня, Хасинто, извини, но для тебя все разврат, кроме нашей унылой рутины.

— И все эти ваши враки про капитал тоже сплошной разврат! Ты вот корчишь из себя умника, а сам в упор не замечаешь, что этот фильм втирает тебе сексуальную свободу в обмен на классовое молчание?

— Да какое втирает! Это призыв к отказу от потребления. Он предлагает поставить под сомнение классическую семейную модель. По мне, так отличный пример, о чем тут говорить. Мы возмущаемся чисто из лицемерия.

— А ты не задумывался, хотя, чего уж там, ведь это такие мелочи, за счет чего живет этот плейбой, когда наконец обретает счастье? Сначала он плотник, а потом? Куда девается его работа? Что, вот так легко обрести свободу? Достаточно просто захотеть? А нам всем, кто встает каждый день в шесть утра, чтобы прокормить семью, нам что, просто не хватает решимости? Да будет тебе, не позволяй себя одурачить!

— Зашоренный ты человек, Хасинто. Тебе бы не помешало немного дерзости.

— Возможно, Леонардо. А тебе не помешало бы немного моральных принципов.

— Речь о фильмах, а не о морали! Ты просто помешался на нравоучениях.

— Я и говорю о фильмах. А этот фильм — мусор, и только, с начала и до конца.

— Да ты серьезно? Тебе и музыка не по душе? Ты ведь у нас мастер игры на скрипке. И что, даже не признаешь, что музыка великолепна?

— Давай-ка лучше сменим тему, Леонардо.

— Не понимаю я тебя, Хасинто. Такой квинтет!

— Для тебя музыка всего лишь развлечение.

— Такой красивый квинтет! Ты же музыкант, Хасинто. Я тебе прямо поражаюсь.

— Да замолчишь ты или нет, черт подери! У нас дома имя Моцарта упоминается в других случаях. Бедняга, его же просто использовали!

Двоюродный дед Леонардо вечно находился в шаге от того момента, когда главное дело его жизни увенчается успехом. Счет всегда шел на часы, дни, недели. Обычно он брал деньги в долг на короткий срок. Раздавал векселя, как рождественские открытки. В случае нужды Леонардо начищал до блеска улыбку, оттачивал ямочки и шел к бабушке с дедушкой, прихватив букет для Бланки и игрушки для ее маленьких принцесс. Как-то раз бабушка Бланка заступилась за брата, и Хасинто, поколебавшись, согласился выступить его гарантом. Леонардо обещал ему мгновенные дивиденды. Пуф, такое выгодное дельце. Он не пожалеет.

Последовавший за тем провал переполнил чашу терпения деда Хасинто, так что в течение восьми лет Леонардо больше не появлялся на пороге их дома. А Бланке, чья любовь к мужу зиждилась на послушании, запретили какое-то время общаться с братом. Постепенно дед Леонардо утратил связь с остальными членами семьи: наверное, гарантов у него нашлось немало. Рассказывали, что иногда жалюзи в доме в Западном Ланусе вдруг опускались, свет гас, сам Леонардо исчезал, а какие-то неизвестные принимались колотить в дверь и требовать его в довольно грубых выражениях. Бабушка Бланка ужасно переживала, но мужу рассказывать боялась. Оставшись дома одна, она ждала, пока в кастрюле закипит вода или когда высохнет вымытый пол, набирала Нормиту, и женщины шепотом переговаривались.

До тех пор, пока Леонардо в очередной раз не возвращался, помятый, с перекошенной улыбкой, соседям оставалось лишь строить догадки. Некоторые предполагали, что он скрывается от игорных долгов. Другие считали, что угодил в каталажку. Самые мнительные подозревали самоубийство. А мифоманам нравилось воображать его где-нибудь в далеком заграничном городе, с идеально подстриженными усами и в безупречно выглаженной розовой рубашке, позабывшим всякие заботы в компании нескольких женщин, пока на фоне играет изящный моцартовский квинтет. А я вас уверяю, что ничем хорошим это не кончится, повторял Хасинто, поднимая взгляд от газеты.

Моя мать была подростком, когда Бланка и Леонардо встретились вновь. Воссоединение брата с сестрой произошло в Западном Ланусе. Дедушка Хасинто, в конце концов поддавшись на уговоры дочерей, дал свое позволение, но сам не поехал. Было решено периодически устраивать семейные обеды, в которых Хасинто со временем стал принимать участие. Кто-то даже припоминает, что за тем последовали новые соблазнительные предложения и очередные займы.

Холодным весенним утром, где-то в середине семидесятых, как раз незадолго до моего рождения, тело Леонардо обнаружили в багажнике бесхозного автомобиля. О нем уже давно не было ни слуху ни духу: Нормита сгрызла все ногти под корень. Услышав новость, дедушка Хасинто не произнес ни слова. Он лишь задумчиво помолчал и убрал с книжной полки улыбающуюся фотографию, которую поставила Бланка.

Нормита горько оплакивала мужа, хотя не так долго, как сама того ожидала. Никто из домашних не смог мне поведать, чем закончилась та история. В конце концов, видимо, все посчитали, что расследование и выяснение деталей вряд ли изменят фатальность ситуации. Как знать, может, перед тем, как его скрюченное тело оказалось в багажнике на пустыре, Леонардо собирался наконец выполнить все данные некогда обещания.

Никто не смог — или не захотел — делиться со мной подробностями. И только спустя много лет тетя Диана походя обронила факт, которого я прежде никогда не слышал: оказывается, Леонардо всю свою жизнь боролся за социалистические идеи, а в последние годы взгляды его сделались еще радикальнее, и он примкнул к Социалистической рабочей партии, по идеологии близкой к троцкизму. Почему-то, когда речь заходила о Леонардо, про это не говорили: в семейных преданиях он прослыл денди, а не политическим активистом. Куда охотнее ему простили бы мошеннические махинации или даже связь с мафией, чем революционную деятельность.

Под конец разговора, не выдержав лавину моих вопросов, тетя Диана шепотом добавила: «Ну, вообще-то, поговаривали, что во всем виноват Тройной А[45]». Эта военизированная группировка, осуществлявшая государственный террор, убила более тысячи человек в период между 1973 и 1976 годом.

Тогда я снова задумался о жизни Леонардо. Перебрал в памяти все черты и привычки этого персонажа. Задумался о его бесконечных займах и долгах. О загадочных тратах, которые постоянно списывали на неудавшийся бизнес, любовь к хорошей одежде и хорошему алкоголю, на вероятную игроманию. О внезапных ночных исчезновениях, когда он без предупреждения по многу дней не появлялся дома, и все в глубине души предпочитали оправдывать это бесстыдными изменами. О тех ночах, когда опускались жалюзи на окнах, а свет внезапно гас. О неизвестных, которые колотили в дверь. И мне подумалось, что, какой бы ни была правдивая история моего двоюродного деда, тот факт, что никто не задает вопросов, свидетельствует не столько о загадочности отдельной человеческой судьбы, сколько о глухом коллективном молчании.